home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



12

Чиен-Цу открыл глаза. Горы торчали вокруг, словно копья богов, высокие и грозные. Ледяной ветер свистал в скалах. Оши съежился у костерка, весь синий от холода. Чиен содрогнулся.

— Она мертва, — сказал он, представляя себе Май-Син такой, как видел ее в последний раз, — счастливой, сияющей, в горящем на солнце платье из желтого шелка.

— Вы, как всегда, оказались правы, господин, — ответил Оши.

— Я надеялся, что ошибаюсь. Пойдем поищем какую-нибудь пещеру.

Оши не хотелось уходить от тепла, каким бы слабым оно ни было, но он поднялся без единой жалобы, и они повели коней по извилистой горной тропе. На этой высоте не росли деревья, лишь порой попадался чахлый, засыпанный снегом куст. Горы поднимались отвесно справа и слева, и не было видно ни пещеры, ни какого-либо другого укрытия. Оши был убежден, что здесь им и конец. Последний раз они ели три дня назад — да и тогда это был тощий, жилистый заяц, сраженный стрелой Чиена.

Они поднимались все выше. Чиен не чувствовал холода, заслоняясь от него мыслями о прекрасной Май-Син. Он обшарил всю страну в поисках ее души, вслушиваясь, не прозвучит ли ее нежная мелодия.

Теперь его снедала тоска, холодившая сердце пуще горного ветра.

Тропа вывела их в узкую долину и снова пошла вверх. Некоторое время они ехали верхом, но сидеть в седле было слишком холодно, и они вновь спешились. Оши, споткнувшись, упал, и Чиен оглянулся.

— Что, старина, устал?

— Немного, мой господин.

Чиен никак не мог отучить слугу величать его «господином» и давно махнул на это рукой.

Обогнув поворот, они увидели, что на камне сидит, поджав ноги, какой-то старик. На вид он был невероятно древний — казалось, что его лицо выветрилось, словно песчаник. Весь его наряд составляли набедренная повязка из светлой кожи и ожерелье из человеческих зубов. Тело иссохло, и кости торчали под кожей словно ножи. На костлявых плечах лежал снег.

— Добрый вечер, отец, — с поклоном сказал Чиен. Старик поднял глаза, и Чиен содрогнулся, встретив его взгляд. Глаза старца были чернее ночи и полны древней, холодной злобы. Он улыбнулся, показав остатки почерневших зубов, и прошелестел, словно ветер, дующий между могильных камней:

— Май-Син прогневила Джунгир-хана. Он отдал ее своим Волкам, и она, не стерпев такого позора, вскрыла себе горло серебряными ножницами. Это случилось всего лишь через месяц после ее приезда.

Желудок Чиена сжался в узел, но он не подал виду.

— Для начала можно было бы ограничиться простым «добрый вечер», отец. Но благодарю тебя за эти сведения.

— У меня нет времени на любезности, Чиен-Цу, равно как и на пустые чиадзийские ритуалы. — Старик засмеялся. — Посмотри вокруг — это надирская земля, холодная и негостеприимная. Здесь выживает только сильный. Здесь нет зеленых полей и обильных пастбищ. Воин к тридцати годам считается стариком. У нас не остается сил на красивые слова. Впрочем, это не важно. Важно то, что ты здесь и что ты полон желания отомстить. Следуй за мной. — Старик ловко соскочил с камня и пошел по снегу.

— Это демон, — простонал Оши. — На нем повязка из человеческой кожи.

— Меня не заботит, во что он одет. Если он демон, я заключу с ним договор — но надеюсь, что у этого демона имеется теплая пещера.

Они последовали за стариком к гладкой на вид скале. Внезапно старик пропал из виду, и Оши затрясся, но Чиен обнаружил в скале узкую, почти незаметную трещину. Он ввел туда коня, и Оши двинулся за ним.

Внутри было темно и холодно. Из мрака донеслось тихое пение, и в заржавленных кольцах на стенах вспыхнули факелы. Конь Чиена запрядал — хозяин успокоил его, погладив по шее и пошептав ласковые слова. Путники вступили в освещенный факелами туннель, который привел их в глубокую пещеру, где без всякого топлива горел костер.

— Садитесь и грейтесь, — сказал Аста-хан. — Я не демон, — заметил он, обращаясь к Оши, — я хуже демона. Но ты можешь меня не бояться.

— Благодарю вас, господин. Благодарю, — с глубоким поклоном ответил Оши.

Аста-хан, не глядя на него, обратил взор к Чиену:

— А вот ты, чиадзе, ничуть не боишься меня. Это хорошо. Не люблю боязливых. Да садитесь же! Будьте как дома. Давно уж у меня не было гостей.

— Долго ли ты живешь здесь? — спросил Чиен, усаживаясь у волшебного огня.

— С тех пор, как убили моего господина. Это был Тенака-хан, повелитель Волков, Князь Теней. — В глазах старика вспыхнула гордость. — Великий хан, наследник Ульрика.

— Кажется, я слышал это имя, — сказал Чиен. Аста скрыл свой гнев за легкой улыбкой.

— Его слышали все — даже мягкобрюхие чиадзе. Но оставим это. Вы известны своим безверием — но я видел, как ты дерешься, Чиен-Цу. Видел, как ты убил Кубая и остальных. Ты искусен и скор.

— Ты нуждаешься в моем искусстве, отец?

— Я вижу, твоя мысль не уступает быстротой телу. Да, ты мне нужен. А я нужен тебе — и неизвестно еще, кто кому нужен больше.

— Не могу сказать, чтобы хоть как-то нуждался в тебе.

— Стало быть, ты знаешь, как пробраться в ханский дворец?

— Пока нет — но я найду способ.

— Нет, не найдешь. А вот я могу показать тебе путь, который ведет в самый тронный зал. Один ты не выйдешь оттуда живым — Обитатели Тьмы не пропустят тебя. Но я отдам тебе Джунгир-хана и позволю тебе осуществить свою месть.

— А что взамен, отец?

— Ты поможешь Призракам Грядущего.

— Я не понимаю. Объясни.

Аста-хан покачал головой:

— Сначала мы поедим. Я слышу, как урчит в животе у твоего слуги. Возьми свой лук и выйди из пещеры. Там ждет олень — убей его.

Чиен вышел. Старик сказал правду — у входа стояла дрожащая олениха с широко открытыми, немигающими глазами. Чиен прицелился в нее, постоял и вернулся в пещеру.

— Оши, возьми нож и убей оленя. Это не охота.

Аста-хан, раскачиваясь на корточках, издал громкий смешок.

— Расскажи мне о Тенаке-хане, — попросил Чиен, и старик посерьезнел.

— Он был для надиров и солнцем, и луной — но его проклятием была смешанная кровь. Наполовину дренай, наполовину надир, он позволил себе полюбить женщину. И добро бы он просто взял ее себе — нет, он отдал ей свою душу. Она умерла при родах дочери, Танаки, и унесла часть души хана с собой — не знаю куда, на небо или в ад. Он потерял вкус к жизни и позволил годам течь бесплодно. Его сын Джунгир отравил его. Вот тебе история Тенаки-хана. Что еще ты хочешь знать?

— Ты был его шаманом?

— Был и остаюсь. Я — Аста-хан. Это я возложил шлем Ульрика на его голову. Я был рядом с ним, когда он завоевывал дренаев и вагрийцев, когда он вторгся в Машрапур и Лентрию. Он осуществил наши мечты. Он не должен был умирать. Он должен был жить вечно, подобно богу!

— Чего же ты хочешь, Аста-хан? Большего, чем простая месть?

В глазах Асты вспыхнул огонь, и он отвернулся.

— Чего я хочу, тебя не касается. Довольно и того, что я помогаю осуществить твое желание.

— Сейчас я желал бы только одно: горячую ванну.

— Будь по-твоему, — сказал Аста, поднимаясь. — Пойдем со мной. — И он провел Чиена в глубину пещеры, где во впадину натекла сверху из трещины талая вода. Аста встал на колени, погрузил руку в воду, закрыл глаза и произнес три резких, непонятных Чиену слова. Вода забурлила, и над ней поднялся пар.

— Горячая ванна для благородного чиадзе, — сказал Аста и встал. — Что-нибудь еще?

— Молодую наложницу, которая читала бы мне стихи Лю-Цзяна.

— Придется удовольствоваться ванной, — сказал Аста и ушел.

Чиен разделся и окунулся в воду. Она оказалась горяча как раз в меру, хотя мгновение назад кипела. Ему вспомнилась история Хай-Чуэна, обвиненного в краже царской драгоценности. Хай-Чуэн не признал себя виновным и был приговорен к испытанию. Он должен был опустить руки в горшок с кипятком. В случае невиновности боги уберегли бы его, в случае виновности он обварил бы себе руки. Обвиняемый был родом горец и попросил судью провести испытание перед ликом самого Небесного Отца. Судья, тронутый его благочестием, дал согласие, и Хай-Чуэна препроводили на вершину большой горы. Вскипятили воду, Хай-Чуэн погрузил руки в котелок, и на них не осталось ни малейшего следа. Его освободили. Впоследствии он продал похищенную драгоценность и зажил, как принц. Чиен улыбнулся. Все дело было в высоте — в горах вода закипает, будучи гораздо менее горячей.

Понежившись немного в своей ванне, Чиен вышел и голым сел у огня.

Оши отрезал лучшие куски от паха оленихи, и в пещере стоял аромат жареного мяса.

— А теперь расскажи мне о Призраках Грядущего, — сказал Чиен.


Танаки посмотрела вслед всадникам и поднялась, подавив стон боли. Нетвердо держась на ногах, она расправила спину. К горлу подступила тошнота, но Танаки подавила ее усилием воли.

— Ты бы отдохнула, — сказал Киалл, протягивая руку, чтобы поддержать ее.

Она, не отвечая, склонилась вбок, осторожно напрягая мышцы бедер и талии. Потом подняла руки над головой, чтобы расслабить шею и плечи. Этим упражнениям научил ее когда-то отец. «Тело воина, — говорил он, — всегда должно быть гибким». Немного обретя уверенность, она повернулась на пятках и подпрыгнула, изогнувшись в воздухе. На землю она опустилась тяжело.

— Могу я тебе помочь? — спросил Киалл.

— Да. Вытяни руки. — Когда он сделал это, она подняла ногу и уперлась пяткой ему в ладони. Держась за щиколотку, Танаки наклонилась вперед, постояла так и переменила ногу. Потом сняла с себя одеяло и стала перед Киаллом нагая. Он покраснел и закашлялся. — Положи руки мне на плечи, — велела она, повернувшись к нему спиной, — и нажимай осторожно большими пальцами. Мягкие места пропускай, а узлы разминай.

— Я не умею, — сказал он, но все-таки взял ее за плечи. Она села на одеяло, а Киалл опустился на колени позади нее. Мышцы под гладкой белой кожей были сильными и твердыми.

— Спокойно, Киалл. Закрой глаза и ни о чем не думай. Пусть руки делают свое дело.

Его пальцы скользнули ниже, к лопаткам. Справа под кожу словно гальки насыпали. Киалл стал осторожно массировать мышцы, обретая уверенность по мере того как узелки размягчались.

— Хорошо, — сказала она. — У тебя добрые руки — они лечат.

Он почувствовал возбуждение и возненавидел себя за это. Нельзя относиться так к ней после того, что она испытала. Его руки утратили твердость, он встал и отошел прочь. Танаки снова завернулась в одеяло и легла. Боль немного утихла, но она знала, что никогда не забудет унижения, которое претерпела. Память об этих потных, вонючих скотах, об их лапах и о боли останется с ней навсегда. Передернувшись, она поднялась на ноги. Конь Киалла стоял неподалеку. Она оседлала его и села верхом.

— Ты куда? — с тревогой спросил Киалл.

— Не могу же я оставаться в таком наряде. Вся моя одежда лежит там, в доме, и оружие мне тоже понадобится.

— Я с тобой, — заявил он. Она протянула ему руку, и он вскочил на коня позади нее. — Но это неразумно, Танаки.

— Поживем — увидим.

Трупы с площади убрали, но на земле и на помосте остались пятна крови. Танаки соскочила с седла и вошла в дом. Киалл, привязав коня, поднялся на стену, чтобы заметить надиров, если они покажутся. Шли минуты, и его беспокойство росло. Услышав стук сапог на ступенях, он обернулся, схватившись за саблю. Танаки засмеялась. Теперь на ней были штаны из мягкой промасленной кожи, высокие сапоги и камзол с капюшоном. По бокам висели два коротких меча. Через плечо она перекинула подбитый мехом плащ из черной кожи, а в руках несла полотняный мешок.

— Здесь все, что тебе нужно? — спросил он.

— Не совсем. Мне нужна голова Цудая, но это может и подождать.

Они вернулись в лагерь и привязали коня. Танаки достала из ножен свои мечи.

— Ну-ка, покажи, на что ты способен, — сказала она Киаллу.

— Да нечего особо показывать. Я не воин.

— Все равно покажи.

Он смущенно вынул саблю и стал в позицию, как учил его Чареос. Танаки бросилась в атаку. Он отразил ее выпад, но она крутнулась волчком и вторым мечом едва не коснулась его шеи.

— Ты слишком скован, — сказала она.

— Когда мне страшно, у меня прибавляется прыти, — улыбнулся он.

— Тогда бойся! — тихо и зловеще сказала она.

Ее меч взвился, целя ему в голову. Он отскочил, но она последовала за ним. Он отразил один выпад, потом другой. Танаки снова крутнулась, но он упал на колени, и меч просвистел над его головой. Когда меч устремился вниз, он откатился влево.

— Уже лучше, — сказала она, — но только мастер — а ты не мастер — может драться с одной саблей, без кинжала. С кинжалом твоя убойная мощь удваивается.

Убрав мечи, она взошла на холм и стала смотреть вдаль. Киалл присоединился к ней.

— Ты все еще намерен спасать свою милую? — спросила она.

— Да, если смогу. Но она не моя милая и никогда ею не была. Теперь я это понял.

— Это моя вина, Киалл?

— Нет, принцесса, не твоя. Просто я был глуп. У меня была мечта, и я в нее верил.

— Все мы мечтатели. Все тянемся к недостижимому. Верим в глупые сказки. Чистой любви нет — есть только похоть и нужда.

— Я не верю этому, принцесса.

— А чему ты веришь? Новой мечте?

— Надеюсь, что нет. В мире слишком много горя и зла. Было бы ужасно, если бы в нем не было любви.

— Почему же ты ушел от меня в тот раз, когда мы сидели рядом?

— Н-не знаю.

— Ты лжешь, Киалл. Я помню, какими горячими стали твои руки. Ты хотел меня, правда?

— Нет! — выпалил он, потом покраснел, отвел глаза и признался сердито: — То есть да. Это нехорошо, я знаю.

— Нехорошо? Экий ты дурень, Киалл. Это честная похоть — ее не надо стыдиться, но и стихов о ней сочинять не надо. У меня было полсотни любовников. Одни были нежными, другие грубыми, и к некоторым я даже привязалась. Но любовь? Если бы она существовала, я уже знала бы об этом. Ох, Киалл, не гляди на меня с таким укором. Жизнь коротка, и главное в ней — это наслаждение. Кто отвергает его, тот и жизнь отвергает.

— У тебя преимущество передо мной, — тихо сказал он. — Я не обладаю твоим жизненным опытом. Я вырос в деревне, где пахали землю и разводили коров и овец. Но там были пары, которые полжизни прожили вместе и были счастливы. Мне думается, они любили друг друга.

Танаки покачала головой:

— Мужчина и женщина сходятся по зову страсти, а остаются вместе ради безопасности. Потом появляется мужчина лучше или богаче его, появляется женщина моложе и красивее ее — вот тогда-то лишь можно судить, есть тут любовь или нет. Посмотри на себя, Киалл. Три дня назад ты так любил, что жизнью готов был пожертвовать, теперь же говоришь, что любовью тут и не пахло. А все почему? Потому что появилась я. Разве это не доказывает, что я права?

Он помолчал, глядя вдаль, и наконец сказал:

— Это доказывает только, что я дурак, о чем и так всем известно.

Танаки придвинулась поближе к нему.

— Прости. Не надо было мне говорить все это. Я благодарна тебе за спасение и буду благодарна до конца своих дней. Ты поступил благородно — и мужественно. Спасибо и за то, что ушел тогда, — в этом проявилась тонкость твоей души. Но дай мне несколько дней, и я научу тебя наслаждаться.

— Нет! Так я не хочу.

— Ну и живи дураком, — отрезала она, отошла и села в стороне.


Почти три недели путники ехали через степь к далеким серым горам, углубляясь все дальше в надирские земли. Порой они ночевали в маленьких надирских становищах, но чаще разбивали лагерь в укромных балках или пещерах. Погони за ними не было, и они ни разу не видели воинов Цудая.

Чареос в пути почти не разговаривал. С застывшего, мрачного лица смотрели настороженные глаза. Бельцер тоже молчал. Гарокас оказался хорошим лучником и дважды подстреливал оленя. Но основную их пищу составляли длинные крученые коренья пурпурного цвета, из которых варили жидкий, но питательный суп.

Танаки поправлялась и часто поддразнивала Гарокаса, но Киалл замечал страх в ее глазах, когда кто-то из путников подходил к ней слишком близко, видел, как вздрагивает она от любого прикосновения. Он не говорил ей об этом и обходился с ней учтиво, хотя она делала вид, что не замечает его, — видимо, все еще сердилась на то, что считала отказом.

Но однажды ночью она проснулась с криком, сбросила с себя одеяло и схватилась за мечи. Бельцер вскочил тоже, и топор блеснул серебром в его руках.

— Все в порядке, — сказал Чареос, подходя, чтобы ее успокоить. — Это только сон.

— Уйди! — завизжала она. — Не трогай меня! — Танаки взмахнула мечом, и Чареос отскочил, клинок разминулся с ним на какой-нибудь палец.

— Танаки, — тихо заговорил Киалл, — все хорошо. Тебе приснился сон. Мы друзья. Друзья.

Она отступила назад, тяжело дыша, с испугом в широко раскрытых лиловых глазах. Мало-помалу ее дыхание сделалось тише.

— Простите, — шепнула она, повернулась и пошла прочь из лагеря.

Бельцер, ворча, вернулся к своим одеялам. Киалл пошел за Танаки. Она сидела на плоском камне. Ее освещенное луной лицо было бледным, как слоновая кость, и Киалла заново поразила ее красота. Он постоял немного молча и сел рядом с ней. Она повернулась к нему лицом.

— Они, наверное, считают меня неженкой.

— Никто так не думает, — заверил Киалл. — Но я не знаю, как помочь тебе, Танаки. Я умею лечить ушибы, зашивать раны и заваривать травы от лихорадки — но с твоей болью я ничего не могу поделать.

— У меня ничего не болит. Я уже выздоровела.

— Не думаю. Каждую ночь ты мечешься и стонешь во сне. И часто кричишь, а то и плачешь. Мне больно видеть, как ты страдаешь.

Она внезапно рассмеялась и встала перед ним, уперев руки в бока.

— Знаю я, чего тебе хочется. Того же, что и той солдатне. Ну, признайся. Будь мужчиной! «Мне больно видеть, как ты страдаешь», — скажите на милость! Тебе на меня наплевать — да оно и понятно. Для тебя я всего лишь надирская сука, доступная всем.

— Это вовсе не так. Да, ты красива, и неудивительно, что всякий мужчина желает тебя. Но я твой друг, и ты мне очень дорога.

— Не нужно мне твоей жалости, — отрезала она. — Я не жеребенок со сломанной ногой и не слепой щенок.

— За что ты на меня так сердита? Если я сказал или сделал что-то, что огорчило тебя, прости меня.

Она хотела что-то сказать, но только испустила долгий вздох и снова опустилась на камень рядом с ним.

— Я не сержусь на тебя, Киалл. — Она закрыла глаза и сгорбилась, упершись локтями в колени. — Дело не в тебе. Просто я не могу от этого освободиться. Закрываю глаза и вижу перед собой их рожи, чувствую их руки, их... Каждый раз. Когда я сплю, они приходят ко мне. И мне кажется, будто мое спасение было сном, а вот это — явь. Я все время думаю об этом. Суть не в самом насилии и не в ударах, а... — Она умолкла, и Киалл не стал прерывать молчания. — Я не раз слышала о таких вещах, но этого нельзя понять, пока сама не испытаешь. И что еще хуже, этого нельзя объяснить. Двое этих мужчин служили раньше в дворцовой страже Ульрикана. Один из них носил меня на плечах, когда я была девочкой. Как он мог поступить так со мной? Как ему могло прийти такое желание? Мне кажется теперь, что мир я видела совсем не таким, как он есть, — будто у меня перед глазами висела паутинка, а теперь ее сорвали, и зло предстало передо мной во всей своей наготе. Всего несколько недель назад я видела желание во взгляде Гарокаса, и это мне льстило. Даже радовало. А теперь мне кажется, будто он смотрит на меня, как лиса на цыпленка, и это меня ужасает. — Она подняла глаза на Киалла. — Ты хоть что-нибудь в этом понимаешь?

— Все понимаю. — Он протянул к ней руку, но она отпрянула. — Страх обычно полезен, — мягко продолжил он. — Страх удерживает нас от сумасбродства и заставляет быть осторожными. Но Чареос говорит, что страх — это слуга, который норовит стать господином. Господство его ужасно, и мы всегда должны держать его в узде. Ты сильная, Танаки. Ты как сталь. Ты гордая. Возьми меня за руку.

— Не знаю, смогу ли я.

— Вспомни о женщине, которую я встретил в крепости. Она по-прежнему живет в тебе. Ты пострадала, но осталась все той же принцессой Танаки, дочерью Тенаки-хана. В тебе течет кровь великих людей.

Он снова протянул ей руку. Пальцы Танаки устремились к ней, замерли и сомкнулись в крепком пожатии.

На глазах у Танаки выступили слезы, и она приникла к Киаллу. Он обнял ее одной рукой, и некоторое время они сидели молча. Потом она отстранилась и спросила:

— Значит, мы друзья?

— На всю жизнь, — улыбнулся он.

Они вместе вернулись в лагерь. Чареос сидел там один, глядя на восточный небосклон. Казалось, он не замечал их.

— Как дела? — спросил, подойдя к нему, Киалл.

— Меня не надо утешать, — с кривой усмешкой ответил Чареос. — А вот ее — да. Ты молодец, что так печешься о ней.

— Ты шел за мной следом?

— Да, но надолго там не задержался. Она замечательная женщина, Киалл. Сильная и красивая.

— Я знаю, — смущенно сказал юноша.

— Если тебе нужен мой совет, то я сказал бы: увези ее отсюда. Возвращайтесь в Готир, женитесь и растите крепких сыновей.

— А ты?

— А я продолжу этот безумный поход.

— Да, я знаю, что ты не можешь остановиться теперь, — грустно сказал Киалл, — когда это стоило жизни трем твоим друзьям.

— Ты славный парень, Киалл. Смышленый и прозорливый.

— Лучше бы я никогда не просил тебя о помощи. Я говорю это искренне.

— Я знаю. Спокойного тебе сна, мой мальчик.

В последующие недели Танаки стала ловить себя на том, что постоянно наблюдает за Киаллом. Ей нравилась его робкая улыбка, нравилось, как он склоняет голову набок при разговоре. Других она все еще дичилась, но дружба Киалла помогала ей перебарывать страх. В долгие вечера она часто уходила в сторону и сидела, прислонясь спиной к дереву или камню, следя за мужчинами. Они почти не разговаривали, однако их движения говорили о многом. Бельцер — медведь, большой и неуклюжий, наполненный горечью, у которого нет слов. Но держится он уверенно и движется с быстротой, удивительной при его толщине. Чареос — волк, поджарый и хитрый, он всегда ищет окольные пути, всегда что-то обдумывает, всегда настороже. Гарокас — леопард, грациозный, но свирепый.

А Киалл?

Он самый сильный из них, достаточно твердый, чтобы быть ласковым, достаточно скромный, чтобы быть благоразумным. Его сила зиждется на любви к ближнему, а не на боевитости, как у других.

Но какого зверя он ей напоминает? Танаки закрыла глаза, погрузившись в воспоминания. Она снова была в холодном ульриканском дворце. Джунгир играл деревянными солдатиками, строя их в ряды, а она сидела на медвежьей шкуре, прижимаясь к Намеасу, огромному сторожевому псу. Его подарил Тенаке готирский регент, и он всегда сопровождал хана на охоту. Намеас был убийца по природе, и его страшные челюсти умели рвать и терзать, но с ней он всегда был ласков и постоянно поворачивал свою большую голову, чтобы лизнуть свернувшегося рядом ребенка.

Вот кто Киалл — большая сторожевая собака.

Часто Танаки подзывала Киалла к себе, и они допоздна засиживались за разговором. Он брал ее за руку, а звезды смотрели на них с небес.

Однажды, на третьей неделе путешествия, когда Танаки сидела одна, на нее упала тень. Она подумала, что это Киалл, и с улыбкой подняла глаза.

— Можно к тебе, принцесса? — спросил Гарокас, усаживаясь рядом.

Она глотнула и удержала улыбку на лице.

— Вот уж не думала, что ты поедешь с нами. Ты всегда казался мне человеком, который заботится только о себе.

— Ты права, как всегда, Танаки. Мне нужно не то, что им.

— Что же тебе нужно?

— А ты не знаешь? — Он хотел дотронуться до нее, но она отшатнулась, потемнев лицом. — В крепости ты была не столь робкой. И часто приглашала меня в свою постель холодными зимними вечерами.

— Это было тогда. — Она сидела напряженная, прислонившись спиной к дереву.

— А что изменилось? Нам было хорошо вместе, Танаки. Ты лучше всех женщин, которые у меня были. И разве я тебя не удовлетворял?

— Да, ты мне нравился. Ты был внимательным любовником и умел ждать. Но я теперь стала другая, Гарокас.

Он со смехом покачал головой:

— Другая? Ты? Ну уж нет. Ты женщина страстная и в любой другой стране непременно стала бы фавориткой короля. Не обманывай себя — другой ты никогда не будешь. — Он отодвинулся немного, вглядываясь темными глазами в ее лицо. — Сначала я думал, что это из-за насилия, но дело не в нем, верно? Дело в крестьянском парне. Танаки Острый Клинок втюрилась в девственника! Вот история, которая может оживить скучный вечер.

— Осторожнее, Гарокас. Терпение никогда не входило в число моих достоинств. Оставь меня одну.

— Никогда, принцесса, — сказал он уже серьезно. — Ты вошла в мою кровь. Я хочу тебя так, как никогда ничего не хотел. Она помолчала и поднялась.

— Нам было хорошо с тобой. Больше чем хорошо. Но это осталось в прошлом — вот все, что я могу сказать.

Он тоже встал и отвесил ей изысканный поклон.

— Мне думается, ты ошибаешься, Танаки. Я не стану навязываться, но буду рядом, когда ты придешь в себя. Крестьянский парень не для тебя — он не того покроя. Что он понимает? Я видел, как вы держались за руки. Очень мило — но ляг с ним в постель и увидишь, что мужик во всем остается мужиком. Кто он без своей невинности? Дубина неотесанная. Ты не хуже меня знаешь, чем он тебя привлекает, верно? Это старо как мир, дорогая: опытных всегда тянет к невинности, к чистоте. Мысль о том, что мы будем первыми и потому незабываемыми, возбуждает нас. Но что потом? Нет, Танаки, наш разговор не окончен. Спокойной тебе ночи.


Чиен-Цу наблюдал за кучкой путников, едущих через перевал. Он заметил, что передовой всадник все время смотрит по сторонам и оглядывается назад. Видно, что человек он предусмотрительный. Чиен одобрительно кивнул. Он подозвал к себе Оши и вышел навстречу всадникам. Те придержали коней. Громадный детина на вислозадом мерине, держа обеими руками боевой топор, соскочил с седла. Чиен, не глядя на него, подошел к тому, что ехал впереди, и поклонился чуть ниже, чем полагалось.

— Ты, должно быть, и есть Чареос, Мастер Меча, — сказал он, глядя в темные глаза всадника.

— А ты родом из Чиадзе. — Чареос спешился и стал рядом с низкорослым воином.

Чиен испытал удовлетворение, смешанное с раздражением. Хорошо, когда в тебе признают существо высшей породы, но этот человек не ответил на поклон, что говорило о его дурном воспитании.

— Это так. Мое имя Чиен-Цу. Я посланник императорского двора. Шаман, Аста-хан, просил меня проводить вас к нему.

— Что-то не нравится он мне, Мастер, — сказал Бельцер, подходя к Чареосу.

— Взаимно, — ответил Чиен. — Если не считать твоего запаха — он поистине внушает самые нежные чувства.

— Длинный же у тебя язык для такого маленького роста, — процедил Бельцер.

— Лучше уж так, чем быть верзилой, имеющим мозг величиной с орех. — Чиен отступил на шаг и принял боевую позицию.

— Помолчи, Бельцер, — сказал Чареос. — У нас и так хватает врагов — незачем наживать новых. — Он отвесил Чиену низкий поклон. — Счастлив познакомиться с вами, сиятельный посол. Надеюсь, вы извините моего спутника. Мы ехали несколько недель почти без еды и потеряли трех наших товарищей. Поэтому силы и учтивость у нас на исходе.

— Принимаю ваши извинения, сударь, — кивнул Чиен. — Быть может, вы последуете за мной, а уж потом мы займемся представлениями? В пещере вас ждет теплый огонь и жареная оленина.

Чиен повернулся и зашагал по тропе в сопровождении Оши.

— Экий задиристый петушок! — ухмыльнулся Бельцер. — Он начинает мне нравиться, будь он проклят!

— Вот и хорошо, — ответил Чареос. — Если бы ты напал на него, он бы тебя убил. — С этими словами Чареос вернулся в седло и тронул серого каблуками.

В пещере путники прикончили оленину с почти неприличной, на взгляд Чиена, быстротой. Впрочем, чего иного можно ожидать от варваров?

— А где Аста-хан? — спросил Чареос, вытирая жирные пальцы о рубашку.

— Спит, — ответил Чиен. — Он присоединится к нам вечером. Быть может, вы представите мне своих спутников?

— Разумеется. Вот это Бельцер. — Великан с ухмылкой протянул руку, и Чиен брезгливо покосился на нее. Ни дать ни взять лопата: пальцы короткие и толстые, с глубоко въевшейся грязью, да еще и сальные к тому же. Чиен вздохнул и совершил краткое рукопожатие. Гарокас и Танаки ограничились кивками, но Киалл тоже подал руку — по крайней мере чистую.

— Итак, почему же восточный посол одет, как надирский воин? — спросил Чареос.

Чиен рассказал о посольстве к хану и о нападении на их отряд.

— К несчастью, вероломство у надиров в крови, — заключил он.

— Не только у надиров, — вспыхнула Танаки. — За готирами тоже числится немало измен и нарушенных обещаний.

— Я сожалею, принцесса, — сказал Чареос. — Замечание посла в высшей степени неуместно. Но скажите, господин посол, каковы ваши планы? Почему вы не отправились в ближайший порт, чтобы отплыть на родину?

— Все в свой черед, Чареос. В настоящее время я предложил свою помощь Аста-хану, который, со своей стороны, готов помочь вам. Это, полагаю, делает нас союзниками.

— Мы примем вас более чем охотно, но мне хотелось бы знать, какова ваша цель. Нежелательно иметь товарищем того, чьи планы для тебя тайна.

— Понимаю вас — но я готов признать ваше главенство и подчиняться вашим приказам. Моих планов вам знать не нужно. Когда они воплотятся из дыма в камень, я уведомлю вас, и мы расстанемся.

Чиен отошел в глубину пещеры и сел у другого костра, разведенного для него Оши. Ему стало немного спокойнее. Чареос — человек почти светский и умеет думать. Бельцер явно не мыслитель, но громадный топор в его руках кажется невесомым. Женщина очень красива лицом, но сложена слишком по-мальчишески на вкус Чиена. Зато в ее глазах видны сила и решимость. Чиен ни в одном из них не находил слабого места, и это его радовало.

Он лег и уснул.

Чареос вышел к устью пещеры и посмотрел на небо. Облаков почти не было, небесный свод казался бескрайним.

— Добро пожаловать к моему очагу, — произнес свистящий голос, и волосы на затылке у Чареоса встали дыбом. Он медленно обернулся. В темноте сидел на корточках старик в кожаной набедренной повязке и ожерелье из человеческих зубов.

— Спасибо, Аста-хан, — сказал Чареос, усаживаясь напротив него. — Рад видеть тебя в добром здравии.

— Без вашей помощи меня уже не было бы на свете. Я этого не забуду.

— Окас умер.

— Я знаю. Почти все свои силы он потратил на то, чтобы защитить меня. Но я помогу вам. Я знаю ход в город, в самые недра дворца. Через него вы сможете вывести женщину.

— Зачем тебе это, шаман? Только не говори мне, что хочешь уплатить долг: это не в надирском обычае. Что ты надеешься получить взамен?

— Какая тебе разница? — Аста смотрел на Чареоса холодным, непроницаемым взором.

— Я не люблю играть в чужие игры.

— Ну так знай: эта женщина мне не нужна. Берите ее себе — вы ведь этого хотите? Больше вам ничего не надо?

— Как будто так — но двое из тех, что идут со мной, лелеют какие-то тайные замыслы.

Аста засмеялся, и Чареоса пробрала дрожь от этих звуков.

— Ты про чиадзе? Он хочет убить Джунгир-хана, только и всего. Когда его час придет, он вас покинет. Теперь тебе придется считаться только с одним.

Чареос не удовлетворился этим, но промолчал. Аста-хан ему не нравился, и он знал, что шаман сказал ему не все. Тем не менее, слова не шли ему на ум. Старик смотрел на него немигающим взглядом, и Чареосу казалось, что тот читает его мысли.

— Ночью вы должны хорошо отдохнуть, — сказал Аста-хан, — а завтра мы выйдем на Тропу Душ. Путь будет нелегким, но мы пройдем, если удача и мужество будут сопутствовать нам.

— Я слышал об этой Тропе, — шепотом сказал Чареос. — Она пролегает между мирами, и там обитают злые духи. Зачем нам нужно идти по ней?

— Потому что в это самое время воевода Цудай едет сюда. К рассвету он будет в горах. Если вы предпочитаете сразиться с тремя сотнями человек...

— Трое наших уже погибли, и я не хочу терять еще и других.

— Увы, Чареос, — такова судьба Призраков Грядущего.


предыдущая глава | Призраки грядущего | cледующая глава