home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГИАЦИНТОВЫЕ ОСТРОВА

Жил на свете одинокий Крокодил. Он был до того одинок, что даже не умеющий считать до двух сосчитал бы его без особых трудностей. Давным-давно когда-то была у Крокодила семья, в которой он был любимым сыном и братом, но это было в далекой молодости, о которой теперь смешно даже вспоминать. Смешно до слез — так далеко уплыла от него эта молодость.

А может, он сам от нее уплыл?

Молодые крокодилы уплывают на гиацинтовых островах, на островах из цветов, нигде не пустивших корни. Им кажется, что они уплывают от родных берегов, а на самом деле они уплывают от своей молодости…

Острова и цветы привыкли знать свое место. И крокодилы привыкли знать свое место — на этом или на том берегу. Но среди цветов попадаются чудаки, и среди островов попадаются чудаки, и среди крокодилов попадаются чудаки, — и тогда на странствующих островах среди странствующих цветов плывут в далекие голубые моря странствующие крокодилы. Крокодилы редко выходят в море — разве что в молодости, на гиацинтовых островах.

Сейчас об этом смешно вспоминать. Смешно до слез, хотя слезам Крокодила никто не верит. Каждый знает, что крокодиловы слезы — это просто соленая вода, которую он льет, чтобы вывести соль из организма. Ну, пускай соленая вода, от этого ведь не легче. Соль, которую приходится выводить, тоже накапливается не от радости. Может, она от одиночества, от сознания, что молодость давным-давно уплыла…

Нет, скорее это он от нее уплыл. На островах из цветов, нигде не пустивших корни.

Как это было? Он плыл на гиацинтовых островах, и все вокруг цвело и благоухало, и казалось, что он плывет на облаке среди голубых небес, среди глубин, в которых невозможно утонуть, а чем больше в них погружаешься, тем возносишься выше и выше… И все, что держало тебя и привязывало к берегу, отступает, уходит назад вместе с этими берегами, и все заботы твои, и все печали твои уплывают назад с этими берегами, а остается только небо в реке и гиацинтовое облако из цветов, нигде не пустивших корни…

Когда облака пускают корни, приходит конец облакам. И приходит конец мечте, когда она пускает корни в действительности.

И тогда повзрослевшие, отяжелевшие крокодилы покидают гиацинтовые острова, чтобы надежно расположиться на берегу и греться на солнышке, навсегда забыв о морях. Ну, скажите: зачем крокодилам моря? Крокодилы — речные жители…

Теперь Крокодил плавал не на каких-то там островах, он плавал, как плавают взрослые крокодилы: целиком погрузившись в воду, а наружу выставив только ноздри и глаза. Потому что нужно как-то дышать и нужно вовремя увидеть опасность. И вот так, выставив наружу глаза, он увидел однажды, как сын его от него уплывает, уплывает на гиацинтовых островах.

С тех пор прошло много лет, и сын, наверно, уплыл далеко — не только от отца, но и от своей собственной молодости. Когда наши дети уплывают от собственной молодости, они в какой-то мере приближаются к нам. Крокодил на это очень рассчитывал. Он рассчитывал, что сын будет ему утешением в старости: ведь старость у Крокодила долгая, поэтому его особенно долго приходится утешать.

Долго плавал Крокодил, высматривая своего сына, уже и надежду всякую потерял, а это еще хуже, чем потерять родственников. И вдруг видит: торчат из воды какие-то ноздри и глаза.

Нет, не какие-то! Крокодил сразу узнал эти ноздри и глаза, эти родные ноздри и глаза и впервые заплакал не от горя, от радости.

— Сыночек! — позвал он так нежно, что сам не узнал своего голоса. — Вынырни, покажись! Ты меня не узнал? Я же твой папа!

Сын и правда отца не узнал. Да и как узнать — столько лет не виделись…

— Ты помнишь маму? — спросил Крокодил, чтоб пробудить в сыне самые светлые воспоминания. — У нас с тобой была мама… Сначала была, а потом уплыла.

Сейчас уже невозможно было установить, кто из родителей уплыл первым, но сын был далек от того, чтоб это устанавливать. Услышав про маму, он сразу признал отпа.

— Папа! — крикнул он, высунув голову из воды. — Папочка!

Какая это радость, когда встречаются сын и отец, когда после стольких лет они находят друг друга!

— Как ты вырос, сынок! Не думал я, что ты таким большим вырастешь. А толстый какой! Мы, крокодилы, худощавые от природы. Только не нравится мне цвет лица: какое-то оно у тебя буроватое.

— У тебя, папа, тоже не очень здоровый вид. Чересчур уж ты худой и зеленый.

— Тоска — она всегда зеленая. Тосковал я по тебе, сыночек. Одиноко мне было, нехорошо. Ну, да теперь это все в прошлом.

Поговорили они так, поплавали вместе, выставив наружу только ноздри да глаза, чтоб больше походить друг на друга, а потом Крокодил и говорит:

— Хотелось бы мне, сынок, еще бабушку твою найти. Слыхал я, что бабушки очень добрыми бывают. Мама-то твоя далеко уплыла, так, может, хоть мою маму найдем, твою бабушку.

— А как ее найти? — спросил сын.

Бедняга, он никогда не знал бабушки и, даже если бы встретил ее, не узнал бы. Это свою-то бабушку!

— Мы найдем ее так же, как я нашел тебя: по глазам и ноздрям. Смотри, у кого только глаза и ноздри снаружи, а остальное все под водой. Как увидишь — так и знай, что это твоя бабушка.

Посмотрел сынок по сторонам и — молодые глаза! — сразу все высмотрел.

— Да вот же она, сидит в камышах!

Бабушка оказалась на редкость маленькая. Такая маленькая, что даже когда она вся высунулась из воды, казалось, что она все еще там, под водой, остается. Но она уже была над водой, а когда сын и внук бросились к ней, чтоб заключить ее в объятия, она и вовсе выпрыгнула на берег,

— Мама! Бабушка! — взывали покинутые родственники, чувствуя, что так удачно найденная родня может опять потеряться.

— Перестаньте дурить! — строго сказала мама и бабушка. — Никакая я вам не бабушка и не мама. Ты, длинный, судя по всему, Крокодил, ты, толстый, Бегемот, а я — Лягушка. Как же я могу быть вашей мамой и бабушкой? Крокодил, если я не ошибаюсь, из пресмыкающихся, Бегемот, если я не ошибаюсь, из млекопитающих, а я, тут уж я точно не ошибаюсь, из земноводных.[101]

— Но ведь мы же похожи! — в отчаянье вскричал Крокодил. — Ну-ка, спрячься под воду, чтоб снаружи были только ноздри и глаза, и тогда сама увидишь, как мы похожи.

— Да, мы похожи, если под воду спрячемся. Но это совсем не означает, что мы родственники. Это просто конвергенция.

— Кон-вер… что? — спросили пораженные сын и внук.

— Конвергенция, — сказала образованная Лягушка, словно всю жизнь только и делала, что произносила такие слова. — То есть буквально — сближение. Сближение нашей внешности из-за того, что мы живем в одинаковых условиях. Это одинаковые условия делают нас такими одинаковыми, а никакая не родственная связь. Проще говоря — конвергенция.

— Перестань повторять это глупое слово! — рассердился Крокодил. — Из-за какой-то конвергенции я должен лишиться матери и единственного сына!

— А я должен лишиться папы и бабушки, — сказал Бегемот. Он был очень расстроен.

— Наука требует жертв, — сказала принципиальная Лягушка.[102]

Крокодил заплакал. Он не знал никакой науки, он никогда не имел дела с наукой, чего же ради он должен был приносить ей в жертву своего единственного сына и единственную мать? И Бегемот заплакал, чувствуя, что придется принести в жертву не только бабушку, но и папу.

Они долго плакали, выводя из организма соль, которая вдруг стала накапливаться от этих печальных мыслей, и Лягушка смотрела, как они плачут. Она была холоднокровной, как все земноводные, поэтому она спокойно смотрела, как они плачут. Тем более что она твердо знала: наука требует жертв.

И в это время…

Как удачно складываются порой времена! Не складываются, не складываются, а потом вдруг возьмут и сложатся очень удачно. И вот в это так удачно сложившееся время по реке поплыли гиацинтовые острова…

Они плыли, как плыли встарь, когда все вокруг цвело и благоухало, когда еще казалась близкой сверкающая голубая даль и все казалось ясным и простым, что впоследствии оказалось непростым и неясным.

Конечно, острова должны знать свое место. И цветы должны знать свое место. Но вот, поглядите, они плывут, и острова, и цветы — плывут. И словно молодость никуда не уплывала от нас и мы не уплывали от нашей молодости…

— Я пошутила, дети мои, — сказала Лягушка. — Я ваша мама и бабушка. Успокойтесь, не плачьте, вы же уже такие большие. Никогда я не думала, что у меня будут такие большие сын и внук.

— Мама! Бабушка! — крикнули Крокодил и Бегемот, и Лягушка исчезла в их объятиях, так что ее снова пришлось искать. — Мы тебя сразу, сразу узнали!

— Ты такая же зеленая, как папа, — сказал Бегемот. — Это потому, что ты по нас тосковала… Тоска — она всегда зеленая.

Конечно, Лягушка солгала, никакие они не родственники, а их сходство — это обычная конвергенция, как утверждает наука.

Но если все счастливы…

Если все — и земноводные, и пресмыкающиеся, и млекопитающие, — если все они чувствуют себя родственниками на этой земле, то разве наука, самая строгая наука станет протестовать? Ведь самая главная наука — это наука приносить счастье. Приносить счастье, а не только требовать жертв.

А острова все плыли и плыли в несбыточную даль, и молодые крокодилы уходили на них в свое плаванье…

— Сынок, внучек, — сказала счастливая бабушка, — расскажите, как вы росли без меня, как вам удалось вырасти такими большими…


КАК ЧЕРЕПАХА ЭМИДА И БАБОЧКА ПОДЕНКА ВСТРЕЧАЛИ НОВЫЙ ГОД | Гиацинтовые острова | Бесхитростная Ирония Факта ( Последнее слово автора)