home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



РОДНАЯ СТИХИЯ

(Трактат)

Гиацинтовые острова

По утверждению древних, мир составляют четыре стихии: земля, воздух, вода и огонь. Из них только в трех можно жить: ходить но земле, плыть по воде, летать по воздуху. И каждая из этих трех стихий для кого-то — родная стихия. Что касается огня, то он ни для кого не может быть родной стихией, потому что жить в нем невозможно, в нем возможно только умереть. Но что такое — невозможно жить? К счастью, это понятие растяжимое.

В Нижней Калифорнии есть Адская пещера, а в той пещере — поистине адское озеро, с кипящей водой. Вокруг озера все мертво, а в самом озере кипят черепахи — вот у кого поистине кипучая жизнь! Здесь никто не упрекнет их в медлительности, попробуй промедлить, когда все вокруг так и кипит. И сам не заметишь, как сваришься.

Но черепахи-то не вареные, они живые, и дети у них живые — вон они только вылупились, а уже вместе со всеми кипят. Да еще подбадривают друг дружку: — Ну-ка, кипи веселей! Нечего прохлаждаться! Прохлаждаться некогда, а главное — негде: вокруг сплошной кипяток. И от этого кипятка все черепахи красные, как вареные раки. Но они-то не вареные, а живые. Потому они и живые, что кипят. Когда вокруг все кипит, попробуй сам не кипеть! В два счета сваришься.

Значит, и кипяток может быть родной стихией, если в нем, конечно, кипеть, а не прохлаждаться.[14]

Но кипяток это все же вода, пусть кипящая, но все же вода, а как жить, если нет воды? По всем предположениям — невозможно…

В пустыне Намиб, восточнее Атлантического океана, южнее реки Кунене, западнее озера Нгами, севернее водопада Ауграбис и знаменитой реки Оранжевой, — в пустыне Намиб никогда не бывает воды. Дождь обходит эту пустыню, направляясь в Атлантический океан, он спешит влиться в реку Кунене или извергнуться водопадом Ауграбисом, он даже готов залечь озером Нгами — только бы обойти пустыню Намиб. Даже время, кажется, не течет в пустыне Намиб. Все, все, что течет, течет севернее, западнее, восточнее и южнее. И ничто не растет в пустыне Намиб. И никто не живет в пустыне Намиб…

Кроме, конечно, жуков-чернотелок.

Как они живут? Трудно, конечно. Иногда ветер занесет сухую травинку, какой-нибудь сухой стебелек. Воду же приходится добывать самому, химическим способом. А химическая вода — это не вода Кунене и не вода водопада Ауграбиса.

Можно, конечно, пошутить, что чернотелки живут в черном теле, хотя тело у многих из них белое. Тело белое, но они в нем, можно сказать, не живут, потому что живут они в черном теле. А почему бы не пошутить, если живешь не в пустыне Намиб, а в каком-нибудь месте, подходящем для шуток?

Но если говорить серьезно, стоит задуматься: почему чернотелки живут в пустыне Намиб. Разве не лучше жить на реке Оранжевой и ходить смотреть на водопад Ауграбис? Это очень красиво. Когда смотришь на водопад, тогда забываешь, что воду можно добывать химическим способом.

Но чернотелки живут в пустыне. Чем-то их держит пустыня эта, Намиб. Хоть и в черном теле, но все-таки держит.

Кажется, нет ничего хуже, чем жизнь в океане, на десятикилометровой глубине. Может даже показаться, что там вообще нет никакой жизни, что там попросту никто не живет, но именно там живет голотурия Апода.[15]

И живет, представьте себе, не в одиночестве, а имеет возможность принять гостей. Сюда, на десятикилометровую глубину, к ней иногда заглядывает верхняя соседка Мизида.[16]

— Как живешь, Апода? — спрашивает Мизида, прохаживаясь вокруг голотурии на своих многочисленных ногах. — Впрочем, я сама вижу: житье у тебя не важное.

— Что значит — неважное? — возражает Апода. — Я на свою жизнь не жалуюсь…

— Смотри-ка, не жалуешься! А ноги?

Каждому ясно, что это бестактный вопрос. Была бы у Мизиды хоть капелька такта, она бы не заговорили с Аподой о ногах. Но у нее такта не было, и она заговорила.

— Ты не чувствуешь, что тебе чего-то не хватает?

К примеру, ног? — спрашивает Мизида, у которой такое количество ног, что она может поделиться ими не с одной безногой голотурией. Но она не хочет делиться ногами. Она предпочитает делиться впечатлениями. — У меня такое впечатление, что с ногами лучше, чем без ног.

Можно куда-нибудь пойти, побрести, пошагать, потопать и даже побежать, помчаться, припустить.

До сих пор голотурия Апода не чувствовала отсутствия ног, она, как могла, передвигалась другими средствами. Но теперь она почувствовала себя безногой… Хорошо бы куда-нибудь припустить. Или просто потопать.

— Вот видишь, я ты говоришь — не жалуюсь. Разве можно в таком положении не жаловаться? В таком по ложении только и жаловаться… Эх ты, морская кубышка![17] — Мизида помолчала. — А как у тебя с давлением? Ведь здесь давление — тонна на один квадратный сантиметр. Тебе не тяжело?

Аподе прежде не было тяжело, она просто не знала, какое у нее давление. Но теперь, когда она узнала, ей стало тяжело. Шутка сказать — тонна на каждый квадратный сантиметр. Да, это давление!

— Ничего ты вокруг не видишь, в темноте живешь, — сказала Мизида, и голотурия тут же обнаружила, что она живет в темноте.

Раньше она этого не замечала, потому что у нее не было глаз, но теперь она это заметила. Даже без глаз заметила. И ей стало грустно. Жить без ног, под таким давлением, да еще в темноте… От такой жизни загрустишь…

— Что это ты пригорюнилась? — поинтересовалась Мизида. — Так-то ты принимаешь гостей?

Апода промолчала. Всегда у них так: вместо того чтоб развлечь друг друга, они только портят друг другу настроение.

— Ну ладно, я потопала, — сказала Мизида.

Бывают такие условия, в которых очень трудно сохранить настроение. Но настроение не должно зависеть только от условий. И в хороших условиях живут с плохим настроением, так почему бы не жить в плохих условиях — с хорошим? Но, конечно, очень важно при этом умение общаться. Общаться так, чтобы в любых условиях не портить Друг другу настроение. Вот тогда можно жить всюду — на любой глубине и на любой высоте.

Попугаи, живущие в теплых тропических лесах, и попугаи, живущие в благоустроенных клетках, даже не представляют себе, что быть попугаем можно и среди снегов, среди вьюг и холодных туманов, подальше от экватора, поближе к южному Полярному кругу. И там, высоко в горах Новой Зеландии, среди голых снежных вершин, можно жить в расщелинах скал, можно гнездиться в жестокие холода и оставаться при этом попугаем.

Так живет попугай Кеа.

Внешне он не бросается в глаза, у него нет пристрастия к пестрым расцветкам, какое бывает у тех, кто привык жить в хороших условиях, доставшихся от предков. Попугаю Кеа достались от предков голые камни скал, но он не меняет их на другие места, не желая быть перелетной птицей. Быть попугаем — вовсе не значит быть перелетной птицей, даже если ты живешь не в очень благоприятных условиях.

Но даже в самых неблагоприятных условиях попугаю даются зима и лето, чтобы он мог выбрать более теплое время года для гнездования: для того чтоб потомство вылупилось, одного родительского тепла маловато. У кого-нибудь, возможно, и маловато, но у попугая Кеа хватает родительского тепла, поэтому он гнездится зимой и высиживает птенцов зимой, не ожидая милостей от природы. Молодец попугай!

И особенно он молодец против овец, потому что не боится нападать на овец. Другие нападают на тех, кто поменьше и послабее, но попугай Кеа нападает лишь на тех, кто больше и сильнее его. И когда он оседлает овцу и мчится на ней, как наездник на показательных скачках, его ругают все, кто смотрит на эти скачки, потому что знают: Кеа выйдет из них победителем. И его называют разбойником, потому что, по общему мнению, быть попугаем — значит побеждать лишь тех, кого принято побеждать: тех, кто поменьше и послабей, а не тех, кто посильней и побольше.

Так считают те, кто никогда не был попугаем. Настоящим попугаем, таким, как Кеа, молодец против овец в лучшем смысле этого слова.

Глухарь тоже молодец, хотя и не против овец, потому что овцы его не волнуют. Но он тоже не станет искать стихию потеплей, его вполне устраивает его родная стихия.

Глухарь в снегу как у себя дома. Он ныряет в сугроб прямо с дерева, и тут ему все: и крыша над головой, и подушка под головой, и мягкая белоснежная перина.

Другим это не подходит. Построй им из снега дворец, они в нем не станут жить. Но Глухарь не собирается жить, как другие. Другие и на деревьях не могут жить. А некоторые вообще не могут жить без курятника. Построй им сначала курятник, а потом они будут жить.

Глухарь живет, никому не делая одолжения. И он не отгораживается от природы курятниками, поэтому снег для него — родной дом, и лес для него — родной дом, и весь мир для него — родной дом. Весь мир, а не только курятник.

Но скажите: кому это нужно — вариться в кипятке, зябнуть в снегу или добывать воду химическим способом? Разве мало вокруг стихий, более пригодных для жизни? Пускай не родных, но более пригодных для жизни?

Тут полезно заглянуть поглубже в историю.

Когда на Земле появились первые жители, точнее — микрожители, а еще точнее — микроорганизмы, Земля была совершенно непригодна для жизни. Как в этом случае естественно поступить? Приспособиться к отсутствию жизни? Но ведь это значит — попросту умереть. Микрожители не хотели умирать, и они решили приспособить к жизни нашу планету.

Работа была сложная, все приходилось делать самим: от добычи сырья до выпуска готовой продукции. Первый вопрос: где достать кислород? Завозить — далеко и неоткуда: на других планетах с кислородом не лучше. Приходилось добывать кислород из камня, из руды — из чего только его добывать не приходилось! Но и кислород — это еще не все, надо приготовить почву для жизни. Растения, во всяком случае, без почвы не проживут. А откуда взять почву? На Земле ее нет… Пришлось создавать самим, своими руками…

Лишь только Земля была приспособлена для жизни, появилось много желающих пожить — в готовых, пригодных для жизни условиях. Появились растения. Появились животные. Вот теперь бы микрожителям уйти на покой: они свое дело сделали, но они не уходят. Земле нужен уголь — они дают уголь. Нужен металл — они дают металл. Правда, не все от них зависит, и если Земля все еще не целиком пригодна для жизни, то это потому, что слишком многие на ней ищут, где лучше, вместо того чтобы самим делать жизнь лучше.

Когда Илистый Прыгун из отряда окунеобразных вышел на сушу, он, конечно, пришел на готовое: переселение рыб давно закончилось, и те, которые вышли раньше, ушли далеко, поднялись высоко, а некоторые даже, по слухам, вышли в люди. Собственно, потому и вышел на сушу Илистый Прыгун, что ему захотелось выйти в люди.

Теперь, когда он увидел, что это дело достаточно перспективное…

Выпрыгнул Прыгун на берег, попрыгал по берегу, а куда дальше прыгать — не знает. Видит: прыгает кто-то мимо, попрыгал за ним.

— Извините, не подскажете, куда мне тут прыгать?

— А куда вам надо?

— Видите ли, многие из наших рыб вышли на сушу.

Птицами стали. Людьми. В общем, устроились. Я бы тоже хотел человеком стать. Или птицей.

— Так сразу? Так сразу нельзя. Сначала вам придется пройти эволюцию.

— А это далеко идти?

— Далековато. Пойдете вот так прямо, прямо — дойдете до земноводных. Потом пойдете прямо, прямо — дойдете до пресмыкающихся. Потом пойдете прямо, прямо…

— Я уже устал идти, — сказал Илистый Прыгун. — Лучше я прыгну в воду, освежусь…

И он прыгнул обратно в воду.

Так и остался рыбой Илистый Прыгун. Но время от времени он все же выпрыгивает на берег — порасспрашивать, нет ли пути покороче, чтоб, минуя эволюцию, побыстрее дойти. Но, услышав, что сначала нужно идти прямо, прямо — до земноводных, а потом прямо, прямо — до пресмыкающихся, Илистый Прыгун тут же прыгает в воду, убоявшись такого длинного пути.

Хороша стихия, когда она обжита, тогда каждый считает ее родной стихией. Когда стихия благоустроена, когда в ней можно жить легко и спокойно, почему не считать стихию родной?

А когда в ней неспокойно?

Толстолоб из семейства карповых при малейшем беспокойстве покидает родную стихию и выпрыгивает из нее — куда? В воздух, где живут птицы. Где живут стрекозы и бабочки. Но где не живут толстолобы. Где рыбы вообще не живут.

Толстолоб покидает родную стихию, потому что в родной стихии пронесся какой-то шум. Он, как многие, любит тишину, но где он ищет тишину? Разве в воздухе можно найти тишину?

Оглушенные громом, облака осыпаются с неба и находят в воде тишину. Листья падают в воду, оглушенные ветром. И от выстрела падает птица… Никто не находит в воздухе тишины.

И Толстолоб не находит… Где-то на третьем, четвертом метре Толстолоба начинает тянуть обратно. Есть такой всемирный закон: нас тянет в нашу стихию, и мы, как толстолобы из семейства карповых, плюхаемся в нее, спешим с нею слиться, чтобы больше никогда не отделять ее от себя…

Голубая кровь Каракатицы льется в голубые моря, спешит возвратиться в моря, как отторгнутая, по неотторжимая частица. Внутренний мир Каракатицы, запертый в Каракатице, отделенный Каракатицей от внешнего мира, возвращается в этот мир.

Как он рвался сюда! Он кипел и бурлил, он готов был разорвать стенки сосудов. Он не признавал этой тюрьмы, которая называла себя Каракатицей, он не признавал этой Каракатицы, которая называла его своим собственным внутренним миром. Собственный мир! Разве мир может быть чьей-то собственностью? Внутренний мир — это частица внешнего мира.

Безграничный голубой океан сливается с безграничным голубым небом, и всему этому нет границ. Нет границ этому голубому миру, который мы называем внешним, по который по сути внутренний, пусть не собственный, но внутренний, наш, словно он вытек из наших жил…

Голубая кровь Каракатицы льется в голубые моря и сливается с голубым небом… Может быть, все на свете небеса и моря — это голубая кровь Каракатицы…

Вот она — родная стихия. Мы думаем, что она вне нас, а она внутри нас, и нам никуда от нее не уйти, потому что от себя уйти невозможно.

Так что же нам остается делать?

Прежде всего — запомнить следующее:

— тот, кто ищет, где лучше, находит, где хуже, поэтому не нужно искать легких стихий;

— чем стихия труднее, тем она нам роднес, потому что мы создаем ее своими руками (по примеру микрожителей — первых жителей Земли);

— как ни трудно быть попугаем, но человеком быть еще трудней. Однако именно эти трудности помогают стать человеком;

— не нужно отгораживаться от мира курятником: ни одна из перечисленных выше стихий не может поместится в курятнике;

— тот, кто приходит на готовое, уходит не солоно хлебавши (как постоянно уходит Илистый Прыгун, так и не сделав на земле эволюции);

— в трудную минуту не спешите покидать родную стихию. Помните, опыт Толстолоба и всемирный закон: все равно вас потянет назад, в родную стихию;

— помните, что ваш внутренний мир не отделим от внешнего мира, и не пытайтесь их разделить: вы и ваша родная стихия — нерасторжимые части одного целого;

— не ждите, что стихия вам будет родная, если вы сами ей не родной. Живущие в море, в небе и на земле! Будьте до конца родными родной стихии!


НАЧАЛО МЛЕКОПИТАЮЩИХ | Гиацинтовые острова | МОЛЛЮСК-БЛЮДЕЧКО