home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Как Новгороду повезло последний раз и окончательно

Не было счастья — так несчастье помогло. Послевоенный Новгород, город 1946 года, лежал в руинах… Именно поэтому в нем оказалось много места, свободного от современной застройки. Вообще-то в городах организовать раскопки трудно: везде дома, в этих домах живут люди, освободить сразу большое пространство под один большой раскоп невозможно.

У археологов могут сколько угодно чесаться руки — значение раскопок больших городов, сыгравших важную роль в истории, всегда велико. Но кто же их пустит копать? Городская территория застроена, все занято. Копать во многих местах, делая небольшие раскопы? Но тогда все знания о городе будут отрывочными, фрагментарными.

Чаще всего в городах копают, когда начинается какое- то большое строительство: тогда на больших площадях сносят здания, и до того, как будут построены другие, археологи могут вскрыть, изучить эти обширные участки.

Такие раскопки называют «спасательными»: ведь если строят новые здания, будут копать котлованы — очевидно, что культурный слой погибнет. Законодательство всех сколько-нибудь цивилизованных стран предписывает сначала раскопать все памятники на месте будущего строительства, изучить культурный слой, законсервировать находки — а потом уже возводить новые здания.

В 1989–1990 годах в Таллине велись раскопки в самом центре города: изучалось одно из средневековых городских кладбищ.

В Тарту в 1991 модернизировался и расширялся Торговый центр — проведены раскопки в культурном слое города: от слоев времен Второй мировой войны до бревенчатых лаг, подведенных под фундаменты домов средневекового города XIII–XIV веков. В 1930-1940-е годы на месте раскопа находился дом врача… Колоссальное впечатление производили скукожившиеся, оплывшие от страшного жара бутылочки из-под лекарств: дом врача сгорел во время налета советской авиации в 1944 году.

А прямо под этими бутылочками, в 30 сантиметрах глубже, уже шла керамика XVI века; эта керамика лежала почти на валунах — остатках фундамента XIII века, лежавших в свою очередь на пропитанных влагой, трухлявых бревнах.

Это — примеры хорошо проведенных спасательных раскопок. В России такие примеры редки, особенно в провинции: археологи у нас не обладают нужным общественным весом, с ними мало считаются.

В Москве конца 1980-х годов на Красной площади проводились такие же спасательные раскопки… Разница в том, что эстонские археологи копали не спеша, делали все, что требовал их профессиональный долг. В Тарту подрядчик, возводивший Торговый центр, Вахур Добрус, только ходил вокруг раскопа и порой грустно вздыхал: естественно, ему хотелось как можно быстрее приступить к строительству. Каждый день раскопок стоил ему приличные деньги.

Но археологи были совершенно уверены в своих правах и копали так, как полагается. Предприниматель вздыхал, но платил. Археологи его понимали и вовсе не были против строительства, но выполняли свой долг. А закон был выше и предпринимателя, и археологов, он регулировал их отношения.

В Москве было иначе: археологи получили на все про все… две недели. Сколько потеряла их работа в качестве из-за спешки, сколько они не успели раскопать, какие сокровища навсегда оказались погублены — это очень трудно сказать. Археологи ругались плохими словами, но поделать ничего не могли.

Ведь очень важные дяди собирались построить на Красной площади торговый центр!!! Вложены деньги, черт возьми!{48}

Но это — Москва!

В Красноярске с 1982 по 1987 год строился Музей Ленина. Это здание занимает более важную видовую точку; оно раскрыто на Енисей, доминирует над местностью и прекрасно видно с реки и с правого берега. Это действительно очень красивое, видное здание, занимающее важное место в городском ансамбле.

Все прекрасно… Но вообще-то строительство на Стрелке было сущим преступлением: это место самого интенсивного накопления культурного слоя времен Красноярского острога.

Хорошо помню 1981 год, когда началась моя деятельность как руководителя археологического кружка Дворца пионеров. В сентябре 1981 года я с кружковцами много раз посещал Стрелку — огромный котлован, в котором впоследствии начали строить Музей Ленина и Филармонию.

Вечерами, после шести часов, по субботам и воскресеньям, на стройке не велись работы и никто ее не охранял. Можно было лазить по котловану сколько душеньке будет угодно.

Слой был насыщен дресвой, бревнами в разной степени гниения, керамикой. По всему берегу валялись расколотые ковшом экскаватора деревянные колоды-гробы, человеческие кости, фрагменты материальной культуры. За несколько часов поисков мы легко нашли много керамики, металлические кочедыки для плетения, лапти, берестяные туески разного размера, кованые шильца с кончиками, сточенными до тонкости паутинки, резные деревянные миски и ложки, фрагменты замка от сундука… много чего.

Но самое жуткое впечатление производили, конечно, скелеты. Прекрасно сохранившиеся, они лежали и в долбленых колодах, завернутые в несколько слоев бересты. Желтоватая кость черепов плотно держала зубы — практически всегда без кариеса. Любители такого рода коллекций легко собирали столько черепов, сколько хотели. В кругах «золотой молодежи» Медицинского института сделалось модным устраивать светильники из черепов или вставлять в черепа лампочку, чтобы снопы света вырывались из глазниц. Такого рода юмором встречали подружек по крайней мере трое известных мне молодых людей.

Фактически уничтожено было самое раннее кладбище Красноярска, навсегда потеряна возможность получить бесценные сведения. Почему это стало возможным? Тут могут быть только две причины.

1. Первый секретарь крайкома КПСС П. С. Федирко искренне хотел строить, и он совершенно правильно определил, где именно следует строить новые престижные здания. Но вот сохранение памятников старины имело для него гораздо меньшее значение.

При этом он даже не учитывал, какой роскошный пропагандистский материал может оказаться в его руках.

2. Патологическая сговорчивость, а точнее сказать, полное равнодушие к своему делу у тогдашнего ведущего красноярского археолога Н. И. Дроздова. В те времена уже существовала вполне развитая нормативная база для организации спасательных раскопок и воспользоваться ею было вполне во власти археолога. Вопрос, чего хотел сам археолог и к чему стремился.

Н. И. Дроздов мог бы предотвратить гибель памятника, настоять на длительных и тщательных раскопах… В этом случае строительство отодвигалось на год или два, но памятник был бы изучен — что, кстати, дало бы не только научную информацию, но и возможности для создания музейных экспозиций, для пропаганды истории города…

Эльга Борисовна Вадецкая, копавшая на КАТЭКе, в окрестностях города Шарыпово, тоже полностью зависела от благоволения властей. Но был случай, когда Эльга Борисовна вывела на трассу до двухсот человек и остановила КамАЗы, идущие сносить археологические памятники! Эта выходка могла бы ей дорого стоить, но, во-первых, в тот раз ей удалось убедить власти — в их же интересах повременить, перенести сроки строительства, но соблюсти закон. Во-вторых, и завершись эта история обвинениями в попытке помешать «освоению заснеженных просторов», отстранением Эльги Борисовны от руководства экспедицией, много что можно было бы предпринять, и уж по крайней мере лицо было бы соблюдено.

Не сомневаюсь, что и Павел Стефанович Федирко мог бы занять очень разные позиции. Вполне возможно, он бы и согласился перенести сроки строительства на год, да еще выделил бы кругленькую сумму на устроение музея под открытым небом… Не могу исключить такой возможности.

Но что поделать! Э. Б. Вадецкая готова была рисковать, чтобы выполнить свой профессиональный и гражданский долг. Н. И. Дроздов не был к этому готов. Ведь чтобы добиваться от городского начальства соблюдения закона, нужно гражданское мужество, готовность пойти на риск… Одним словом, нужна была профессиональная позиция и некоторые мужские качества. Я же не наблюдаю этих достоинств за Н. И. Дроздовым. Не проявлял он их и во многих других случаях, о чем мне доводилось писать [113].

Вот бесценный памятник и погиб.

Я могу назвать примеры такой же жалкой гибели культурного слоя и других провинциальных городов России.

Какие раскопки могли вестись в Новгороде? Спасательные раскопки, если возникнет необходимость возвести что-то в пределах исторического центра. Велись бы они не совсем так, как в заштатном, мало кого интересующем Красноярске… Но и не так, как в знаменитой Москве. И конечно же, совсем не так, как в европейском городе Тарту.

Но чем больше не везло Новгороду в истории, тем больше везло ему в плане археологии. Война стала колоссальным несчастьем для Новгорода 1941–1944 годов; беда пришла и для архитектурного ансамбля, и для исторических памятников, и для населявших город людей.

Но война стала огромным «фактором везения» для Древнего Новгорода, лежащего под площадями, домами и проспектами современного города. Если бы не война — никогда бы Древний Новгород не был бы изучен так полно и так тщательно, как сейчас. Впрочем, это парадоксальное «счастье» касается не одного Новгорода…

Во многих европейских городах есть «археологические музеи» — остатки материальной культуры разного времени, выставленные прямо на месте раскопок. Огромное впечатление производит «археологический садик» в центре Франкфурта-на-Майне: мостовая и колоннада времен Рима, над ней — культурный слой средневекового города. Буквально делаешь шаг — и ступаешь из эпохи Карла Великого, из буйного IX века — в IV век.

Великолепен «археологический музей» в Берлине — слои славянского поселения, лежащего здесь задолго до прихода германцев.

Но и этот, и многие другие музеи под открытым небом — порождение крутой беды, огромного несчастья: войны. Насколько интересен музей во Франкфурте-на-Майне, настолько же ужасны фотографии Франкфурта 1945 года: сплошная каменная пустыня. В России до сих пор живет легенда, что мы — самая пострадавшая страна во время Второй мировой войны. Так вот — и Франкфурт, и многие немецкие города лежал в таком же состоянии, в каком у нас находился разве что Сталинград.

Почти в таком же состоянии находился и Берлин, ставший к концу войны практически непригодным для жизни (не случайно же конференция победителей прошла не в Берлине, как предполагалось, а в Потсдаме).

В городе, где здания еще предстоит отстроить, где прежние владельцы земли погибли или бежали, не очень трудно организовать масштабные раскопки и устроить археологические музеи.

Вот и в Новгороде можно было организовать раскопки в таких масштабах, какие и не снились в городах более благополучных. До 1948 года велись в основном разведочные работы. В 1951 году Новгородская экспедиция начала раскопки на левом берегу Волхова, на бывшем Неревском конце. Раскопки организовывал Институт истории материальной культуры АН СССР и Московский университет, во главе Новгородской экспедиции стоял все тот же профессор А. В. Арциховский. Именно он начинал раскопки в Новгороде перед войной.

Первоначально раскоп на Неревской стороне охватывал шестьсот квадратных метров. Постепенно он расширялся, к концу раскопок в этом месте (1962 год) площадь его достигла 10 тысяч квадратных метров. С 1963 года стали копать в других районах города, общая площадь раскопанного превысила 20 тысяч квадратных метров.

Новгородская экспедиция — это одна из самых больших археологических экспедиций в Европе, ведущая раскопки средневекового города.{49}

Результаты многолетних полевых работ принесли неувядаемую славу и самому Новгороду, и всем, кто участвовал в раскопках. И Древний Новгород, и вся Древняя Русь после раскопок выглядели совсем не такими, какими их представляли до сих пор.


Как Новгороду опять не повезло | Отец городов русских. Настоящая столица Древней Руси. | Возвышенность среди болот