home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 5. ТРЕТИЙ РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ

Екатерина II и русское правительство были удовлетворены вторым разделом Польши и желали лишь спокойствия и стабильности в остальной части Речи Посполитой. Разумеется, дело не в том, что Екатерина к старости стала кроткой и миролюбивой. Просто у императрицы была совсем иная цель, и малейшая нестабильность в Польше могла ей только навредить.

Еще 4 декабря 1791 г. Екатерина сказала своему секретарю Храповицкому: «Я ломаю себе голову, чтобы подвинуть венский и берлинский дворы вдела французские… ввести их в дела, чтобы самой иметь свободные руки. У меня много предприятий неоконченных, и надобно, чтобы эти дворы были заняты и мне не мешали».

В августе 1792 г. прусские и австрийские войска вторглись на территорию Франции. Европа вступила в период «революционных войн». А вот в России происходили странные события. Лучшие силы армии и флота стягивались не на запад против злодеев якобинцев, а на юг. В 1793 г. из Балтики на Черное море было переведено 145 офицеров и 2000 матросов. В Херсоне и Николаеве было заложено 50 канонерских лодок и 72 гребных судна разных классов. К навигации 1793 г. в составе Черноморского флота было 19 кораблей, 6 фрегатов и 105 гребных судов. В указе о приготовлении Черноморского флота было сказано, что он «Чесменским пламенем Царьградские объять может стены».

В январе 1793 г. в Херсон прибыл новый главнокомандующий граф Александр Васильевич Суворов. Пока Екатерина сколачивала коалицию для борьбы с якобинцами и устраивала публичные истерики по поводу казни короля и королевы, на Санкт-Петербургском монетном дворе мастер Тимофей Иванов тайно чеканил медали, на одной стороне которых была изображена Екатерина II, а на другой — горящий Константинополь, падающий минарет с полумесяцем и сияющий в облаках крест.

Операция по захвату Проливов была намечена на начало навигации 1793 г.

Никогда, ни раньше, ни потом, Россия не была так близка к овладению Константинополем. Вся Западная Европа была связана войной с Францией. В 1791 г. умер Г. А. Потемкин, который в последние годы связывал руки Суворову. Теперь же Суворов и Ушаков с нетерпением ждали приказа императрицы — вперед!

В это время в Речи Посполитой мира не было и не могло быть по определению. «Ах! — стенают польские историки. — Какой может быть покой в стране, которую так дважды обобрали?!» Ну, начнем с того, что Россия не взяла ни одного города или деревни, где этнические поляки составляли большинство. А главное, что в пору «бедствий отчизны» ни один богатый шляхтич не отказался от балов, маскарадов, псовой охоты и т. д.

Вот, к примеру, как «страдал» после двух разделов один из главных патриотов Речи Посполитой князь Карл Радзивилл в своем замке в городе Несвиже: «Кроме служивших в замке было множество женщин, даже девиц, весьма хороших фамилий, которые назывались резидентками (т. е. поживальницами), и находились или в свите сестер и родственниц князя, или в ведении особых гувернанток. Это были одалиски (или одалыки) князя Карла Радзивилла, составлявшие его сераль, только без названия. Их выдавали замуж, с хорошим приданым, и заменяли другими. При этом всегда была одна султанша, или главная любовница, maitresse en titre. Каждый Божий день, круглый год, был публичный стол человек на шестьдесят, иногда на сто, а вечером — или театральное представление, или концерт, а потом бал. Если дамы не хотели танцевать, то заставляли плясать украинских казачков, с бандурами и песнями, или танцовщиков и танцовщиц балетной группы. Князь Карл Радзивилл весьма любил пушечную пальбу, стрельбу из ружей и фейерверки, и весьма часто тревожил по ночам свой Несвижский гарнизон, выводя его в поле для примерных атак и сражений, с пальбою».[182]

От большой любви к отчизне Радзивилл даже решил чеканить собственную монету и выпустил несколько сотен полновесных золотых монет. На них был изображен анфас король Станислав Август и написано: «Кгоі Poniatowsli, kierz laski Boskiey» («Король Понятовский, дурак по Божьей милости»).

Король тоже очень страдал и поэтому еще чаще стал менять любовниц, искал утешения то у ксендзов, то у Вольтера, то в мартинизме. Станислав писал легкомысленные стихи и вполне серьезную монографию об истории наиболее известных в мире алмазах и других драгоценных камнях.

Увы, слишком многие паны считали, что «Польша сильна разборами», и мечтали именно на «разборе» сделать свою карьеру. Среди этих панов были генерал Дзялынский, бригадир Мадалинский, шляхтич Ельский и др. К ним примкнули довольно темные личности, например купец Копотас. Происхождение его неизвестно, родился в Венгрии, в Варшаву прибыл в 1780 г., в 1785 г. вместе с евреем Мазингом основал крупную банкирскую контору и, наконец, в 1790 г. купил себе «шляхетство». Ну как такому шляхтичу не порадеть за отчизну? В том же 1780 г. приехал в Варшаву башмачник Ян Килинский. Как писал СМ. Соловьев: «Молодой, ловкий, красивый, краснобай, Килинский в короткое время приобрел большую известность у варшавских дам, сделался модным башмачником, купил два каменных дома, стал членом магистрата. Будучи самым видным человеком в цехе сапожников, многочисленнейшем из варшавских цехов, Килинский мог оказать восстанию самую деятельную помощь; ксендз Мейер свел его с офицерами-заговорщиками».[183]

Заговорщикам нужно было знамя, и им стал 47-летний генерал Тадеуш Костюшко (1746–1817), принадлежавший к небогатому старинному дворянскому роду.[184] В 1769 г. он окончил Варшавскую военную школу и был отправлен во Францию «для повышения квалификации». В течение пяти лет он учился в парижской «Есоіе militarite» (заведение наподобие современной военной академии). В 1774 г. Костюшко вернулся на родину, но, будучи человеком бедным, не сумел сделать карьеру и в 1776 г. уехал во Францию, а оттуда в Америку, которая в то время вела Войну за независимость. За боевые заслуги он в 1783 г. получил чин генерала и орден Цинцинната. В 1784 г. он вернулся в Польшу. Летом 1792 г. Костюшко вступил в армию Иосифа Понятовского. 17 июня 1792 г. его отряд был разбит русским генералом Каховским у деревни Дубенки. За неимением других способных генералов Костюшко стал национальным героем уже в 1792 г.

В октябре 1792 г. Костюшко уехал за границу. Приехав в Париж, он обратился к военному министру Лебрену с просьбой о помощи. Лебрен пообещал деньги и участие Турции в случае польского восстания. Обратим внимание: якобинцы пытались помочь польской шляхте!

Посланцы варшавских заговорщиков нашли Костюшко в декабре 1793 г. в Риме. Долго уговаривать его не пришлось.

В начале 1794 г. командовать русским войском в Варшаве был назначен 56-летний генерал-поручик барон Иосиф Игельстром, выходец из немецкой дворянской семьи, жившей в Курляндии. Игельстром был исправным служакой и всегда старательно исполнял чужие приказы, но не способный к самостоятельным действиям. Он долго служил в Польше под началом князя Репнина, но так и не научился разбираться в польских делах.

В довершение всего барон влюбился в одну из первых красавиц Варшавы, графиню Залусскую, урожденную Пиотровичеву. В итоге русский генерал-поручик стал игрушкой в руках польской графини. Сразу замечу, что пани Залусская не страдала избытком польского патриотизма, а использовала Игельстрома для решения своих личных дел. Дошло до того, что барон заставил короля Станислава выполнять прихоти графини. Пани не была лишена здравого смысла и вовремя предостерегла Игельстрома о готовящемся заговоре, но он ей не поверил. Да и как мог генерал-поручик, да еще и немец, поверить бабоньке-сплетнице. На всякий случай он удвоил караулы и велел арестовать нескольких заговорщиков. Но взять удалось лишь Венгерского и Серпинского, остальные были предупреждены и успели скрыться.

Игельстром решил подстраховаться и отправил в Петербург депешу с просьбой послать в Польшу дополнительные силы. Екатерина отправила ему длинное и довольно нудное письмо, суть которого легко передана в словах Суворова: «Бьют не числом, а уменьем». Екатерина писала: «Вы из опытов знаете, что мы почти всегда не столько числом, сколько мужеством и храбростию войск наших побеждали и покоряли наших врагов, почему и почитаем, что найдете достаточным числом войск наших ныне до 10 000 в окружностях Варшавы… к удержанию тишины и повиновения…».

Еще раньше на Гродненском сейме было решено распустить часть польских коронных войск. Некоторые полки были расформированы, а в других уменьшена численность. Офицеры и солдаты, оставшиеся вне службы, стали источником возмущения на местах.

Сигнал к началу восстания подала бригада Мадалинского, стоявшая в Остроленке и подлежавшая расформированию. Получив приказ об этом, Мадалинский отказался его выполнять. Когда генерал Игельстром выслал против него отряд генерала Багреева, Мадалинский выступил с бригадой из Остроленки, перешел прусскую границу и захватил город Солдау. Там хранилось денежное довольствие прусских войск («прусская военная казна»). Прихватив денежки, Мадалинский бросился бежать в Польшу. Перейдя границу, он двинулся к Кракову.

Находившийся в это время в Италии Костюшко, узнав о действиях Мадалинского и об арестах заговорщиков в Варшаве, решил начать восстание, хотя считал его еще не подготовленным, и поспешил в Краков. Весть о приближении Костюшко заставила полковника Лыкошина, командовавшего русскими войсками в Кракове, вывести из города свой отряд.

По прибытии в Краков Костюшко инициаторы восстания собрались в костеле капуцинов и в присутствии большого количества народа торжественно освятили свои сабли. Был составлен акт восстания, а Костюшко провозгласили «наивысшим начальником всех сил народной обороны». Ему были даны неограниченные полномочия диктатора.

Став открыто во главе восстания, Костюшко издал манифест ко всему польскому народу, призывая всех «спешить с оружием под знамена отчизны» и жертвовать на общее благо деньги, припасы, лошадей и другое имущество.

Для подавления мятежа Мадалинского Игельстром выслал отряд генерала Тор масова (5 тысяч человек при 18 пушках). Стремительным маршем Костюшко с отрядом повстанцев, сформированным в Кракове, двинулся на соединение с бригадой Мадалинского. После соединения обоих отрядов Мадалинский признал главенство Костюшко. Поляки заняли сильную позицию близ деревни Рацлавицы и хорошо окопались. У Костюшко было до четырех тысяч бойцов и 12 пушек.

Утром 4 апреля 1794 г. генерал Тормасов атаковал поляков, однако все атаки русских были отбиты, а затем Костюшко сам перешел в наступление и заставил русских отступить; трофеем повстанцев стали все восемнадцать русских пушек.

Эта победа вызвала всеобщее ликование в Польше. Под знамена Костюшко начала стекаться польская молодежь. Окрыленный успехом, он решил идти на Варшаву.

Между тем польские заговорщики в Варшаве и Вильно назначили день восстания на 6 (17) апреля. Ночью с 5 на 6 апреля заговорщики раздавали деньги деклассированным элементам («черни»). Один только Килинский раздал шесть тысяч злотых. Частям коронных войск, дислоцированным в Варшаве, их офицеры объявили, что русские войска ночью нападут на польский арсенал и пороховые склады.

В Варшаве в четыре часа утра 6 апреля отряд королевской конной гвардии внезапно вылетел из казарм и атаковал русский пикет, который стоял с двумя пушками между казармами и железными воротами Саксонского сада. Пикет выстрелил два раза из пушек и отступил перед более сильным противником. Отряд, подрубив колеса у пушек, возвратился в казармы. Затем выехала вся конная гвардия: два эскадрона направились к арсеналу, два — к пороховому складу.

В арсенале восставшие раздавали ружья и палаши всем желающим. В городе началось избиение русских. В живых оставляли лишь офицеров, да и то не всегда.

Король Станислав попытался остановить восстание или по крайней мере сделал вид, что попытался. Он послал приказ своей конной гвардии и уланскому полку немедленно прибыть в королевский дворец. Однако в казармах уже никого не было. СМ. Соловьев писал: «Король сошел вниз, на дворцовый двор, чтобы увериться, тут ли по крайней мере обычные караулы, и запретил им двигаться с места; потом вышел в сопровождении пяти или шести человек посмотреть, что делается на улице, и видит, что вооруженные толпы куда-то бегут. Минут десять спустя раздается шум сзади, король оборачивается: гвардейцы, которые сейчас дали ему слово не трогаться с места, бегут. Король идет к ним навстречу, кричит, машет рукою; солдаты останавливаются; молодой офицер подходит к королю и с клятвами в верности к его величеству объявляет, что они должны идти туда, куда зовет их честь. „Честь и обязанность повелевают вам быть подле меня“, — отвечает король. Но в это самое время слышится выстрел в той стороне, где живет Игельстром, и гвардия бросается туда, так как король едва не был сбит с ног; во дворце не остается ни одного караульного. Час спустя является магистрат с объявлением, что он потерял всякую власть над мещанами, которые разломали оружейные лавки, вооружились и бегут на соединение с войсками. Тут король посылает своего брата к генералу Игельстрому с предложением выйти из города с русскими войсками, чтобы ему, королю, можно было успокоить город, ибо народ и солдаты кричат, что без этого они не перестанут драться. Игельстром отвечает, что принимает предложение. Подождавши час и видя, что Игельстром не трогается и стрельба не перестает, король посылает к Игельстрому старого генерала Бышевского с прежним предложением. Игельстром хотел сначала сам ехать к королю, но когда Бышевский представил ему, что он рискует подвергнуться большим опасностям со стороны народа, то Игельстром посылает племянника своего для переговоров с королем.

Вместе с молодым Игельстромом едут Бышевский и Мокрановский с целию защищать его от народа, но разъяренные толпы кидаются на Игельстрома и умерщвляют его; Бышевский, хотевший защитить его, сам тяжело ранен в голову; Мокрановский, как видно, не употреблял больших усилий к защите и потому остался цел и невредим. Станислав-Август затеял все эти переговоры и приказывал известить Игельстрома о расположении войска и народа, вовсе не зная этого расположения. Только когда убили молодого Игельстрома, король вышел на балкон и стал говорить народу, что надобно выпустить Игельстрома с войском из города. Народ закричал, что русские могут выйти, положивши оружие. Король отвечал, что русские никогда на это не согласятся; тогда в толпе раздались оскорбительные для короля крики, и он должен был прекратить разговор».[185]

Большая часть русского войска под командованием генерала Новицкого потеряла связь с Игельстромом и днем 6 апреля ушла из Варшавы. Игельстром же с самого начала потерял управление войсками и с несколькими сотнями солдат из разных частей отбивался от восставших у своего особняка на Медовой улице. На рассвете 7 апреля Игельстром вступил в переговоры с повстанцами, послав парламентером бригадира Бауера. Командовавший повстанческими войсками в этом районе генерал Мокрановский потребовал, чтобы Игельстром «сдался на милость победителя».

Однако Игельстрому удалось ускользнуть из Варшавы. По официальным данным (СМ. Соловьев, «Военная энциклопедия» и др.), он «с небольшим отрядом» пробился из города и бежал в Повонзки, на дачу княгини Чарторыской. Фаддей Булгарин пишет, что «генерала Игельстрома спасла графиня Залусская и переодетого вывезла из Варшавы».[186] На даче княгини Чарторыской Игельстром был найден прусским отрядом.

Восставшие ворвались в дом Игельстрома и начали рыться в его бумагах, которые тот не догадался сжечь. Они захватили несколько польских магнатов, которые состояли в переписке с Игельстромом. После того как вожди восстания отказались их казнить без суда, толпа ворвалась в тюрьму и линчевала двенадцать знатных панов.

Замечу, что Екатерина не хотела слушать оправданий Игельстрома, и его заставили подать в отставку и отправиться на жительство в Ригу. Павел, которому доставляло удовольствие делать все наперекор матери, вызвал Игельстрома из ссылки и произвел в генералы от инфантерии, потом подумал-подумал да и отправил в Оренбург генерал-губернатором.

Как уже говорилось, синхронно с восстанием в Варшаве заговорщики выступили в Вильно, где находился русский гарнизон численностью до трех тысяч человек под командованием генерала Н. Д. Арсеньева. Польские (литовские) войска ночью 6 апреля внезапно напали на русских. Генерал Арсеньев был убит (по другим источникам — сначала взят в плен, а потом убит). В плен было взято 50 офицеров и 600 нижних чинов. Русские в беспорядке отдельными группами покидали город.

В ночь на 6 апреля отличился майор Н. А. Тучков (будущий герой Бородина) — сумел вывести из Вильно артиллерийский парк. Тучков сразу же начал собирать бегущих нижних чинов и к восьми часам утра вывел за город до семисот человек при двенадцати пушках. И вот с семью сотнями деморализованных солдат бравый майор… повернул обратно. По его приказу солдаты подожгли предместье Вильно, а артиллеристы установили пушки на Боуфоловскую высоту и открыли огонь по центру города. Против Тучкова восставшие отправили тысячу пехотинцев при четырех пушках. Казаки завлекли поляков к замаскированным пушкам, затем последовали залпы картечи. Уцелевшие поляки бежали в Вильно. К полудню 6 апреля у Тучкова собралось уже до 2200 человек.

Но в ночь на 7 апреля Тучков получил сведения о подходе подкреплений к восставшим и отступил. На рассвете 11 апреля отряд майора был атакован шестью тысячами поляков под командованием генералов Гедройца и Мея. Тучков отбил нападение и 13 апреля подошел к Гродно.

Маленькое авторское отступление: как мы видим, в Литве русские войска воевали с регулярными частями. Некий «известный исследователь тайных страниц современной истории» Николай Зенькович утверждает: «Екатерина распустила армию Великого княжества Литовского — одну из сильнейших в Европе. Многие профессиональные солдаты и офицеры, лишившись службы, оказались на положении нищих, поскольку никакой собственностью, кроме сабли, не владели. Их — во избежание нежелательных эксцессов — тоже депортировали из родных мест».[187]

На самом же деле после второго раздела Польши 6 мая 1793 г. все войска — кстати, не столь многочисленные, — находившиеся в присоединенных к России областях, были приведены к присяге на верность Екатерине П. Некоторые части были расформированы, а их личный состав поступил в русскую армию. Два пехотных полка, четыре кавалерийских и три бригады «народовой кавалерии» были приняты на русскую службу в полном составе и образовали особый Польский корпус. Эти соединения получили русские названия: Изяславский и Овручский пехотные полки; Житомирский, Константиновский, Бугский и Винницкий легкоконные полки; Брацлавская, Днепровская и Волынская бригады. Эти части, дислоцированные в Литве, 6 апреля присоединились к повстанцам.

Далее наш «историк в штатском» пишет: «Недальновидная политика царизма вызывала массовое недовольство населения. Наиболее распространенными формами крестьянских протестов были побеги, поджоги помещичьих построек, сопротивление помещикам, полиции и войскам, а также бунты и волнения, которые в 1794 г. вылились в восстание под руководством Тадеуша Костюшко».[188]

Но вот я беру в руки документальный сборник, подготовленный кандидатом исторических наук, старшим научным сотрудником Института истории Национальной академии наук Республики Беларусь Е. К. Анищенко. Судя по предисловию и подбору документов, автор весьма критически настроен к большевикам и официальным царским историкам. Но он вынужден признать, что взгляды современных националистических историков, считающих, что «национальное восстание [1794 г.], направленное на возрождение независимости Белорусско-литовского государства в его исторических границах»… «белорусами были руководители и активные участники восстания»… — плод конъюнктурной фантазии их авторов и политической тенденциозности… Это не имеет отношения к борьбе за возрождение некоего национально-белорусского государства. Наконец, восстание ВКЛ [Великого княжества Литовского] не носило черт «белорусского» освободительного движения уже потому, что виленские руководители нигде и никогда не заявляли о подобном предмете, издавали свои универсалы исключительно на польском языке, постоянно подчеркивали в них «польскость» своей земли и ее обитателей.[189]

В этом сборнике, а также во многих других архивных русских и польских материалах, датированных 1794 г., ни разу не упоминались слова «белорус» или «литовец». Воевала с русскими шляхта, говорившая по-польски и считавшая себя поляками. Никаких русских помещиков или белорусских дворян в землях, присоединившихся к России при втором разделе Польши, не было. Тут мы можем на все сто процентов поверить… Екатерине II. Она еще в 1791–1792 гг. «днем с фонарем» искала по всей Речи Посполитой православных шляхтичей, но так никого толком и не нашла. Делала она это из корыстных побуждений, чтобы создать православную конфедерацию и противопоставить ее польским панам, но увы: что в Украине, что в Белоруссии, нравится нам это или нет, дворянство в конце XVI — первой половине XVII в. полонизировалось и приняло католичество, причем полностью, от магнатов Вишневецких до сравнительно бедных Булгариных.

Польский сейм в 1696 г. запретил использование в любых официальных документах белорусского языка, который в XIII–XVI вв. был государственным в Великом княжестве Литовском. И шляхта быстро забыла белорусский язык, предпочтя ему польский и французский. Особо удивляться тут нечему. Возьмем ту же Россию. Во времена царя Алексея Михайловича бояре и простолюдины говорили на одном языке, но уже при Екатерине Великой и Александре I русский язык господ кардинально отличался от языка крестьян.

В 1794 г. Екатерина II при всем желании не могла опираться на людей, говоривших по-белорусски, то есть на простых крестьян. Хлопы и гайдамаки лихо накрутили бы хвост панам, зато русские дворяне быстро устроили бы императрице «геморроидальные колики».

А теперь вновь вернемся в Варшаву, которую оставили 7 апреля 1794 г. Чтобы избежать обвинений в субъективности, предоставлю слово СМ. Соловьеву: «1 мая [в Варшаву] приехал курьер от Костюшко: генералиссимус одобрял все сделанное в Варшаве; назначил Мокрановского своим наместником. Вместе с этим озаботился и насчет своего соперника — короля: предлагал взять предосторожности, чтобы Станислав Август не уехал из Варшавы, ни с кем не переписывался; чтобы все особы, близкие к королю, были арестованы. Вследствие этого члены нового правления явились во дворец с требованием, чтобы один из самых сильных приверженцев России, Виленский епископ князь Масальский, отдал им драгоценный крест, полученный от русской императрицы после подписания Гродненского трактата.

В тот же день в 9 ч вечера явился к королю Мокрановский с требованием, чтобы велел арестовать Виленского епископа и выдать его правлению; король отказался, тогда правление само распорядилось — арестовало Масальского, Скорчевского, епископа Хельмского, и Мошинского, великого маршала: все трое помещены были в Брюльский дворец. Король решился завести сношения с генералиссимусом, 6 мая послал объявить Костюшко, что тесно соединил свое дело с народным и не сделает ни одного шага для собственного спасения. Но в Варшаве не верили этим заявлениям. 8 мая король выехал погулять из Варшавы в Прагу: народ взволновался, думая, что он хочет бежать, и правление прислало просить его, чтобы он не выезжал больше из Варшавы в предместье. Между тем народ волновался и по другой причине: он требовал казни лиц, известных своею приверженностию к России, — и поспешили удовлетворить требования народа: 9 мая были повешены гетман коронный Ожаровский, гетман Литовский Забелло, Анквич; народ требовал казни Масальского — и епископа повесили, несмотря на протест папского нунция Литты».[190]

Я специально дал длинную цитату, чтобы читатель сам мог сравнить Варшаву 1794 г. с Парижем 1792 г.

28 мая по распоряжению генералиссимуса Костюшко образовался Верховный правительственный совет, членами которого стали Сулистровский, Вавржецкий, Мышковский, Коллонтай, Закржевский, Веловеский, Игнатий Потоцкий и Яскевич.

Еще 30 апреля генералиссимус Костюшко объявил «посполитное рушение», по которому все мужское население Польши и Литвы в возрасте от 15 до 50 лет призывалось в ряды польской армии. Для вооружения народа были открыты все арсеналы, а также велено было изготавливать пики и косы. В Варшаве начались спешные работы по возведению укреплений.

7 мая Костюшко выпустил манифест, в котором призывал всех объединиться для борьбы с общим врагом. Манифест этот, несмотря на пространность и обещания различных прав хлопам, успеха не имел. Помещики встретили его с недовольством, видя в манифесте нарушение их вековых привилегий, а хлопы отнеслись к нему с недоверием, поскольку в документе заявлялось, что обещанные льготы и свободы подлежат пересмотру на будущем сейме.

Денег в казне повстанцев не было, налоги не платились, пожертвования поступали туго, рекруты не являлись, и немногочисленная армия Костюшко терпела во всем лишения. Попытка Костюшко сформировать войско из добровольцев потерпела неудачу: удалось организовать всего один отряд в две тысячи человек. Костюшко, чтобы привлечь к восстанию хлопов, из которых думал организовать отряды «косиньеров» (вооруженных косами), переодевшись в мужицкую сермягу, сам поехал по деревням, стараясь во всем подражать образу жизни хлопов, и пользовался каждым случаем, чтобы убеждать их присоединиться к восстанию, обещая за это свободу и землю. Однако и такая агитация заметного успеха не имела. Вместо предполагавшихся по плану восстания 400 тысяч человек «посполитное рушение» набрало для Костюшко к осени 1794 г. лишь 40 тысяч.

Как уже говорилось, беднягу Игельстрома спас на даче княгини Чарторыской отряд пруссаков. Вскоре в пределы Польши вступили и главные силы Пруссии во главе с Фридрихом Вильгельмом П. Пруссаки спешили не столько разбить повстанческую армию, сколько затем, чтобы занять большую территорию, чтобы иметь хороший козырь при новом разделе Польши. А в том, что он неминуем, «толстый король» не сомневался ни секунды.

Чтобы предупредить соединение отдельных русских отрядов (Денисова, Хрущева и Рахманинова), Костюшко решил атаковать Денисова при деревне Шековичи. Но Денисов, на помощь к которому подоспели прусские войска, сам начал атаку и наголову разбил поляков.

15 июня Краков сдался пруссакам. Костюшко приказал казнить коменданта краковского гарнизона. Прусские войска подошли к Варшаве, но Костюшко удалось стянуть к столице значительные силы, и немцы, постояв пару месяцев под Варшавой, ушли.

10 сентября Костюшко распорядился взять в казну для нужд армии все ценности в серебре и золоте, не только хранившиеся в казенных и общественных местах, но и в монастырях, церквях и у частных лиц. Все полученное таким образом имущество должно было служить обеспечением пятипроцентных бумаг, которые выпускались временным правительством.

18 сентября 1794 г. ввиду явной неудачи «посполитное рушение» было объявлено распущенным, а вместо него велено было усилить рекрутский набор.

Между тем русские действовали куда успешнее, чем пруссаки. В июле к Вильно подошел русский отряд генерал-майора Кноринга. К тому времени полякам удалось сильно укрепить Вильно и свезти туда мощную артиллерию. Командовал поляками генерал Иосиф Заиончек.[191]8 июля русские взяли приступом часть ретраншемента, но попытка овладеть городом не удалась.

30 августа 1794 г. к Вильно подошел отряд генерал-майора Германа, а на рассвете 31 августа была предпринята вторичная атака Вильно, закончившаяся взятием города.

Главное командование русскими войсками Екатерина II поручила графу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому (1725–1796), что стало большим утешением для престарелого и больного полководца, сознавшегося, впрочем, что командование это может быть теперь чисто фиктивным.

Румянцев немедленно принял первое и последнее собственное решение, вызвав в Польшу Суворова без санкции императрицы. Лишь задним числом Екатерина писала: «Я послала две армии в Польшу — одну действительную, другую Суворова».

С десятитысячным отрядом Суворов прошел от Днестра на Буг, сделав 560 верст за 20 дней. Ни Румянцев, ни императрица больше не вмешивались в дела Суворова.

4 сентября Суворов атаковал и разбил под Кобрином передовой отряд поляков под командованием генерал-майора Ружича.

Любопытно, что, когда генерал Сераковский донес Костюшко о появлении на театре военных действий Суворова, тот ответил, что бояться нечего: «Это не тот Суворов, а другой, казачий атаман». Генералиссимус все еще думал, что Суворов на юге Украины.

6 сентября у монастыря при Крупчице, в 15 верстах от Кобрина, произошла встреча русских с корпусом генерала Сераковского, насчитывавшим 16 тысяч человек при 28 орудиях. «Сей мятежнический корпус, — писал Суворов, — состоял из лучших их войск, знатной части старых коронной гвардии и иных полков, исправно выэкзерцированных».

Сражение началось в 10 часов утра и закончилось в 6 часов вечера поражением поляков. Понеся большие потери, корпус Сераковского отступил в сторону Бреста. Победа русских войск во многом объяснялась решительностью их штыковых атак. Суворов отмечал, что нигде так не блистало холодное оружие, как при Крупчице.

Войска Суворова, преследуя корпус Сераковского, 8 сентября под Брестом полностью разгромили его. Корпус перестал существовать. «В первый раз по всеподданнейшей моей ее императорскому величеству более 50-ти лет службе, — писал Суворов, — сподобился я видеть сокрушение знатного, у неприятеля лучшего, исправного, обученного и отчаянно бьющегося корпуса — в поле! на затруднительном местоположении».

Узнав о поражении Сераковского, Костюшко поехал к нему и щедро раздал награды остаткам его корпуса. Впечатление в войсках от победы Суворова было так сильно, что Костюшко издал приказ, в котором объявлял, что «если кто будет говорить, что против москалей нельзя удержаться, или во время битвы станет кричать, что москали зашли в тыл, тот будет расстрелян. Приказываю пехотные части держать позади линии с пушками, из которых будут стрелять по бегущим. Пусть всякий знает, что, идя вперед, получит победу и славу, а покидая поле сражения, встречает срам и смерть».

Чувствуя, что почва уходит из-под ног, и понимая, что исход всей кампании зависит от решительного столкновения с противником, Костюшко решил атаковать генерала И. Е. Ферзена и не дать ему соединиться с Суворовым. Никому не сообщив о своем намерении, он тайно, ночью, в сопровождении одного Немцевича, выехал верхом из Варшавы к месту расположения отряда Сераковского. Прибыв на третий день в лагерь польских войск в Корытницу, Костюшко узнал, что силы поляков не превышают 9 тысяч человек, тогда как у Ферзена было около 18 тысяч.

Несмотря на несоответствие в силах, Костюшко не изменил решения. 28 сентября он выбрал позицию у деревни Мациовицы. Утром 29 сентября поляки атаковали русских, но были отбиты артиллерийским огнем. Затем русские перешли в наступление, и поляки были окружены. Разгромом Костюшко руководил майор Федор Петрович Денисов.[192] Командир корпуса И. Е. Ферзен прибыл лишь к концу сражения.

В ходе боя под Костюшко было убито две лошади. Когда польская кавалерия побежала, он бросился ее останавливать, но был настигнут русскими корнетами Лисенко и Смородским, которых сопровождали два казака. Конь Костюшко споткнулся и упал. Казаки ударили генералиссимуса пиками, а Лисенко нанес ему удар саблей по голове. В этот момент Смородский узнал Костюшко и закричал: «Это Костюшко!» Тяжело раненный в голову и в ногу, в бессознательном состоянии, генералиссимус на носилках из пик был вынесен с поля сражения.

В Варшаве долго не хотели верить, что Костюшко в плену. Распространился слух, будто его, израненного, нашли в болоте и везут в Варшаву. Народ толпами бежал к мосту, ожидая прибытия Костюшко. Когда на другой день было официально объявлено «о постигшем отечество несчастье», раздались крики: «Нет Костюшко! Пропала отчизна!» Временное правительство отправило Костюшко письмо, в котором заявляло, что готово поменять на него «всех неприятельских пленников. Это — голос всего народа. Каждый из нас готов пожертвовать своей свободой за твою».

Чтобы более не возвращаться к Костюшко, скажу, что он был доставлен в Петербург, где находился под арестом до смерти Екатерины П. 15 ноября 1796 г. во дворец графа Орлова, где содержался Костюшко, приехал император Павел I (1754–1801) и возвестил ему личную свободу. Одновременно с Костюшко, по его просьбе, были объявлены свободными и остальные двенадцать тысяч пленных поляков. Все освобожденные поляки, не исключая и Костюшко, были приведены к присяге на верность России и императору Павлу. Спустя месяц Костюшко через Финляндию и Швецию выехал в Лондон, получив от Павла щедрые подарки: деревню, 12 тысяч рублей деньгами, карету, соболью шубу и шапку, меховые сапоги и столовое серебро.

Затем Костюшко путешествовал по Европе и даже побывал в Америке. Летом 1798 г. Костюшко выехал обратно в Европу, так как до него дошли слухи, что генерал Домбровский собирает польские легионы, рассчитывая с помощью Бонапарта добиться восстановления независимости Польши. Прибыв в Париж, Костюшко 4 августа 1798 г. послал Павлу I сумму 12 тысяч рублей при письме, в котором в довольно резких выражениях заявлял о своем отказе от полученного дара. Когда это письмо было доставлено Павлу, он велел отослать деньги обратно и объявить Костюшко, что «от изменников он принимать их не желает».

В эмиграции «генералиссимус» Костюшко явно преувеличивал свое значение. В 1807 г. Костюшко заявил министру Фуше, что если Наполеону нужна его помощь, то он готов ее оказать, но только если Наполеон даст письменное обещание, опубликованное в газетах, что форма правления Польши будет установлена такая же, как в Англии, что крестьяне будут освобождены с землей и границы Польши будут от Риги до Одессы и от Гданьска до Венгрии, включая Галицию. В ответ на это Наполеон написал Фуше: «Я не придаю никакого значения Костюшко. Он не пользуется в своей стране тем влиянием, в которое сам верит. Впрочем, все поведение его убеждает, что он просто дурак. Надо предоставить делать ему, что он хочет, не обращая на него никакого внимания».

В апреле 1814 г. Костюшко обратился с письмом к Александру I (1777–1825) с советами по переустройству Польши. Вначале он был встречен русским императором благосклонно, но потом попросту надоел. Обиженный Костюшко отправился в Швейцарию, где и умер 15 октября 1817 г. от «нервной горячки».

6 октября 1794 г. Суворов созвал военный совет, на котором было решено идти на Варшаву. При этом Суворов приказал идти туда же корпусам И. Е. Ферзена и В. Х. Дерфельдена, которые ему формально подчинены не были. Князь Н. В. Репнин, которому был подчинен Дерфельден, послал по сему поводу донос на старика, но там ему только посочувствовали.

14 октября Суворов получил от разведки сообщение, что отряд поляков находится у местечек Кобылка и Окунево. Он немедленно направил генерала Ферзена к Окуневу, а сам с десятитысячным отрядом направился к Кобылке. В авангарде шел бригадир Исаев с несколькими сотнями казаков и десятью эскадронами Переяславских конных егерей. Путь лежал по труднопроходимой местности, через болотистые леса, и Исаев, с трудом совершив ночной марш, только в 6 часов утра 15 октября появился перед отрядом генерала Майена (около 4,5 тысячи человек).

Поляки занимали позицию на поляне шириной около двух верст. В центре стояла пехота, а кавалерия — на флангах, бывших под огнем егерей и нескольких орудий, укрытых в кустах. Исаев хоть и имел только полторы тысячи человек, утомленных ночным переходом, атаковал, но был отбит артиллерийским и ружейным огнем. Тут прискакал Суворов. Один из офицеров доложил, что в русском авангарде нет орудий, а у неприятеля — есть. «У него есть орудия? — переспросил полководец. — Да возьмите их у него и бейте его ими же».

Тем временем стали подходить главные силы. Генерал Исленьев врубился в левое крыло поляков, а генерал Шевич заставил их правый фланг броситься в лес. Тогда Майен стал отступать двумя колоннами. Одна из них (около тысячи человек) шла по лесной дороге. Исленьев, усиленный из главных сил драгунами и батальоном егерей, атаковал ее и заставил поляков сложить оружие. Другая колонна двинулась по большой дороге на Варшаву. Суворов направил в обход ее почти всю свою конницу и два казачьих полка, прибывших от Ферзена.

Когда поляки вышли из леса на открытую высоту, то были встречены огнем нашей артиллерии. Польская артиллерия начала отвечать. Поляки пытались пробиться, но Мариупольский конно-легкий полк и два эскадрона глуховских карабинеров из-за пересеченной местности вынуждены были спешиться и вместе с егерями атаковали в палаши и сабли. Упорный бой длился более часа: поляки дорого продавали свои жизни. Потери русских составили 153 человека, а поляков — почти весь отряд (одних пленных было взято более тысячи человек). Вся артиллерия (9 орудий), знамя и обоз поляков достались русским.

Этот бой интересен тем, что был выигран почти одной кавалерией (из пехоты участвовал только один егерский батальон), и притом на пересеченной лесистой местности.

После сражения Суворов несколько дней отдыхал в Кобылке. 19 октября туда прибыл корпус Дерфельдена. Теперь под командованием Суворова находилось тридцать тысяч человек, в том числе двенадцать тысяч кавалерии. (По другим источникам у Суворова было только 22 тысячи человек.)

22 октября Суворов вышел из Кобылки и двинулся к Праге — предместью Варшавы, расположенному на правом берегу Вислы. Фортификационную оборону Праги в это время составляли: предмостное укрепление, построенное еще во времена шведских войн, и непрерывная земляная ограда в виде исходящего угла, вершина которого находилась на Песчаной горе, северная сторона упиралась в Вислу, а восточная — в болотистый, непроходимый даже вброд приток Вислы. Ограда состояла из трех параллельных линий препятствий: засеки и волчьей ямы; земляного вала со рвом, приспособленным для пехоты, а местами и для артиллерии; внутреннего редута для 43 батарей.

Количество польских войск, защищавших Прагу, точно не установлено, в разных источниках эти данные варьируются от 20 до 32 тысяч человек. По одним данным у поляков в Праге было 104 орудия, по другим — 200.

Русские войска в тот же день (22 октября) подошли к Праге на расстояние несколько далее пушечного выстрела и расположились вокруг предместья в назначенных Суворовым местах для походных лагерей. Русские войска передвигались с музыкой и барабанным боем. В ночь на 23 октября были сооружены три батареи, на которых разместили 86 орудий. На рассвете поляки открыли сильный артиллерийский огонь из ретраншемента. Со стороны русских производилась лишь «изредка канонада».

Вечером в ротах читалась диспозиция, в которой излагался порядок штурма. Диспозиция эта представляет большой интерес, поскольку заключает в себе данные для характеристики взглядов Суворова на овладение укрепленными позициями методом ускоренной атаки. Каждый полк должен был выстроиться в колонну поротно. Впереди колонн со своими начальниками становились охотники (стрелки); с ними — рабочие, которым предстояло нести плетни для закрытия волчьих ям перед ретраншементом, фашинник для закидки рва и лестницы, чтобы подниматься из рва на вал, а затем переходить через него. Солдаты с шанцевым инструментом, возглавляемые офицером, располагались на правом фланге колонны.

После перехода в наступление солдатам надлежало двигаться «в тишине, не говорить ни слова, не стрелять». Подойдя к укреплению, требовалось быстро кинуться вперед и по приказу кричать «Ура!». О последующих действиях давались такие указания: «Подошли ко рву, — ни секунды не медля, бросай в него фашинник, опускайся в него и ставь к валу лестницы; охотники, стреляй врага по головам. Шибко, скоро, пара за парой лезь! Коротка лестница? штык в вал, — лезь по нем, другой, третий. Товарищ товарища обороняй! Ставши на вал, опрокидывай штыком неприятеля — и мгновенно стройся за валом».

Крайне важно было наступать решительно. Суворов требовал: «Стрельбой не заниматься; без нужды не стрелять; бить и гнать врага штыком; работать быстро, скоро, храбро, по-русски! Держаться своих в средину; от начальников не отставать! Везде фронт». Категорически запрещалось проявлять жестокость. В диспозиции говорилось: «В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать». Документ оканчивался словами: «Кого из нас убьют, — царство небесное, живым — слава! слава! слава!»

В 3 часа пополудни 24 октября в глубокой тишине началось выдвижение войск в назначенные им исходные районы. Спустя два часа, перед рассветом, по сигнальной ракете начался штурм.

Далее я приведу рассказ участника штурма генерала фон Клюге (Клугина), записанный Фаддеем Булгариным. «Перед каждым деташементом шла рота отличных застрельщиков и две роты несли лестницы и фашины. На расстоянии картечного выстрела наша артиллерия дала залп и потом начала стрелять через пушку. С укреплений также отвечали ядрами. Когда мрак прояснился, мы увидели, что пражские укрепления во многих местах рассыпались от наших ядер. Вокруг Праги грунт песчаный, и невзирая на то что укрепления обложены были дерном и фашинами, они были непрочны.

Вдруг в средней колонне раздался крик: „Вперед! ура!“ Все войско повторило это восклицание и бросилось в ров и на укрепления. Ружейный огонь запылал на всей линии, и свист пуль слился в один вой. Мы пробирались по телам убитых и, не останавливаясь ни на минуту, взобрались на окопы. Тут началась резня. Дрались штыками, прикладами, саблями, кинжалами, ножами — даже грызлись!

Лишь только мы взлезли на окопы, бывшие против нас поляки, дав залп из ружей, бросились в наши ряды. Один польский дюжий монах, весь облитый кровью, схватил в охапку капитана моего батальона и вырвал у него зубами часть щеки. Я успел в пору свалить монаха, вонзив ему в бок шпагу по эфес. Человек двадцать охотников бросились на нас с топорами, и пока их подняли на штыки, они изрубили много наших. Мало сказать, что дрались с ожесточением, нет — дрались с остервенением и без всякой пощады. Нам невозможно было сохранить порядок, и мы держались плотными толпами. В некоторых бастионах поляки заперлись, окружив себя пушками. Мне велено было атаковать один из этих бастионов. Выдержав картечный огонь из четырех орудий, мой батальон бросился в штыки на пушки и на засевших в бастионе поляков. Горестное зрелище поразило меня при первом шаге! Польский генерал Ясинский, храбрый и умный, поэт и мечтатель, которого я встречал в варшавских обществах и любил, — лежал окровавленный на пушке. Он не хотел просить пощады и выстрелил из пистолета в моих гренадеров, которым я велел поднять его… Его закололи на пушке. Ни одна живая душа не осталась в бастионе — всех поляков перекололи…

Та же участь постигла всех оставшихся в укреплениях, и мы, построившись, пошли за бегущими на главную площадь. В нас стреляли из окон домов и с крыш, и наши солдаты, врываясь в дома, умерщвляли всех, кто им ни попадался… Ожесточение и жажда мести дошли до высочайшей степени… офицеры были уже не в силах прекратить кровопролитие… Жители Праги, старики, женщины, дети, бежали толпами перед нами к мосту, куда стремились также и спасшиеся от наших штыков защитники укреплений, — и вдруг раздались страшные вопли в бегущих толпах, потом взвился дым и показалось пламя… Один из наших отрядов, посланный по берегу Вислы, ворвался в окопы, зажег мост на Висле и отразил бегущим отступление… В ту же самую минуту раздался ужасный треск, земля поколебалась, и дневной свет померк от дыма и пыли… пороховой магазин взлетел на воздух… Прагу подожгли с четырех концов, и пламя быстро разлилось по деревянным строениям. Вокруг нас были трупы, кровь и огонь…

У моста настала снова резня. Наши солдаты стреляли в толпы, не разбирая никого, — и пронзительный крик женщин, вопли детей наводили ужас на душу. Справедливо говорят, что пролитая человеческая кровь возбуждает род опьянения. Ожесточенные наши солдаты в каждом живом существе видели губителя наших во время восстания в Варшаве. „Нет никому пардона!“ — кричали наши солдаты и умерщвляли всех, не различая ни лет, ни пола…

Несколько сот поляков успели спастись по мосту. Тысячи две утонуло, бросившись в Вислу, чтоб переплыть. Взято в плен до полутора тысяч человек, между которыми было множество офицеров, несколько генералов и полковников. Большого труда стоило русским офицерам спасти этих несчастных от мщения наших солдат.

В пять часов утра мы пошли на штурм, а в девять часов уже не было ни польского войска, защищавшего Прагу, ни самой Праги, ни ее жителей… В четыре часа времени совершилась ужасная месть за избиение наших в Варшаве».[193]

Замечу, что советские историки избегали деталей штурма Праги, а польские, наоборот, расписывали зверства русских. И те и другие нагло врали. Одни потому, что отрицали очевидные факты, другие потому, что делали их сенсацией. А ведь Суворов еще задолго до Праги писал в своей «Тактике»: «Взял город, взял лагерь — все твое».

Риторический вопрос: а что, при взятии Измаила жертв среди мирного населения было меньше? А сами поляки что делали, когда брали штурмом города — русские, турецкие и другие?

По мнению автора, действия всех армий мира против мирного населения следует судить по одним законам и правилам войны. Введение же двойного стандарта, то есть одним можно убивать мирное население потому, что они хороший народ и воюют-де за справедливые цели, а другим нельзя — это одна из форм расизма и фашизма, недостойная порядочного историка.

Любопытно, что никто из историков не дает ответа на очевидный вопрос, почему польское командование, которое много месяцев готовило Прагу к обороне, не догадалось эвакуировать женщин и детей? Причем не в чистое поле, а в теплые дома варшавских обывателей на другом берегу Вислы.

По данным Дм. Бантыш-Каменского,[194] при штурме Праги были убиты четыре польских генерала: Ясинский, Корсак, Квашневский и Грабовский и 13 540 солдат. В числе пленных было три генерала, 29 штаб-офицеров, 413 офицеров и 14 000 рядовых. До двух тысяч человек утонуло в Висле, и не более тысячи перебралось в Варшаву; 104 пушки, множество знамен и орудий разного рода достались победителям. У русских убито 580 человек, ранено 960. В приступе участвовали 22 тысячи человек, в том числе 7 тысяч конницы.

На следующий день к Суворову явились депутаты из Варшавы. Суворов ждал их и специально запретил хоронить убитых. Депутаты шли среди сгоревших домов, мимо груд тел солдат и мирных жителей. «Суворов вышел к ним в куртке, без орденов, в каске, с саблею; сбросил последнюю, произнеся: „Мир, тишина и спокойствие!“ — и с этими словами обнял польских представителей, целовавших его колена. Граф Потоцкий, присланный от короля, желал вступить в переговоры о мире. Суворов отвечал: „С Польшею у нас нет войны; я не министр, а военачальник: сокрушаю толпы мятежников и желаю мира и покоя благонамеренным“».[195]

Король Станислав Август прислал Суворову письмо: «Господин генерал и главнокомандующий войсками императрицы всероссийской! Магистрат города Варшавы просил моего посредства между ним и Вами, дабы узнать намерения Ваши в рассуждении сей столицы. Я должен уведомить Вас, что все жители готовы защищаться до последней капли крови, если Вы не обнадежите их в рассуждении их жизни и имущества. Я ожидаю Вашего ответа и молю бога, чтобы он принял Вас в святое свое покровительство».

На это русский полководец ответил: «Государь! Я получил письмо от 4 ноября, которым Ваше Величество меня почтили. Именем ее императорского величества… я обещаю Вам сохранить имущества и личности всех граждан, также как забвение всего прошлого, и при входе войск ее императорского величества не допустить ни малейших эксцессов».

Перед вступлением русских войск в Варшаву несколько польских офицеров попытались силой вывезти из города короля Стася и русских пленных, с тем чтобы продолжить войну, однако горожане воспротивились этому.

При вступлении в Варшаву Суворов отдал необычный приказ: если раздадутся выстрелы из домов, на них не отвечать. Однако все обошлось, вооруженных выступлений не было. Приняв от магистрата ключи от города, Суворов выразил радость, что приобрел их не такой дорогой ценой, как ключи Праги.

На следующий день Суворов в полной парадной форме, со всеми орденами и в сопровождении кавалерийского эскорта прибыл во дворец к королю Станиславу Августу. Встреча эта носила дружественный характер, Суворов продолжал свою тактику уступок и снисхождений. Когда король попросил его освободить пленного офицера, служившего раньше в его свите, Суворов ответил: «Если угодно, я освобожу вам их сотню. — И, подумав, добавил: — Две сотни, триста, четыреста, так и быть — пятьсот».

И тотчас Суворов отправил курьера отобрать из пленных триста офицеров и двести унтер-офицеров. Жест этот произвел сильное впечатление на поляков и многих из них расположил к Суворову.

Из десяти тысяч повстанцев,[196] взятых при штурме Праги, свыше шести тысяч по приказу Суворова были немедленно освобождены. С участниками восстания Суворов предписывал «поступать весьма ласково и дружелюбно». Русский полководец взял на себя смелость от имени императрицы обещать всем сложившим оружие «вольность и забвение всего происшедшего». По его словам, именно это обстоятельство более всего «к окончанию замешательства споспешествовало». Многие участники восстания являлись к русским военачальникам за паспортами, а затем возвращались к своим мирным занятиям. К 30 ноября 1794 г. таких уволенных по домам насчитывалось 25 469 человек.

Суворов не знал о готовящемся разделе Польши и на свой страх и риск позволил королю Станиславу содержать тысячу личных гвардейцев.

Король отправил Екатерине письмо с просьбой о помощи: «Судьба Польши в ваших руках; ваше могущество и мудрость решат ее; какова бы ни была судьба, которую вы назначаете мне лично, я не могу забыть своего долга к моему народу, умоляя за него великодушие вашего императорского величества. Польское войско уничтожено, но народ существует; но и народ скоро станет погибать, если ваши распоряжения и ваше великодушие не поспешат к нему на помощь».

Екатерина отвечала: «Судьба Польши, которой картину вы мне начертали, есть следствие начал разрушительных для всякого порядка и общества, почерпнутых в примере народа, который сделался добычею всех возможных крайностей и заблуждений. Не в моих силах было предупредить гибельные последствия и засыпать под ногами Польского народа бездну, выкопанную его развратителями, и в которую он наконец увлечен. Все мои заботы в этом отношении были заплачены неблагодарностью, ненавистью и вероломством. Конечно, надобно ждать теперь ужаснейшего из бедствий, голода; я дам приказания на этот счет сколько возможно; это обстоятельство вместе с известиями об опасностях, которым ваше величество подвергались среди разнузданного народа Варшавского, заставляет меня желать, чтоб ваше величество как можно скорее переехали из этого виновного города в Гродно. Ваше величество должны знать мой характер: я не могу употребить во зло моих успехов, дарованных мне благостью Провидения и правдою моего дела. Следовательно, вы можете покойно ожидать, что государственные интересы и общий интерес спокойствия решат насчет дальнейшей участи Польши».

Это письмо было смертным приговором независимости Польского государства. Другой вопрос, что независимость правления польских монархов в течение всего XVIII в. можно считать лишь условной.

Пленение Костюшко и штурм Праги парализовали волю большинства повстанцев. Лишь несколько отрядов продолжали сопротивляться до конца ноября 1794 г. Король Станислав Август 14 (25) ноября 1794 г. отрекся от престола и 29 декабря по указанию Екатерины II выехал из Варшавы в Гродно. Екатерина велела оплатить все личные долги короля и назначить ему пенсию — 200 тысяч червонцев в год. Пожив некоторое время в Гродно, экс-король перебрался в Петербург. После смерти Екатерины Павел I отдал ему на жительство Мраморный дворец (рядом с Эрмитажем).

Одним из любимых развлечений нового императора было унижение видных деятелей Екатерининской эпохи: Суворова, Орловых и др. В рамках этой политики Павел приставил к экс-королю камергером бывшего русского посла в Польше Штакельберга, который в свое время весьма «непочтительно» обращался со Станиславом Августом.

Умер экс-король в феврале 1798 г. и был похоронен по «царскому церемониалу». Император Павел присутствовал при его погребении.[197]

Сразу после падения Варшавы начались переговоры между Россией, Пруссией и Австрией о разделе Польши. Надо сказать, что они шли весьма сложно и стороны спорили буквально за каждый клочок земли. Детали этих споров представляют интерес лишь для узкого круга историков дипломатии. Поэтому я скажу только о документе, ставшем результатом длительного закулисного торга.

23 декабря 1794 г. (3 января 1795 г.) австрийский посол граф Людвиг Кобенцль и графы И. А. Остерман и А. А. Безбородко подписали в Петербурге Акт о присоединении Австрии к русско-прусской конвенции о втором разделе Польши и русско-австрийскую декларацию по сему вопросу. Согласно декларации, Австрии было разрешено ввести свои войска в Польшу. Новая граница Австрии должна была идти от линии южнее Ченстоховы, а далее на восток до пересечения с Западным Бугом.

13 (24) октября 1795 г. в Петербурге была подписана трехсторонняя русско-прусско-австрийская конвенция о третьем разделе Речи Посполитой. От России ее подписали те же: Остерман и Безбородко, от Австрии — Кобенцль, а от Пруссии — прусский посол в Петербурге граф Фридрих фон Тауенциен.

Стороны взаимно гарантировали друг другу новые владения, полученные ими при разделе Польши, вплоть до оказания военной поддержки в случае покушения на эти владения любых третьих сторон или попыток их возвращения Польше.

Договор резервировал и гарантировал за Пруссией получение Варшавы, включая Правобережье Вислы по линии реки Свидра — слияние рек Нарев и Западный Буг, а за Австрией закреплял Краков с округом.

Что же касается разграничения между прусскими и австрийскими зонами в Польше, то демаркация их откладывалась до работ погранично-согласительных комиссий, в которых Россия брала на себя роль посредника и примирителя.

14 декабря 1795 г. Екатерина Великая издала «Указ о присоединении к России Литвы и Черной Руси». Согласно указу, новая русская граница шла от границы Волыни (верховье реки Припять, севернее польского города Хельм) до Брест-Литовска, а затем по течению реки Западный Буг до границы Подляшья (село Янув-Под-ляски) и далее поворачивала в северо-восточном направлении вдоль Подляшской границы до верховьев реки Нарев (Беловежье), и оттуда на север до пересечения реки Неман у Гродно, а затем по течению Немана до прусской границы, а далее вдоль старой литовско-прусской границы к Балтийскому морю до города Поланген (Паланга). Все земли к востоку от очерченной линии входили в состав Российской империи и подчинялись генерал-губернатору Литовского края — генерал-фельдмаршалу князю Репнину.

Отходящая к России территория Великого княжества Литовского разделялась на две губернии с центрами в городах Вильно и Слоним. Виленской губернией назначался управлять генерал-майор Александр Тормасов, Слонимской — генерал-майор Иван Новицкий.

Таким образом, приобретенные Россией территории подразделялись на собственно Литву (Виленская губерния) с литовским населением и на Черную Русь (Западная Белоруссия) — Слонимская губерния с преимущественно белорусским населением.

Несколько слов стоит сказать о Курляндии, которая была с 1561 г. ленным владением польских королей.[198] Зависимость Курляндии от Польши была номинальной. В 1741 г. императрица Елизавета Петровна сослала курляндского герцога Эрнста Иоанна Бирона в Пелым. Сделано это было исключительно из-за грызни за власть в Петербурге с игнорированием внешнеполитических интересов в России. В 1758 г. Елизавета признала торжественным актом курляндским герцогом Карла Саксонского, сына правившего саксонского курфюрста и польского короля Августа ІІІ.

В течение четырех лет (1758–1762), пока принц Карл оставался герцогом, его отношения с курляндским дворянством были напряженными. Принц Карл как католик не имел права по основным законам Курляндии носить герцогский титул.

В 1763 г. Екатерина вернула 73-летнего Э. И. Бирона на курляндский престол, а 25 ноября 1769 г. Эрнст Бирон отказался от престола в пользу своего старшего сына Петра. Однако Петр тоже был непопулярен среди курляндского дворянства.

В ходе восстания Костюшко в 1794 г. Митава и Либава[199] были заняты польскими войсками. В ответ на это один из вождей курляндских дворян, фон дер Ховен, распространил по всей стране воззвание, в котором призывал «уничтожить ленную зависимость Курляндии от Речи Посполитой и отдаться под покровительство России, причем просить русскую императрицу о сохранении особых прав и привилегий герцогской фамилии, рыцарства и земства».

В феврале 1795 г. Курляндский сейм обратился к Екатерине с прошением «О принятии Курляндии под покровительство России». В прошении говорилось: «Мы за себя и потомство наше себя и сии герцогства покоряем е. в. достославно царствующей императрице всероссийской и под ее высочайшую державу».

Екатерина не заставила себя долго упрашивать, и 15 апреля 1795 г. был издан Манифест о присоединении к России герцогства Курляндского и Семигальского и Пильтенекого округа. Курляндией стал управлять генерал-губернатор генерал-поручик барон Петр фон дер Пален.

Подавляющее большинство русских, польских и западноевропейских историков оценивали третий раздел Польши прежде всего с эмоциональной (нравственной) и правовой точек зрения. Такие оценки неверны хотя бы из-за отсутствия всеми признанных критериев морали и права. Нам ли из XXI в. судить XVIII в.? По сравнению с действиями палестинцев и израильтян, американцев и афганцев, русских и чеченцев все войны XVIII в. являются образцом ведения боевых операций. Никто так не уничтожал мирных жителей, никто так не издевался над пленными, как вышеперечисленные стороны в XXI в.

Екатерина-матушка при всех ее грехах не призывала публично «мочить противников в сортире», не стреляла по своему сенату из тяжелых пушек и не травила людей газом в театрах.

На мой взгляд, говорить о нравственности поступков любого полководца можно лишь в сравнении с поведением других сторон в данном отрезке времени. Между прочим, в конце XIX — начале ХХв. в международном праве существовало положение, согласно которому любая сторона, обвиняемая в военном преступлении, могла требовать рассмотрения всех нарушений международного права за определенный промежуток времени и при отказе других сторон предать инцидент забвению.

Вернемся еще раз к совместной декларации России и Австрии от 23 декабря 1794 г. (3 января 1795 г.). Там говорилось: «Два монарха, убежденные опытом прошедшего времени в решительной неспособности Польской республики устроить у себя подобное [твердое и сильное] правление или же жить мирно под покровительством законов, находясь в состоянии какой-либо независимости, признали за благо в видах сохранения мира и счастия своих подданных, что предпринять и выполнить совершенный раздел этой республики между тремя соседними державами представляется крайней необходимостью».

Что могут возразить критики этой декларации? То, что Речь Посполитая могла жить мирно? То, что подданные России и Австрии не были заинтересованы в разделе?

«Ах! — воскликнет душка-интеллигент. — Вот если бы соседние державы не вмешивались в польские дела, если бы у Стася был твердый характер, если бы католики возлюбили диссидентов, если бы все радные паны помирились и стали безоговорочно подчиняться королю, если бы все гайдамаки побросали сабли и мушкеты и стройными рядами пошли на барщину к панам и евреям-арендаторам, то как бы расцвела Речь Посполитая!»

Но у русских есть пословица: «Если бы да кабы, во рту выросли б грибы». Аналогичные пословицы есть у белорусов и поляков.

Формально последняя точка в существовании Речи Посполитой была поставлена 15 (26) января 1797 г. в Петербурге. В этот день была подписана Конвенция между Россией и Пруссией с участием Австрии о распределении финансовых и имущественных обязательств Польского государства между тремя договаривающимися сторонами. В этот же день у итальянского городка Риволи генерал Бонапарт наголову разбил австрийскую армию фельдмаршала Альвинци. Через две недели в Мантуе сдалась тридцатитысячная армия генерала Вурмзера. Разгромив новую австрийскую армию эрцгерцога Карла, 27-летний генерал шел на Вену…


Глава 4. ВТОРОЙ РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ (1792–1793) | Давний спор славян. Россия. Польша. Литва (илл) | РАЗДЕЛ IV. ВАРШАВСКОЕ ГЕРЦОГСТВО И ЦАРСТВО ПОЛЬСКОЕ