на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



"…Профессию разведчика я не избрал бы"

Есть только три способа быть счастливым: думать только о Боге, думать только о ближнем, думать только об одной идее.

П. Чаадаев

Иногда говорят: фамилия — это судьба.

Sorge в переводе с немецкого означает — забота, то, о чем я беспокоюсь.

Признано, что в большинстве фамилий закреплены прозвища, данные когда-то нашим предкам. Бывало, прозвища прилипали случайно, их давали в шутку или в насмешку. Но, как правило, они содержали в себе указание на какую-либо заметную устойчивую черту характера человека, его деятельности. Так вот, беспечный, легкомысленный человек не мог получить прозвище Sorge. Видать, жила в родоначальнике этого имени, вела его по жизни какая-то беспокойная мысль, неугомонная забота. И, судя по всему, передавалась она по наследству, из рода в род.


Ничто не указывает на то, что Рихард Зорге по своей природе был забиякой, бунтарем или искателем приключений. Свой незаурядный интеллект и большие способности он поставил на службу революции, Коминтерну, а затем и Четвертому разведывательному управлению Красной Армии в соответствии со своими убеждениями. Надо признать, что он был твердым и последовательным коммунистом-интернационалистом, отстаивающим свои идеалы без оглядки на национальные границы и национальную принадлежность. И можно с большой долей уверенности предполагать, что если бы ему довелось дожить до наших дней, его взгляды вряд ли претерпели эволюцию, и развал Советского Союза он воспринял бы не иначе, как предательство.

И все-таки, при беспристрастном исследовании жизни, научного и публицистического наследия Зорге, внимательном прочтении его тюремных записок, можно увидеть, что коммунизм, коренное переустройство мира по марксистской методологии не было для него самоцелью. Его марксизм имел прикладной характер, как и разведдеятельность, которая в определенных обстоятельствах стала для него единственно приемлемым средством служения идее, которой он был одержим. Вспомним его исповедальные слова: "Если бы мне довелось жить в условиях мирного общества и в мирном политическом окружении, то я бы, по всей вероятности, стал ученым. По крайней мере, я знаю определенно — профессию разведчика я не избрал бы".

Вообще эти слова представляются ключевыми при рассмотрении проблемы Зорге. "Мирное общество" и жизнь "в мирном политическом окружении" — вот мечта, осуществлению которой он жертвенно посвятил себя. Уже на пороге жизни ему было дано осознать, что пока мир не избавится от войн, он движется не к процветанию, а к гибели.

Август 1914 года. Германия устами кайзера Вильгельма объявляет о начале войны. Рихарду Зорге восемьнадцать лет. Он учится в предпоследнем классе в повышенном реальном училище.

Как и многие его сверстники, под воздействием шовинистической пропаганды юный Зорге записывается добровольцем в армию и, наспех обученный, в составе студенческого батальона 3-го полка полевой артиллерии под гром барабанов и литавр отправляется на войну.

Под Диксмойде, во Фландрии, получает боевое крещение. Говорят, что Фридрих Великий понимал и любил музыку войны, а паузы между походами заполнял игрой на флейте. Возможно, так. Возможно, у полководцев особый слух. Что же касается простых солдат, тем более необстрелянных новобранцев, то при свисте пуль и разрывах снарядов их первое естественное желание — как можно глубже втянуть головы в плечи, укрыться где-нибудь, переждать шквал огня, и единственные слова, которые выговаривают их дрожащие губы: "Спаси и сохрани!" Под Диксмойде же был настоящий ад. Десятки тысяч плохо обученных молодых солдат под командованием пожилых офицеров-резервистов, не имевших фронтового опыта, без достаточной поддержки артиллерии были посланы на верную смерть. Под Диксмойде погибли многие сверстники Зорге.

Самому Рихарду тогда повезло. Везло и позже. Вплоть до лета 1915 года, когда в боях на германо-бельгийском фронте он был в первый раз ранен.

Едва оправившись после ранения, Зорге, получивший к тому времени ефрейторские нашивки, снова должен был отправиться на фронт. На этот раз путь его лежал на восток. Часть, в которой он служил, получила приказ поддерживать в Галиции австро-венгерские войска в боях против русской армии.

Не прошло и трех недель, как Зорге вновь оказался на госпитальной койке в Берлине с осколочным ранением. За удаль и храбрость, проявленные в боях, он был произведен в унтер-офицеры 43-го резервного полка полевой артиллерии и награжден Железным крестом II степени.

В 1916 году после госпиталя Рихард вернулся в свой 43-й полк полевой артиллерии, который участвовал в боевых операциях под стенами крепости Верден. Признано, что битва под Верденом стала ожесточеннейшим по масштабам материальных и людских потерь из всех сражений Первой мировой войны. Германская армия потеряла там 337 тысяч убитыми, ранеными, пропавшими без вести и взятыми в плен, французская — 362 тысячи.

Во время одного из артиллерийских обстрелов Зорге получил тяжелое осколочное ранение обеих ног. Истекая кровью, он без помощи пролежал под огнем трое суток.

И снова госпиталь, несколько мучительных оперций, после которых на его теле остались неизгладимые шрамы и одна нога стала короче другой. В январе 1918 года Зорге демобилизовали из кайзеровской армии. Из-за укороченной ноги он стал "непригоден для использования в военных действиях".


А теперь обратим свой взор на другого участника тех событий. Он, так же как и Рихард Зорге, пережил Первую мировую войну во всех ее проявлениях. Имя этого человека — Адольф Гитлер.

Выпускник реального училища, художник-самоучка, мечтающий стать архитектором, в возрасте двадцати девяти лет, он в августе 1914 года также добровольцем записался в армию и был зачислен сначала в 1-й Баварский пехотный полк, а затем в 16-й Баварский резервный пехотный полк.

Уже через неделю рота Гитлера была брошена в бой у Ипра. Самого Гитлера определили посыльным при полковом штабе. Телефонные линии часто повреждались разрывами снарядов, и связь поддерживалась только благодаря посыльным.

Четыре дня немцы пытались атаковать противника. Был убит командир полка, его заместитель, подполковник, тяжело ранен. К середине ноября в 16-м полку осталось 39 офицеров и менее 700 солдат.

За участие в этих боях Гитлер получил звание ефрейтора и Железный крест II степени. Среди посыльных он был самый надежный и храбрый.

В начале 1916 года полк Гитлера был передислоцирован в южном направлении и принял участие в битве на Сомме. Началась она с атаки английских войск, такой кровопролитной, что в первый же день союзники потеряли почти 20 тысяч солдат.

Сражение продолжалось с большими потерями для обеих сторон три месяца. Союзники непрерывно атаковали, но это была бессмысленная бойня, ибо немецкая оборона устояла. Гитлер оставался живым и невредимым, но в конце концов и ему не повезло. В ночь на 7 октября в узком тоннеле, ведущем к полковому штабу, у выхода разорвался вражеский снаряд. Гитлер был ранен в бедро.

После излечения в госпитале Гитлер 1 марта 1917 года опять прибыл в 16-й полк. В это лето полк вернулся на свое первое поле боя в Бельгии для участия в третьей битве за Ипр. Она была такой же кровавой, как и первая.

В августе потрепанный полк был переведен на отдых в Эльзас и до конца года не участвовал в активных боевых действиях. На Западном фронте в целом было спокойно, но та зима оказалась самой тяжелой для солдат на передовой. Были урезаны нормы питания, и людям приходилось есть кошек и собак. Товарищи Гитлера вспоминали, что сам он предпочитал кошек.

В 1918 году в течение четырех месяцев полк Гитлера принимал участие во многих боях весеннего наступления, включая битвы на Сомме и Марне. По-прежнему во всех обстоятельствах Гитлер стремился проявить высокий боевой дух и искал возможность отличиться. Он часто вызывался добровольцем на самые трудные и опасные задания. И как бравый солдат, всегда готовый пожертвовать своей жизнью ради отечества, был удостоен Железного креста I степени.

Осенью 16-й полк в третий раз занял позиции в районе Ипра.

Похоже, что на войне они ступали след в след, Рихард и Адольф. И как солдаты Кайзера были зеркальным отражением друг друга. Как видим, оба выходцы из мелкобуржуазной среды, оба окончили реальное училище, добровольцами пошли на фронт, храбро сражались, получили по Железному кресту, ефрейторские нашивки и тяжелые ранения. Но вот уроки, которые они вынесли из войны, печать, которую оставила война на всей их дальнейшей судьбе, были диаметрально противоположными.

Когда 1 августа 1914 года Германия объявила войну России, Гитлер встретил это сообщение с восторгом. "Даже сегодня, — писал он в "Майн кампф", — я не стыжусь признаться, что, исполненный энтузиазма, я упал на колени и от всего сердца воздал благодарность Богу за то, что он предоставил мне возможность жить в такое время".

Рассказывают, что когда Адольф получил винтовку, он "смотрел на нее с восторгом, как женщина на драгоценность". Когда же начались неудачи на фронте, стал падать моральный дух немецких солдат, Гитлер нашел этому объяснение. По его мнению, виной всему были евреи. Именно они в тылу плели заговор с целью добиться падения Германии. "Почти каждый писарь был еврей и почти каждый еврей — писарь. Я был изумлен, видя эту шайку вояк из определенных людей, и не мог не подумать о том, как их мало на фронте". Гитлер был убежден, что "еврейские финансы" захватили контроль над германской экономикой. "Паук начал медленно высасывать кровь из тела народа".

Четыре года окопной войны породили в Гитлере лютую ненависть к тыловым пацифистам и симулянтам, которые "всаживают нож в спину". Слыша о волнениях в тылу и об угрозе распада фронта, Гитлер не сомневался, что это результат "предательства красных".

Капитуляция Германии 11 ноября 1918 года в Компьенском лесу потрясла Гитлера настолько, что восстановившееся было после отравление газом зрение, снова пропало. Но затем случилось необъяснимое: по словам Гитлера, как Жанне д’Арк, ему послышались таинственные голоса, призывающие его спасти Германию. И сразу "произошло чудо": тьма рассеялась, он снова видел. Тогда он торжественно поклялся, что станет политиком и "посвятит всю свою энергию выполнению полученной им заповеди".


Война стала прозрением и для Рихарда Зорге. Но прозрение это было иного рода.

"Это дикое, кровавое побоище глубоко потрясло и меня, и моих товарищей. Как только рассеялась романтическая дымка и была утолена жажда битвы, наступили месяцы глубочайших душевных потрясений и тупой безысходности… Никто из моих товарищей не понимал целей этой войны, не говоря уже о ее подлинном значении…

Я осознал, что участвую в одной из бессчетных европейских войн и воюю на поле сражения, имеющем историю в несколько сотен или даже тысяч лет. Я думал: как бессмысленны эти бесконечно повторяющиеся войны! Сколько раз до меня немецкие солдаты сражались в Бельгии, стремясь вторгнуться во Францию! И наоборот, сколько раз войска Франции и других стран делали здесь то же, надеясь разгромить Германию. Знает ли кто из людей, какой же смысл в этих войнах прошлых времен?

Я старался осознать мотивы, которые лежали в основе новой агрессивной войны. Кто заново проявляет интерес к этим землям, шахтам, промышленности? Кто стремится захватить подобную добычу, невзирая на любые человеческие жертвы?

…Летом и зимой 1917 года я начал особенно остро ощущать, что мировая война бессмысленна и бездумно все обрекает на запустение… Я убедился, что Германия не может предложить миру ни новых идей, ни новых каких-либо действий, но и Англия, и Франция, и другие страны мира также не имели возможности внести свой вклад в дело мира. Никакие дискуссии о духовности и высоких идеалах не могли поколебать моей убежденности. С тех пор я не воспринимал всерьез утверждения об идеях и духе, которыми якобы руководствуются ведущие войну народы, независимо от их расы".

Зорге задается вопросом: в чем причины бессмысленных саморазрушительных и бесконечных войн в Европе? И можно ли их устранить? Ему кажется, что если он глубоко изучит коренные проблемы империалистической войны, то сумеет найти ответ.

Поиск ответа привел унтер-офицера Зорге к знакомству с марксистской литературой. "Я прочитал Энгельса, а затем и Маркса, что попадало в руки, — писал он в "Тюремных записках". — Я изучал также труды противников Маркса и Энгельса, т. е. тех, кто противостоял им в теории, философских и экономических учениях, и обратился к изучению истории рабочего движения в Германии и других странах мира. Моя тяга к исследованиям сформировалась именно тогда".

Погружение в марксизм наложило глубокий отпечаток на Зорге. По его собственным словам, в дальнейшем все разнообразные проблемы он рассматривал полностью с марксистской точки зрения. "Можно со мной не согласиться, — писал он, — но я убежден, что исследования, основанные на марксистской теории, требуют анализа коренных, базовых проблем — экономических, исторических, социальных, политических, идеологических и культурных".

Так вот, по Марксу выходило: чтобы ликвидировать прежде всего экономические и политические причины не только нынешней, но и всех будущих войн, необходимо было перевернуть мир. Первая мировая война стала историческим вызовом, который надлежало или мужественно принять, или смириться. Зорге сделал свой выбор. "Мировая война… оказала глубочайшее влияние на всю мою жизнь, — писал он. — Думаю, что какое бы влияние я ни испытал со стороны других различных факторов, только из-за этой войны я стал коммунистом". И далее: "Я решил не только поддерживать движение теоретически и идеологически. Но и самому стать на практике его частью".

Посмотрим, к чему это свелось в жизни.

Намеревавшийся стать врачом (после первого ранения и получения аттестата зрелости он в 1916 году поступил на медицинский факультет Берлинского Королевского университета имени Фридриха-Вильгельма), Зорге переходит на факультет общественных наук того же университета, а после демобилизации поступает на аналогичный факультет Кильского университета. Когда в Гамбурге открылся университет, Зорге записался туда как соискатель ученой степени на факультет государства и права, с отличием выдержал экзамен и получил ученую степень доктора государственно-правовых наук.

Наряду с этим он реализует свое желание стать "апостолом революционного рабочего движения" — в промышленном центре Вупперталь преподает в одной из партийных школ, в городе Олиге читает лекции в народном университете, во Франкфуртском институте социологии занимает штатное место преподавателя. Тогда же Зорге по-настоящему заявляет о себе и как журналист, чьи статьи, основанные на подробном исследовании вопроса, критическом анализе, с компетентной оценкой, а нередко и прогностическим выводом, как правило, совпадающем с действительностью, привлекают внимание думающей публики.

Однако подлинные его интересы лежат в исследовательской, научной сфере, где его по-прежнему занимает тема войны.

В 1928 году почти одновременно на немецком языке в Берлине и Гамбурге в издательстве "Карл Хойм нахфольгер" и в русском переводе в Ленинграде в издательстве "Прибой" выходит под псевдонимом Р. Зонтер теоретическая работа Зорге "Новый германский империализм".

В книге рассматривались проблемы экономического базиса и политической надстройки германского империализма 20-х годов. На основе научного анализа Зорге сумел верно оценить и охарактеризовать сложившуюся в Германии на тот момент ситуацию, дать ей точную оценку и сделать верные прогнозы на будущее.

"Немецкий капитал, — писал Зорге, — работая в условиях сильно развитой монопольной системы, обременен такими застойными явлениями, которые в связи с положением капиталистического хозяйства вообще сильно мешают (как это было и в довоенное время) развитию капиталистического базиса, а в некоторых решающих пунктах делают его прямо невозможным. Дальнейшее развитие немецкого капитализма временно возможно только при одном условии, а именно в том случае, если расширение рынка последует за счет других капиталистических государств. Но рассчитывать на прочное развитие нового империалистического базиса за счет других капиталистических государств было бы нелепостью и стремиться к этому означало бы не что иное, как пытаться вызвать новый мировой конфликт… Уже одно выступление Германии как новой империалистической силы заново ставит вопрос о новом переделе мира". А далее следовал вывод: в Германии "должны будут провозгласить фашистскую диктатуру, т. е. ничем не затушеванную диктатуру финансового капитала". Ситуация развивается "идя навстречу надвигающейся войне… Неизбежность войны настолько очевидна, что на ней не имеет смысла больше останавливаться".

Как показали последовавшие исторические события, этот прогноз Зорге полностью подтвердился.

Написанием книги "Новый германский империализм" Зорге заявил о себе как о серьезном исследователе.

Ну, а как же служба в разведке?

С моей точки зрения противоречий здесь нет. Научные изыскания Зорге и его разведдеятельность лежат в одной плоскости. Зорге, собственно, тем и интересен нам, что был самодостаточной личностью. Помимо того, что он был ученым, это еще и человек действия. Как раз в этом просматривается цельность натуры Зорге, последовательность его намерений и поступков. Придя в разведку, он стал на практике частью того движения, идеологом и теоретиком которого был. Вспомним вкратце задачи, которые были целью его командирования в Японию.

1) Пристально следить за политикой Японии по отношению к СССР после маньчжурского инцидента, тщательно изучать вопрос о том, планирует ли Япония нападение на СССР.

2) Осуществлять тщательное наблюдение за реорганизацией и наращиванием японских сухопутных войск и авиационных частей, которые могут быть направлены против Советского Союза.

3) Скурпулезно изучать японо-германские отношения, которые, как считалось, после прихода Гитлера к власти неизбежно станут более тесными.

4) Непрерывно добывать сведения о японской политике в отношении Китая. В Москве полагали, что если знать японскую политику в отношении Китая, то в определенной степени можно судить о намерениях Японии относительно СССР и, даже более того, делать выводы о будущих отношениях Японии с другими странами.

5) Внимательно следить за политикой Японии по отношению к Великобритании и Америке. В Москве полагали, что идея о совместной войне всех великих держав против СССР была не из тех, от которых так легко можно отказаться.

6) Постоянно следить за ролью военных в определении внешнеполитического курса Японии, уделяя пристальное внимание тем тенденциям в армии, которые влияют на внутреннюю политику, особенно деятельности группы молодых офицеров и, наконец, внимательно следить за общим курсом внутренней политики во всех политических сферах.

В течение многих лет это были самые важные задачи, поставленные Зорге и его разведывательной группе "Рамзай". И Зорге всегда это подчеркивал. "В 1935 году, — читаем мы в его "Тюремных записках", — когда Клаузен и я были с прощальным визитом у генерала Урицкого из Четвертого управления РККА, он особенно отмечал важность этой нашей миссии. Считалось, что в случае ее успеха Советский Союз, пожалуй, сможет избежать войны с Японией".

Этими задачами определялся и характер разведывательной миссии Зорге в Японии. "Мы — я и члены моей группы, — говорил Зорге, — приехали в Японию не врагами этой страны. Смысл, который обычно вкладывается в слово "шпион", не имеет к нам никакого отношения. Шпионы таких стран, как Англия или США, пытаются выявить слабые места в политике, экономике и обороноспособности Японии и соответствующим образом атаковать. Мы же, напротив, в процессе сбора информации в Японии совершенно не имели подобных намерений".

На вопрос следователя Камэяма, признает ли обвиняемый Нотоку Мияги, что его информация в период от 5 мая 1941 года и позднее должна была причинить ущерб обороноспособности Японии, Мияги ответил: "…Мы считаем, что подлинной обороной страны является политика избежания войны".

При аресте Зорге японские полицейские, ворвавшиеся к нему в квартиру и обшарившие там все щели, не нашли ни одного шпионского атрибута. Все, что предстало их взору, — это сотни книг, разного рода справочники, да печатная машинка.

Есть крылатое латинское выражение: omnia mea mecum porto — все свое ношу с собой, которое немецкий поэт Генрих Гейне воплотил в яркий поэтический образ. В поэме "Германия. Зимняя сказка", воссоздавая случившийся с ним однажды эпизод на прусской таможне, он писал:

Обнюхали все, раскидали кругом

Белье, платки, манишки,

Ища драгоценности, кружева

И нелегальные книжки.

Глупцы, вам ничего не найти,

И труд ваш безнадежен.

Я контрабанду везу в голове,

Не опасаясь таможни.

Буквально: "Die Kontrabanda, die ihr sucht, die habe ich im Kopfe — контрабанда, которую вы ищите, у меня в голове".


То же самое мог сказать и Зорге. Тщетно было искать в его квартире вещественный компромат. Оружием этого человека был интеллект. Будучи по призванию аналитиком и исследователем, он и в разведывательной работе исповедовал главным образом научные методы.


С первых дней своего пребывания в Японии Зорге тщательнейшим образом взялся за изучение страны. Позднее он писал: "Знания, приобретенные мною в период проведения работы в Японии, ничуть не уступали тем, которые были получены мною в немецком университете. Ознакомившись с вопросами европейской экономики, истории и политики, я, кроме того, провел три года в Китае, изучил прошлую и современную его историю, его экономику и культуру, к тому же я занимался широкими исследованиями в области его политики.

Еще в период пребывания в Китае я, стремясь составить общее представление о Японии, написал несколько работ об этой стране… К моменту ареста в моем доме имелось от 800 до 1000 томов различных книг. По-видимому, они доставили немало хлопот полиции. Большинство книг относилось к Японии. Я собирал все книги японских авторов, переведенные на иностранные языки, все лучшие работы иностранных авторов, посвященные Японии, а также все лучшее из переводов выдающихся произведений Японии различных времен…

Я изучал древнюю историю Японии… политическую, социальную и экономическую историю древнего периода… Полученные знания помогли мне разобраться в вопросах японской экономики и политики современного периода. Поэтому я детально изучил аграрную проблему, затем перешел к проблемам мелкой и крупной промышленности и, наконец, тяжелой промышленности.

Поскольку в соответствии с законами все это держалось под строжайшим секретом, мои исследования не приносили желаемого результата, и проводить их стало даже опасно. Разумеется, я изучал также положение в японском обществе рабочих, крестьян и мелкой городской буржуазии… В свете знания древней истории Японии я смог лучше понять внешнюю политику современной Японии, то есть быстрее давать оценку вопросам внешней политики современной Японии.

Я интересовался также развитием культуры и искусства Японии. Изучал периоды Нара, эпоху Киото, Токугава, следы влияния различных китайских течений, а также период развития Японии после Мэйдзи…"

В переведенной на русский язык и изданной недавно в России книге министра иностранных дел Японии в 1941–1942 и 1945 годах Того Сигэнори "Воспоминания японского дипломата" многоопытный дипломат пишет: "Если иностранец знакомится со страной путем концентрации внимания на политических или экономических интересах, его мнение об этой стране будет меняться по мере того, как меняются времена. С другой стороны, если он наделен глубоким пониманием ее духовных и культурных черт, его пристрастия или суждения никогда не будут ошибочными".

Вывод этот, безусловно, продиктован богатым дипломатическим и жизненным опытом самого Того Сигэнори. Но так и хочется думать, что, когда он писал эти строки, перед ним возникал образ Рихарда Зорге.


Зорге исколесил всю страну и оставил наполовину написанную книгу о Японии. Люди, общавшиеся с ним в то время, отмечают, что Рихард был очень внимателен к японским традициям. В кругу европейцев, нередко пренебрегавших этикетом, с японцами он очень строго соблюдал принятые у них формы вежливости. В этом была одна из причин их хорошего отношения к нему. Так, ближайший помощник Зорге доктор Одзаки Ходзуми видел в Рихарде единомышленника, друга. Это определяло характер их взаимоотношений. "Я относился с интересом и к положению, которое занимал Зорге, и к нему самому как к человеку, — писал Одзаки. — Я не столько обменивался с ним мыслями, сколько прислушивался к его суждениям о той информации, с какой я его знакомил. С не меньшим интересом я выслушивал его мысли по внутренним вопросам. Он никогда не вымогал из меня информации по конкретным вопросам и не давал мне заданий".

А вот мнение Зорге: "Я знал, что Одзаки был надежным человеком. Я знал, как далеко я могу заходить в разговорах с ним, и я не мог спрашивать больше. И потому, если, например, Одзаки говорил, что какие-то данные он получил от кого-то из приближенных Коноэ, я принимал его слова на веру. И так оно всегда и было".

Среди японцев Зорге завел обширные знакомства и, разумеется, будучи разведчиком, многих из этих людей использовал как источников информации. Около половины членов его разведывательной группы уже благодаря своей профессии имели особенно полное представление о внешней и внутренней, военной и экономической политике Японии, поскольку были журналистами или военными корреспондентами, занимали должности различного ранга в бюрократическом государственном аппарате Японии, работали в главном управлении, в научно-исследовательских бюро или в зарубежных представительствах Южно-Маньчжурской железнодорожной компании.

"Я считал абсолютно необходимым лично приобрести наиболее полное понимание проблем Японии… Моя научно-исследовательская работа в Японии была абсолютно необходима для моей разведывательной деятельности. Без этой работы и общего культурного базиса моя секретная миссия была бы невозможна, и мне никогда не удалось бы закрепиться в посольстве и германских журналистских кругах.

Больше того, я никогда не смог бы пробыть безболезненно и спокойно в Японии в течение 8 лет. В этом смысле наибольшее значение имело именно мое основательное изучение и знание Японии, а не ловкость и какая-либо специальная подготовка в московской разведывательной школе".

Сущность Зорге-ученого проявлялась и в отношении сбора и использования разведывательной информации. "Было бы неправильно думать, — говорит "Рамзай", — что я без разбору передавал все данные, которые мы собирали. Я взял за правило следить за тем, чтобы наша информация была возможно более тщательно просеяна, и посылалось только то, что я считал существенным и абсолютно не вызывающим сомнений. Процесс отбора часто требовал многих часов упорной работы. В такой же степени это относится и к анализу политической и военной обстановки. Способность отбирать материал и давать общую оценку или картину данного события является первым требованием для действительно ценной разведывательной деятельности, и достигнута она может быть только путем серьезной и настойчивой научно-исследовательской работы".

Став разведчиком, Зорге, как теперь общепризнанно, немало преуспел на этом поприще, проявив выдающиеся профессиональные качества. Достаточно сказать, что на основе анализа методов его работы американские спецслужбы подготовили учебное пособие, которое Аллен Даллес сопроводил следующими словами: "Это даст будущему офицеру представление о многих деталях, которые невозможно заранее предусмотреть… Он сможет до мельчайших подробностей проследить новую историю контрразведки и секретных служб и с таким же усердием изучать причины успехов и неудач…"

В короткие сроки буквально на пустом месте Зорге создал нелегальную резидентуру. Особенностью деятельности "Рамзая" как резидента являлось то, что он не только объединял и направлял работу своей агентуры, но и лично сам вел непосредственную разведку по Германии, используя приобретенное им положение доверенного лица германского посольства. Именно германское посольство являлось для него основным источником разведывательной информации.

В плане-приказе, данном "Рамзаю" и определяющем его задачи, лично Урицким было приписано: "Самым эффективным было бы установление служебного или даже полусекретного сотрудничества в немецком посольстве".

В показаниях, данных им японским следователям, Зорге пояснил: "В ходе моего визита в Москву в 1935 году я получил разрешение снабжать посольство определенным количеством информации, с тем чтобы укрепить свои позиции. Причем решение вопроса, какую именно информацию передавать и когда, было оставлено на мое усмотрение. Но я обещал Москве, что ограничу подобную информацию до минимума".

Как писал Зорге, простейшими способами вести шпионскую работу внутри германского посольства были "обсуждения, консультации и изучение, а также обмен второстепенной информации на информацию первостепенной важности — другими словами, использовать шпроту, чтобы поймать макрель". Это был основополагающий принцип "Рамзая" в добывании ценных сведений. Им руководствовался и Одзаки, добывавший наиважнейшую стратегическую информацию. В сформулированных им требованиях к разведчику Одзаки на первое место ставил хорошую осведомленность самого разведчика. "В наши дни, — считал он, — нельзя быть хорошим разведчиком, не будучи одновременно хорошим источником информации, т. е. быть очень осведомленным человеком".

Именно отдельные "информационные услуги" со стороны "Рамзая" помогли ему стать своим человеком в посольстве, развить доверительное неофициальное сотрудничество с ответственными сотрудниками посольства, включая послов, сначала Дирксена, а затем Отта, получить доступ к конфиденциальной информации и секретным документам. Нередко бывало так, что Зорге показывал послу Отту тщательно проверенные разведматериалы, собранные им через Одзаки и Мияги, тем самым повышая свои шансы спровоцировать получение конфиденциальных материалов с германской стороны. Существует свидетельство того, что информацией Зорге пользовались и спецслужбы Германии. В своих мемуарах группенфюрер СС, шеф 4-го управления РСХА — тайной службы эсэсовцев за границей — Вальтер Шелленберг пишет, что услышал о Зорге от Вильгельма фон Ритгена, главы Немецкого информационного бюро, и агента СД. В то время Зорге работал на Немецкое информационное бюро и одновременно на "Франкфуртер цайтунг". Он поддерживал с фон Ритгеном личную переписку, причем письма Зорге были, по убеждению Шелленберга, подробными обобщающими докладами.


Из мемуаров Вальтера Шелленберга:

"В то время нацистская партия и почти все зарубежные организации этой партии из-за политического прошлого Зорге всячески препятствовали его деятельности. Фон Ритген хотел, чтобы я ознакомился с делами Зорге в 3-м управлении СД (внутригерманская разведывательная служба) и 4-м управлении (гестапо) и определил, нельзя ли снять эти препятствия, так как доклады Зорге имели для него большое значение и он не мог без них обходиться…

Фон Ритген полагал, что даже если Зорге имел связь с русской секретной службой, мы все равно должны были, приняв все меры безопасности, извлечь выгоду из его глубоких знаний. В конце концов мы договорились, что я буду защищать Зорге от нападок со стороны нацистской партии, но только при условии, что он в свои доклады будет включать секретные сведения о Советском Союзе, Китае и Японии. Официально же по этому вопросу он будет работать только с фон Ритгеном.

Я сообщил о нашей договоренности с фон Ритгеном Гейдриху, и тот на нее согласился, но добавил, что Зорге необходимо держать под строгим надзором и всю его информацию пропускать не через обычные каналы, а подвергать специальной проверке, так как не исключена опасность, что он в самый ответственный момент даст заведомо ложные сведения…

Поскольку как раз в то время Мейзингер собирался возглавить полицейское представительство в Токио, я решил перед его отъездом поговорить с ним о Рихарде Зорге. Мейзингер обещал тщательно следить за Зорге и регулярно информировать нас по телефону. Обещание свое он сдержал… Насколько я припоминаю, отзывы Мейзингера о Зорге были в основном положительными… так или иначе, на данный период времени я был спокоен. Материалы, которые присылал Зорге фон Ринтгену, были действительно полезными и по характеру своему таковы, что не могли содержать дезинформацию.

Тем временем информация Зорге приобретала для нас все большее значение, так как в 1941 году мы хотели знать как можно больше о планах Японии в отношении США.

Зорге уже тогда предсказывал, что пакт трех держав не будет иметь для Германии большого значения (военного главным образом), и уже после того, как мы начали кампанию в России, он предупреждал нас, что ни при каких обстоятельствах Япония не денонсирует свой мирный договор с Советским Союзом. Сам договор был для нас большой неожиданностью.

Зорге сообщил, что японские сухопутные войска имели достаточное количество нефти и другого горючего для того, чтобы продержаться шесть месяцев, и что флот и воздушные силы снабжены горючим в еще большем количестве. Из этого Зорге сделал вывод, что центр тяжести военных усилий Японии вскоре будет перенесен с наземных операций на Азиатском континенте (против Китая и, как мы надеялись, против СССР) на морские операции на Тихом океане".

Как видим, используя метод "информационных услуг", Зорге немало преуспел в надежном прикрытии своей разведывательной деятельности. Более того, неоднократное подчеркивание Шелленбергом важности аналитических отчетов, получаемых Берлином от Зорге, невольно наводит на мысль о том, что эти материалы каким-то образом использовались, а значит, влияли на германскую политику не в ущерб интересам Советского Союза.

Гестаповец полковник Мейзингер, работавший в Токио в качестве атташе по вопросам полиции и одновременно выполнявший задание Берлина следить за Зорге, говорил, что Зорге был нужным лицом в германском посольстве, поскольку имел тесные контакты с японским правительством.

Действительно, Зорге был неплохо осведомлен о том, что делалось в правительственных кругах Японии и какие там принимались решения. Этим он был обязан прежде всего своему ближайшему помощнику и другу доктору Ходзуми Одзаки. Достаточно напомнить, что Одзаки был неофициальным советником князя Коноэ, трижды занимавшего пост премьер-министра. Он входил в "Асамешикаи" ("Клуб завтраков", позже переименованный в "Клуб среды"), некий кухонный кабинет министров, который давал советы премьеру по самому широкому кругу вопросов внутренней и международной политики. Одзаки не только добывал ценную разведывательную информацию, но, что не менее важно, он мог влиять на выработку важных политических решений. Что дело обстояло именно так, документально зафиксировано в "Мемо из телеграмм "Рамзая" № 110, 111, 112, 113 от 18. 4. 41", где, в частности, говорится: "…Рамзай просит директив. Отто (Одзаки) имеет некоторое влияние на Коноэ и других лиц и может поднимать вопрос о Сингапуре, как острую проблему. Поэтому он запрашивает о том — заинтересованы ли мы, чтобы толкать Японию на выступление против Сингапура".

Далее сообщает, что он ("Рамзай") имеет некоторое влияние на германского посла Отта и может подталкивать или сдерживать его от оказания давления на Японию в вопросе ее выступления против Сингапура. Просит указаний. Сам Зорге был убежден, что политическое влияние группы имело гораздо большее значение, нежели добывание разведывательных данных.

"Мое убеждение состояло в том, — писал он, — что если думать об успешном выполнении наших разведывательных целей в Японии, то необходимо глубоко разбираться во всех вопросах, хотя бы в какой-то степени имеющих отношение к нашей миссии. Иными словами, я никогда не думал, что вся работа заключается лишь в организационно-технической стороне дела, то есть в простом получении указаний, передаче их товарищам и отправке информации в Москву. Как руководитель разведывательной группы, действующей за границей, я не мог так легко относиться к своей собственной ответственности.

Я всегда полагал, что человек, находящийся в таком положении, не должен удовлетворяться простым сбором информации, а обязан приложить все усилия, чтобы обладать полным пониманием вопросов, имеющих отношение к его собственной деятельности. Несомненно, сам по себе сбор информации — дело очень важное, но я считал, что самое важное — умение проанализировать материал и дать ему оценку с общеполитической точки зрения. Я всегда серьезно воспринимал задания… но я считал отнюдь не менее важным выявлять… новые виды деятельности, новые вопросы, новую ситуацию, возникавшие в процессе задания, и докладывать обо всем этом".

Упомянутый шеф политической разведки Германии Вальтер Шелленберг писал в своих мемуарах: "Для меня навсегда осталось загадкой, почему секретная служба России дала ему (Зорге) такую огромную личную свободу в противоположность своей обычной практике держать агентов под жесточайшим контролем. Возможно, что он имел влиятельных защитников в 4-м управлении МВД, а может быть, русские правильно поняли его характер и пришли к заключению, что он больше принесет пользы, если будет иметь полную свободу действий".

Однако не все было так однозначно в отношениях между Центром и Зорге. На существовавшие между ними трения указывают некоторые радиограммы. "Мой дорогой Рамзай, — говорится в одной из них, — я вновь обращаюсь к вам с просьбой изменить ваш метод собирания информации…Так и только так ваше пребывание в Японии будет иметь хоть какую-то ценность для нашей работы…" Или другое указание: "Два месяца назад я указал, что вашей самой непосредственной и важной проблемой было воспользоваться услугами нескольких японских армейских офицеров, но до настоящего времени не получил ответа… Я считаю эту работу жизненно важной для решения проблемы. Будьте добры телеграфировать наблюдения и планы. Уверен, что вы добьетесь в этом успеха". Или вот такая оценка поступающей от Зорге информации: "Присылаемые "Зонтером" материалы о японской армии никакой ценности не представляют. Если же действительно сообщает что-то важное (например, о переговорах японцев с немцами), то проверить такое сообщение не представляется возможным, так как оно преподносится с оговоркой: "об этом знают только двое: я и Отт". А вот одно из замечаний тогдашнего работника ГРУ: "Характерно, что если Центр ставит "Рамзаю" какие-либо конкретные вопросы, то "Рамзай", как правило, в очередных донесениях даже и не касается этих вопросов, а доносит "свое". Получается, что не Центр руководит работой "Рамзая", а "Рамзай" ведет за собой Центр".

На отношения Зорге с Центром, безусловно, наложило отпечаток то обстоятельство, что в период массовых репрессий, в результате "чисток" разведка была сильно ослаблена, причем не только количественно, но и качественно. Она лишилась многих опытных, высокопрофессиональных сотрудников, особенно из числа начальников и руководителей среднего звена. Были арестованы и расстреляны Урицкий, Артузов, Карин, Борович и другие. Пришедшие им на замену люди не всегда оказывались на высоте задач, которые им надо было решать. Не составлял исключения в этом смысле и 2-й отдел. Среди тех, кто курировал разведдеятельность Зорге, были такие, кто в глаза его не видел, получил "Рамзая", так сказать, по "реестру" и, конечно, не имел представления о масштабах личности этого разведчика. В их понимании это был обычный шпион, обязанный неуклонно выполнять волю Центра, которая нередко выражалась в постановке перед резидентурой чисто утилитарных, сиюминутных задач.

На тот момент "своевольство" в поведении и действиях Зорге, безусловно, имело место, но было объективно оправданным. Смирись Зорге с ролью простого шпиона, он был бы одним из многих полезных бойцов незримого фронта, но не тем выдающимся разведчиком, какого мы знаем.


Владимир Томаровский Без страха и упрека | Обвиняются в шпионаже | Сталин и Зорге