home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21. Дискуссии по национальному вопросу в связи с войной (1914-1915 гг.) 


С началом Первой мировой войны перед русскими марксистами встала сложная задача — определить свои стратегические установки в условиях краха II Интернационала. Ситуация ставила фундаментальные вопросы. Ленин писал: «Крах II Интернационала выразился всего рельефнее в вопиющей измене большинства официальных социал-демократических партий Европы своим убеждениям… Но этот крах, означающий… превращение социал-демократических партий в национал-либеральные рабочие партии, есть лишь результат всей исторической эпохи II Интернационала, конца ХIХ и начала ХХ века» [154, с. 262].

Первое из этих утверждений Ленина является, можно сказать, политическим, а не аналитическим. Ленин говорит о «вопиющем» факте — иначе говоря, о крупном общественном явлении. А объяснять его приходится изменой  , категорией нравственной, сводимой к личным качествам. На деле же речь идет о принципиальном выборе  множества людей, целого социального слоя — левой политической элиты всей Европы. Эту элиту составляли люди не просто воспитанные в марксизме и его прекрасно знающие, но и люди, воспитанные в личном контакте с Марксом и Энгельсом, их ближайшие ученики и соратники.

«Вопиющая измена своим убеждениям» такого масштаба представляется совершенно неправдоподобной. Другая, более логичная версия заключается в том, что все эти люди как раз и следовали  своим марксистским убеждениям. Национал-либеральный и шовинистический характер, проявление которого Ленин называет изменой, изначально был присущ рабочим партиям Запада, он лишь был идеологически оформлен и подогрет всей совокупностью утверждений Маркса и Энгельса по национальному вопросу. В более спокойные времена он был прикрыт классовой риторикой и повседневными проблемами классовой борьбы, а при глубоком общеевропейском кризисе вышел на первый план — без всякой «измены» установкам марксизма.

Эта вторая версия Лениным не просто отметается, но даже и не оглашается. Это понятно, потому что в противном случае он должен был бы открыто порвать с марксизмом в ряде его фундаментальных положений. Но тогда у него не осталось бы возможности даже вести дискуссию, его бы просто не стали слушать, и он сразу оказался бы в ситуации Бакунина и был бы исторгнут из социал-демократической среды внутри и вне России. Начать собирать III Интернационал и продолжать укреплять фракцию большевиков в российской социал-демократии можно было только под знаменем марксизма, объявив практически всех действительных марксистов ренегатами .

Но и это означало полный разрыв почти со всей левой интеллигенцией России и Европы, которая реально знала и понимала марксизм и следовала его установкам. После этого разрыва Ленин мог опираться только на ту массу «красных», которые усвоили в марксизме лишь общий освободительный пафос («ценности равенства и справедливости») и десяток лозунгов — и, будучи полностью заняты злободневными задачами политической борьбы, уже не имели времени, чтобы заняться изучением марксизма (вплоть до 60-80-х годов ХХ века, после которых и произошла вторая «вопиющая измена своим убеждениям» всей европейской и советской марксистской элиты, уже «коммунистической»).

Разрыв с марксистской элитой, на который пришлось пойти Ленину в 1914-1915 гг., был настолько глубок и непримирим, что не будет преувеличением считать его неявным объявлением той Гражданской войны, которая состоялась в 1918 г. между большевистским и национал-либеральным крыльями русской революции.

Перед Лениным стояла почти неразрешимая задача — порвать с марксистской элитой, сохранив знамя марксизма  в своих руках и представив предателями именно действительных марксистов. Не пойти на этот разрыв он также не мог, ибо марксисты выложили на стол именно те «национал-либеральные» и убийственно антирусские   установки марксизма, которые до этого момента удавалось спрятать от революционного поколения, вышедшего на арену в России уже в ХХ веке. «Старая гвардия» по главе с Плехановым в момент смены поколений спрятала эти установки Маркса и Энгельса в архив, но когда началась война между «пролетариями всех стран» и встал вопрос об историческом выборе, эта «старая гвардия» нарушила негласное соглашение и вытащила тему «войны народов, а не классов» для дебатов. Потому-то Ленин и покрыл Плеханова и Каутского всеми ругательствами, которые только терпела бумага.

В этот момент не порвать на деле  с ортодоксальным марксизмом было невозможно. Это значило бы порвать с русским народом  и поставить крест на пролетарской революции в России. Ведь теперь, когда Плеханов размахивал текстами Маркса и Энгельса, где черным по белому говорилось, что мировая пролетарская революция сотрет с лица земли русский народ и даже само его имя, никаких шансов возглавить русскую революцию у ортодоксальной  марксистской партии не было. Поэтому Ленину пришлось от «старой гвардии» грубо отмежеваться, а тем пришлось всеми средствами удерживать свои организации от поддержки советской революции, ограничиваясь участием лишь в той революции, которую санкционировали Маркс и Энгельс, то есть только в свержении царя и развале Российской империи.

Задача Ленина реально была исключительно сложной. Нужно было выставить изменниками  марксизма тех, кто как раз исходил из принципиальных положений марксизма, не отступая ни от его буквы, ни от его духа. Ленин был вынужден даже отбивать порочащие Маркса формулировки со стороны эсеров, которые оправдывали свою позицию во время войны ссылками на установки Маркса 1848 года. Здесь Ленин оказался в очень затруднительном положении — ему пришлось принять неприемлемые  установки Маркса, и здесь его аргументы выглядят неубедительно.

Он писал: «Гарденин [В.М. Чернов] в «Жизни» называет «революционным шовинизмом», но все же шовинизмом со стороны Маркса, что он стоял в 1848 г. за революционную войну против показавших себя на деле контрреволюционными народов Европы, именно: «славян и русских особенно». Такой упрек Марксу доказывает только лишний раз оппортунизм (или — а вернее и  — полную несерьезность) сего «левого» социал-революционера. Мы, марксисты, всегда стояли и стоим за революционную  войну против контрреволюционных  народов. Например, если социализм победит  в Америке или в Европе в 1920 году, а Япония с Китаем, допустим, двинут тогда  против нас — сначала хотя бы дипломатически — своих Бисмарков, мы будем за  наступательную, революционную войну с ними. Вам это странно, г. Гарденин? Революционер-то вы вроде Ропшина!» [154, с. 226].

Ленин понимал, насколько рискованным будет для его позиции любой реалистичный пример, и привел в качестве аргумента совершенно фантастическую ситуацию — в США в 1920 г. происходит социалистическая революция, Китай пытается ее задушить при помощи дипломатического давления «на нас», и тогда «мы» начинаем против Китая войну! Наверное, г. Гарденин с Ропшиным немало удивились.

Лучше взять реальную ситуацию: февраль 1917 г., Российская империя распадается, в Грузии происходит революция, к власти приходит марксистское социалистическое правительство, которое стремится в «европейскую семью народов», а против него новая «реакционная азиатская деспотия» в лице советской России, руководимой Лениным, посылает свои войска, чтобы эту революцию задушить. Это будет ситуация, структурно близкая 1848 году. В обоих случаях речь идет о «революционном шовинизме» прозападных элит — в Австрии они угнетали славянских крестьян, а в Грузии грузинских. В случае Австрии за них горой стоял Маркс, а в случае Грузии — марксисты типа Аксельрода.

А как оценить «наступательную, революционную войну» против русской деспотии прогрессивных супер-революционных поляков под командой социалистического вождя Пилсудского? Это уж почти точно 1920 год — только не в США, а прямо на наших глазах. Интересно, что бы написал по этому случаю Энгельс.

Защищая Маркса, Ленин вынужден нести большие теоретические и политические потери. Ему приходится вставать на защиту буржуазного национализма и расистской концепции реакционных народов. И ради этого выдвигать очень уязвимый тезис о том, что раньше буржуазия была прогрессивной, значит, и ее войны были прогрессивными: «Кто ссылается теперь на отношение Маркса к войнам эпохи прогрессивной  буржуазии и забывает о словах Маркса «рабочие не имеют отечества» — словах, относящихся именно к эпохе реакционной, отжившей буржуазии, к эпохе социалистической революции, тот бесстыдно искажает Маркса» [74, с. 321].

Тут неточность уже в том, что «пролетарии не имеют отечества» сказано в 1847 г., а «войны эпохи прогрессивной буржуазии», на которые ссылается Ленин, велись в 1854-1855, 1870-1871 и 1876-1877 гг. Второй по меньшей мере сомнительный пункт — утверждение, будто российская буржуазия была «реакционной, отжившей». Буквально через три года после написания Лениным этих строк эта самая «реакционная, отжившая» буржуазия организовала Февральскую революцию, которая сокрушила Российскую империю и ее монархию. Да и считать Крымскую войну 1854-1855 гг. прогрессивной войной прогрессивной западной буржуазии было очень большой натяжкой.

Делая реверансы «знамени марксизма» и, разумеется, будучи еще под его большим влиянием, Ленин не мог избежать необходимости делать антироссийские утверждения. Подкрепить их логикой и здравым смыслом было невозможно, и если бы они в тот момент стали известны широким слоям даже революционной интеллигенции, то сильно повредили бы большевикам (а советскому строю в 70-80-е годы повредили реально). Например, называя европейских социал-демократов ренегатами марксизма, Ленин делал упор на том, что они совершили измену, «игнорируя или отрицая основную истину социализма, изложенную еще в «Коммунистическом Манифесте», что рабочие не имеют отечества» [155]. Называя этот двусмысленный тезис «Манифеста» основной истиной социализма , Ленин входил в противоречие с практическими условиями пропаганды социализма в России — объяснить этот тезис русским рабочим и крестьянам было бы невозможно, этот тезис приходилось «прятать».

Более того, Ленин называет «основной истиной социализма» совершенно неверное положение, навеянное утопическим представлением о народах и нациях, принятом на ранних этапах Просвещения. Постулат «Коммунистического манифеста» — «пролетарии не имеют отечества» — представляет пролетариат как некий лишенный этничности глобальный избранный народ . Что этот постулат неверен, история показывала раз за разом, начиная с франко-прусской войны и до сего дня. Более того, и во времена написания «Манифеста» пролетариат Англии не мог «не иметь отечества», поскольку эксплуатировал пролетариев Индии и других колоний. Есть основания допустить, что в «Манифесте» имеются в виду «пролетарии всех цивилизованных  стран», а вовсе не всяких.

Сейчас, когда об этой проблеме заходит спор в кругу марксистов, большинство соглашаются с тем, что этот постулат неверен в приложении к реальным  пролетариям, но речь, мол, идет о «модели пролетария», созданной Марксом и Энгельсом. Модель эта полезна, надо только не забывать, что речь идет именно о модели. Такой подход не годится. Если в модель вводится заведомо неверный элемент, которым нельзя пренебречь, то модель становится неадекватной и приводит к неверным выводам. В данном же случае речь идет о ключевом элементе модели («основной истине социализма»).

К тому же хорошо известно, что смелые (или заведомо неверные) допущения, вводимые в модель, забываются  почти моментально. Поэтому автор модели обязан предусмотреть блокирующие механизмы, запрещающие  применение модели без сознательного учета этих исходных допущений. Никаких оговорок и тем более автоматически действующих сигналов тревоги в «Манифест» Марксом и Энгельсом введено не было. Это — недопустимый дефект модели, тем более создаваемой как идеологический инструмент. Положение осложняется еще и тем, что попытки произвести «раскопки смыслов» марксизма с целью обозначить границы применимости его моделей многими марксистами рассматривались и рассматриваются как святотатство, так что мало у кого возникает желание с этим связываться.

Надо сказать, что следуя необходимости остаться в лоне марксизма, Ленин был вынужден делать утверждения не просто неверные и не просто антироссийские, но и противные русской культуре. Это проявляется в его поддержке «прогрессивных буржуазных войн». Он пишет: «Прежние войны, на которые нам указывают, были «продолжением политики» многолетних национальных движений буржуазии, движений против чужого, инонационального гнета и против абсолютизма (турецкого и русского). Никакого иного вопроса, кроме вопроса о предпочтительности успеха той или иной буржуазии, тогда и быть не могло: к войнам подобного типа марксисты могли заранее звать  народы, разжигая  национальную ненависть, как звал Маркс в 1848 г. и позже к войне с Россией, как разжигал Энгельс в 1859 году национальную ненависть немцев к их угнетателям, Наполеону III и к русскому царизму» [74, с. 226].

Тут мы имеем яркий образец пропаганды буржуазного национализма  как антипода пролетарского интернационализма  — со ссылкой на Маркса и Энгельса. Но ведь русская культура отвергала буржуазный национализм! Не разжигал русский просвещенный слой национальной ненависти  к французам в 1805-1812 годах, не разжигал Лев Толстой национальной ненависти к англичанам в «Севастопольских рассказах», не разжигали в России национальной ненависти к туркам в 1877 г. — и даже к немцам в 1914 г. Когда группа виднейших немецких ученых в 1914 г. издала совершенно русофобский и антифранцузский манифест, российский министр просвещения поставил вопрос об исключении из числа почетных членов Императорской Академии наук конкретно поставивших свои подписи немецких ученых (Нернста, Планка и др.). Французы их из своей Академии исключили моментально, а русские академики решили этого не делать. Зачем, мол, разжигать национальную ненависть. Немцы есть немцы, им иначе нельзя, а нам-то зачем так поступать! И царь не стал настаивать на исключении.

И ведь всего через пять лет сам же Ленин принимал меры к тому, чтобы в советско-польской войне не возникало национальной ненависти. В мае 1920 г. он пишет в Секретариат ЦК РКП(б): «Предлагаю директиву: все статьи о Польше и польской войне просматривать ответственным редакторам под их личной ответственностью. Не пересаливать, т.е. не впадать в шовинизм, всегда выделять панов и капиталистов от рабочих и крестьян Польши» [156, с. 193].[40]

Ленин продолжает свою мысль в оправдание Маркса: «Нельзя быть марксистом, не питая глубочайшего уважения к великим буржуазным революционерам, которые имели всемирно-историческое право говорить от имени буржуазных «отечеств», поднимавших десятки миллионов новых наций к цивилизованной жизни в борьбе с феодализмом» [там же].

Но ведь на глазах у Ленина происходила именно великая буржуазная революция в России, программа которой и предполагала поднять «десятки миллионов к цивилизованной жизни в борьбе с феодализмом». Где же уважение к этим революционерам — Милюкову и Савинкову, Корнилову и Колчаку, Керенскому и Аксельроду? Почему им отказано в праве «говорить от имени буржуазных отечеств»? Потому что это революция в России, а не во Франции? Или потому, что Ленин уже не марксист?  



Глава 20. Противоречивость позиции большевиков в дискуссии о самоопределении (1914 г.)  | Маркс против русской революции | Глава 22. Конфликт с марксизмом и лозунг поражения своего правительства в войне