home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



«Во даёт!»

Кто хоть один раз видел настоящего лагерного картёжника, каталу, отбывшего на зоне десять — пятнадцать лет, тот никогда и ни с кем уже не спутает его.

Настоящий картежник-профессионал никогда или почти никогда не проигрывает. Еще до начала игры он безошибочно определяет, на что способен его будущий или возможный партнер-соперник и способен ли он на что-то вообще.

Если партнёр достаточно «гнилой» и «прелый» и высчитать его не так-то легко, он сыграет с ним всего лишь пару партий, и все выяснится. Братва наивысшего качества практически не играет между собой в карты — нет смысла делить общее, братва делится так. Но бывают случаи, когда два авторитетных каталы сходятся в лобовой и играют до конца, до полного выяснения отношений, как говорят зеки.

Настоящий картежник, как правило, интеллектуал и аферист в одном лице, ибо обман в лагерной игре, в отличие от вольной, приветствуется и допускается. Единственно, что ждет мошенника, если его уличили в шулерстве, так это расчёт по ставке партии, не больше. Однако и тут есть свои исключения: в лагерной картежной игре, как и в жизни, на первом месте всегда стоит договор, контракт, «объява», и, если эта «объява» ограничивала возможность хоть какого-либо обмана, а картёжник допустил его, он будет не прав и уплатит за все. Но так играли только старые каторжане и воры, которые не позволяли себе играть на число или на «под туды», а играли только «на сразу».

Настоящий картёжник применит в процессе игры сто «жужжалок» и «примочек», поменяет пять колод, спулит карту, вымотает партнера, но так или иначе обыграет его, если тот играет на счастье и верит в кратковременное везение. На худой конец он проиграет десятку-две, встанет, завтра придет снова, а через три дня «убьёт» уверенного простака за пятьсот — шестьсот рубликов. Это его работа, это его хлеб. Тонкие, нежные руки, худые узкие плечи, изрядно ссутулившиеся от сидения на нарах, неторопливая, важная, слегка вкрадчивая походка (если ему уже за тридцать), впалая грудь; он часто совсем близорук. Умный, проницательный взгляд психолога, богатейшая интуиция… Вот приблизительный портрет большинства лагерных маститых катал, которые не вылазят из БУРов и крытых. Человек-лис, человек-кот. Он очень редко повышает голос и всегда спокоен, знает, что тихих лучше слушают и слышат, да и куда спешить? В большинстве — юморист и отличный рассказчик. Редко жаден на деньги, он их по сути, не ценит — как пришли, так и ушли, завтра будет день, а карты всегда в кармане…

Но встречаются и истинно «экономные», артисты! Имея восемьсот в заначке, они будут наигранно визжать и выть, проклинать чуть ли не два часа себя же за то, что неразумно расходовали какую-то трешку. Они могут ходить в старой линялой телогрейке, полурваной шапке и брюках с латками, являясь при этом самыми богатыми людьми в зоне, о чем всем, естественно, известно. Они не так жадны, как может показаться, но им нравится играть такую роль, и с годами они забывают, что это всего лишь роль.

Настоящему катале приходится очень часто и долго сидеть в камерах, ибо это их крест. Едва приехав в зону, он сразу бросается в игру, и буквально через семь — десять дней его знают все, кто хоть чуточку интересуется лагерным движением. Катала спешит, ему надо успеть наиграть денег на время отсидки в БУРе, куда его еще не посадили, но обязательно посадят через месяц или два. Там, где что-то знают двое, знает и «кум»: скрыть, кто ты есть на деле, в лагере невозможно. Их стараются быстро отловить, не обязательно за игрой, и запрятать на шесть месяцев под замок. Братва, конечно, его не забудет и там… Как и он потом братву…

Как это ни странно прозвучит, но честность, благородство и порядочность среди настоящих арестантов и воров ценится много выше денег и золота, и это не просто слова. Вор — это не какой-нибудь современный «крутой», не имеющий ничего, кроме дури и денег, силы и наглости. Вор — совесть арестантского мира, он не просто третейский судья в разборках, но человек, чье слово дороже денег и кого уважают по наитию, а не из-за страха либо тяжести авторитета. Таких было мало раньше, мало сейчас, но именно на таких ворах — и это мало кому известно — держится и держалась десятилетиями воровская идея. Они из того же теста, что и все люди, а человечество еще ничего не изменило в вечных ценностях. Да, они не станут работать и служить где бы то ни было, они живут воровством, но они и платят за это жизнью, бесценной и единственной! Не заметить этого невозможно. Картёжники всегда близки к ворам и живут одной с ними жизнью, но не все из них становятся ворами, не все…

Санька Липкин, тридцатишестилетний свердловчанин, умудрился отпыхтеть на строгом режиме почти двадцать лет. Он почти не был на свободе. Сев в четырнадцать, Санька четырежды освобождался, но, получив через несколько дней свои кровные пять — семь, снова отправлялся на зону.

Милиция давно наловчилась прятать таких, как он, и, надумай вдруг Санька завязать по-настоящему, ему бы никто и ни за что не поверил, и через три — пять месяцев он все равно бы получил срок. Если не за надзор, так за «изнасилование», если не за наркотики, так за «разврат».

Старые урки отлично понимали «систему» и потому обычно сразу «терялись», не прописываясь и не получая вшивого паспорта. И чудо! В этом случае они пробывали на свободе гораздо дольше тех, кто сразу шел в РОВД, как порядочный человек. Таковы причуды прошлой да и нынешней жизни.

С Санькой давно боялись играть. Он играл во все мыслимые и немыслимые игры и даже в «кто дальше плюнет», как шутят арестанты. Это был виртуоз и артист в полном смысле слова. Никто, даже зануды и жлобы, тем не менее не обижались на него и с легким сердцем платили свои проигранные денежки. Настолько он умел ублажить партнера и интеллигентно преподать ему урок мастерства.

Отсидев последние шесть месяцев в БУРе, Санька всячески лавировал и не попадался. Оперативники сходили с ума, но сажать его внаглую, причем сразу в БУР, а не в ШИЗО, да еще ни за что, было чересчур даже для ментов. Сажать же сперва в ШИЗО, как и полагалось, они не хотели по той простой причине, что за пятнадцать суток Санька успевал обыграть там двадцать — тридцать человек. Четыре стены, делать нечего, и все поступающие и поступающие люди. Играй — не хочу!

«Настоящая сволочь! — жаловались на Саньку оперативники своему непосредственному начальнику, заму по POP. — Специально не пьет, из бригады никуда не уходит, подкупил всех мастеров и прапорщиков, вежлив!..»

Да, всё, что можно было схватить в зоне, Санька схватил. Санчасть, шеф биржи и вольные мастера стояли за него горой. Он мог все! Должники получали посылки с дефицитом из Москвы и Питера, богатые родители из более близких мест нет-нет подвозили стройматериалы и мебель, цветные телевизоры и вещи. Всё крутилось и вертелось, бригада, где «висел» Санька, не думала о чае и куреве и ела от пуза. Проценты выработки всегда были на уровне. Если бы не страх, начальник колонии давно бы использовал его и сам, но он знал, что такая связь рано или поздно всплывет и тогда его неизбежно сожрут свои, те, кто давно метит на место хозяина.

В ту ночь Санька пошел играть во второй отряд к известному картежнику дяде Коле Пушинке. Выставив атас, он спокойно уселся на шконку и достал карты.

Старый тэрсист дядя Коля Днепровский решил в очередной раз попытать счастья и позвал Саньку в гости, посидеть… Это была отнюдь не первая его попытка обыграть Саньку, две предыдущие закончились полным фиаско.

«Теперь я легкий, как пушинка!» — шутя и с горечью сказал он после второго раза, и ему сразу приклеили очередную кличку — дядя Коля Пушинка.

Подыграв по низам денежек, он снова решил взять реванш. Самолюбие старого картежника никак не давало ему покоя. Дяде Коле исполнилось пятьдесят шесть лет, и его можно было понять…

В полчетвертого утра, когда Санька имел уже четырнадцать партий по двадцать пять рублей, в секцию галопом влетел атасник и крикнул: «Менты! Несутся прямо сюда, сдали, видать!»

Санька мгновенно собрал карты, завернул их в полотенце, на котором играли, и что есть силы швырнул в дальний угол под шконку, метров за девять от себя.

«Ну всё! Устряпался на шесть месяцев, идиот! Раз бегут, значит, „сдали“, факт!» — Десяток мыслей промелькнуло в Санькиной голове, он вылетел в коридор и на секунду замешкался. Куда?!

В бараке было всего четыре секции, но одна из самых маленьких принадлежала обиженным, лагерным «девочкам». Они жили там отдельной республикой, и по законам лагеря мужики имели право только разговаривать с ними и «общаться», ничего более.

Внезапная мысль осенила Саньку, но он внутренне содрогнулся от нее… «А, куда выведет, — подумал он, — выхода так и так нет». Рванув на себя дверь, Санька вбежал в «девичью», мгновенно отыскал в полумраке свободную койку и, сбросив тапки, нырнул под одеяло.

Два прапорщика и ДПНК уже протопали по коридору и ворвались в секцию, где всего две минуты назад играл Санька.

«Да, значит, в натуре сдали, и сдали в цвет! Случайностей у ментов не бывает…» — Санька понял, что его уже ничего не спасет, только зря опозорится с этой чертовой «девичьей»… А он уже сбросил куртку и брюки и остался в спортивном трико.

«Вот бес, разделся и лег в „петушиную“ койку!» — злился он на себя, предчувствуя, что его меры ничего не дадут. Когда надо, менты переворачивают все вверх дном, невзирая на время, а выход из барака всегда перекрыт…

«Может, успею выскочить? Они, видно, в тех секциях. Пока то да се… Скажу, заходил „даму“ позвать, ну и попался…» — Санька снова вскочил и начал в лихорадочной спешке одеваться, поглядывая на спящих «дам». Как раз в этот момент в коридоре снова послышался топот. Дверь распахнулась.

ДПНК с фонариком в руках шагал первым, он светил в проходы между шконками и нет-нет смотрел на бирки, висевшие на каждой кровати…

Заметив стоящего человека, он присветил на него и изумленно воскликнул:

— Ли-и-пкин?! А ты что здесь делаешь, дорогой?! Ты почему здесь и куда это на ночь собрался? — Дежурный никак не мог сообразить, что к чему, а Санька почти прикусил губу от досады. По голосу и вопросам дежурного он моментально понял, что дал страшного маху. «Господи! Они же случайно нырнули с обходом, случайно! Никакой „сдачи“! Теперь сто процентов посадят за то, что находился в чужом отряде ночью! Какой я бык, что же делать?!»

Выхода, казалось, не было, но Санька решил играть до конца.

— А вы с понтом не знаете, что я здесь делаю… — обиженно промычал он и, скорчив рожу, опустил голову вниз. — В уборную иду, куда ещё…

— Я тебя спрашиваю, как ты вообще здесь оказался, а не про уборную! — повысил голос ДПНК, так ничего и не поняв.

— Да всё уже, всё!.. Отыгрался я, начальник, радуйтесь! Вы давно жаждали загнать меня в «петушатник», что, нет? Ну вот я и на месте, дома!.. — Санька снова опустил голову и замолчал, как настоящий «обиженный». «Скушает лапшу или нет?»

Дежурный не поверил собственным ушам и все смотрел, все вглядывался в некогда козырного арестанта.

— Вот это но-овость! — наконец произнес он и взялся рукой за козырек. — Ну ты даешь, Липкин, ну даешь! А я и не знал, честно говоря, да… Вот жизнь блатная, а?! — Ему стало весело, и он даже рассмеялся. — Ничего, от этого еще никто не умирал, Липкин, живут и здесь, может, оно и к лучшему, кто знает… Поблатовал и хорош, может, сидеть больше не будешь. Я таких мно-ого видел, ничего… А вообще-то вы все одинаковы, — махнул, он рукой, — в зоне масти, а там напасти… Ну не расстраивайся особо, поможем… — Он повернулся к прапорщикам и вместе с ними пошёл на выход.

Санька стоял как вкопанный на месте и не решался ступить шагу. Ему казалось, что они сейчас спохватятся и вернутся за ним. Случилось невероятное: менты поверили картежнику на слово и не стали ничего проверять! Смех и гордость потихоньку распирали его грудь. «На такую мякину, на такую мякину!!!» Конечно, ДПНК ни за что не простит ему такого фокуса, так или иначе посадит за другое, но пусть неделя да на воле!..


Мертвец — ещё не свободный | Сцены из лагерной жизни | * * *