home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



2

Цанка Донева выросла в состоятельной семье. Отец ее работал трактористом. В пятнадцать лет ей надоели и дом и школа, и Цанка убежала с помощником своего отца, который был на десять лет старше ее. Он был сильным и добрым человеком, у них выросла хорошая дочь. Закончила техникум и быстро вышла замуж за шофера, непьющего, домоседа. Счастливая пара, они умели честно зарабатывать деньги, накопили на полезные вещи и на черные дни, которые рано или поздно приходят к человеку.

Цанка жила, занятая детьми и внуками, ловкая и неутомимая в свои сорок лет, точно девушка. Настал конец лету, созрела алыча — мягкая и сладкая, как мед, и в каждом доме достали большие медные котлы. Короткая пора пьянства огнем охватила все село, вспыхивало пламя старой вражды, отваливались болячки старых ран, полумертвые оживали, старики обретали крылья, считая, что жизнь цветет, а вовсе не вянет.

Цанка сварила плодовую ракию, крепкую и чистую, точно слеза, — она драла горло и била в ноги. Одна бутылка — гостинец детям, остальные оставила дома. Пусть будет...

Второго августа сидела на кухне и писала письмо зятю своему, Илии. Месяц назад отправила ему открытку, но жизнь процеживает каплю за каплей хорошее и плохое — домашние вести, все сельские новости, хозяйственные заботы, что было и что будет... Наверху написала: «Святой Илия» — святой этот был домашним покровителем, и она досаждала ему просьбами о здоровье и деньгах, словно старому опекуну, который только дает, а для себя ничего к не просит. Когда трудилась над буквами, чтобы были ровные да понятные, вошел муж. Цанка подала ему обед, а он вдруг налил себе ракии — никогда раньше такого не было. Выпил, что-то пробормотал и надел шапку. Она его проводила и, глядя вслед, подумала: «Хорош, хорош, шея вон какая...» Шея была сильная.

Заканчивая письмо, Цанка прислушалась: ветер, который дул все утро, успокоился, словно в капкан поймался. Ей как-то не по себе стало, страшно и одиноко... Вышла, повертелась, опять шмыгнула в кухню. Вещи, и стулья, и посуда уставились на нее с какой-то затаенной угрозой. Через пять минут прибежал мальчик... Она оглохла от ужаса, и лишь некоторые слова отрывисто метались в ее голове: Тодор сбил старую Гену на перекрестке, умерла, мужа вашего увезли... На газике.

Накинув на плечи пальто, Цанка медленно вышла — с непокрытой головой, в тапочках на босу ногу. Ее шатало, в глазах все крутилось.

Через два дня сорвала она самый красивый цветок в своем саду и пошла в дом бабы Гены — помянуть ее душу и попросить родственников, чтобы не судили строго Тодора. Встретили ее холодно, сноха завыла, запричитала. Сын бабы Гены выпроводил Цанку и назвал ее мужа пьяницей и убийцей.

Она вернулась домой очень испуганная. Баба Гена была слабоумной, домашние устали от нее. Каждый день они звали и искали ее, как заблудшую овцу. Смерть освободила их всех... Но адвокат сказал, что близкие убитой требуют крупную сумму — откуп за пролитую кровь.

— Он был выпивши, — сказал адвокат, — экспертиза показала.

— Да вообще-то он не пьет! Ну, глоток-другой.

— Ладно, хватит об этом инциденте.

Тодора показали по телевидению. Он был одет в чистую рубашку и смотрел прямо в глаза людям, которых он не видел, но которые, он знал, смотрели на него.

— Она бродила по улице, потом пошла к дому, а потом вдруг выскочила прямо перед машиной. Я резко свернул, однако заднее колесо...

— Ее переехало, — сурово закончил человек, который допрашивал.

— Я не виноват, — сказал ему Тодор.

Цанка смотрела на экран, вцепившись в стул. У нее не было сил ни плакать, ни страдать. Чувствовала себя так, будто ее ударили по голове. На следующий день люди здоровались с ней уважительно: Тодор был первым человеком в селе, которого показывали по телевидению.

Присудили четыре года заключения и три тысячи левов штрафа. Цанка увиделась с ним наспех, и ничего важного не сумели они друг другу сказать. Вокруг — масса людей, голая комната для коротких свиданий.

— Как молодые?

— Хорошо. Пишут мне.

— Возьми в банке...

— Я уже взяла. Не бойся.

Он вздохнул, посмотрел в окно. Кончался день со своими дорогами и свободной своей жизнью.

— Четыре года — не сорок, — сказала Цанка.

— Да, ты права.

— Я буду приезжать.

— Да это ведь далеко. Зачем транжирить столько денег.

Она пожала плечами — так ведь для того и деньги, чтобы тратить их и помогать, когда надо. Тодор сгорбился, изнемогая от сознания, какие муки доставил жене. Сколько растраченных денег, сколько радости недругам...

— Желают тебе доброго здоровья твои коллеги.

Он скривил губы в улыбке:

— Однако сидят себе дома.

Ему хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, да не умел он рассказывать о своих чувствах и о том, что они значат друг для друга. Еще важнее — как быть друг без друга. Он стиснул руки и промолчал.

И начались хождения по судам. Цанка осунулась, стала похожа на больную собаку. Бродила по дому как тень, потом садилась и мучительно вспоминала, зачем вошла, что ищет. Одного жареного яйца хватало ей на целый день, а воды пила много, точно в лихорадке.

Как-то получила письмо от двоюродной сестры, которую успела позабыть. Та писала, что слышала, будто в тамошнюю тюрьму привезли человека из их села. Всплеснула руками, схватилась за голову, когда узнала, что это ее родственник. «Говорят, он много пережил, а человек разумный, может быть, ему и сократят срок заключения, это часто бывает. Я его буду навещать, потому что муж мой Стамен работает на стройке недалеко от города, он бригадир. Стройка большая, и не видно конца ни строительству, ни количеству строителей». Просидела с письмом на коленях до самой темноты. Ночью у нее созрело решение, и она поднялась до рассвета. С помощью соседей к десяти часам перенесла к автобусу большой чемодан, две корзины и дорожную сумку.

К обеду пересела в поезд, целых четыре часа молчала, глядя на поля, на дома с крутыми крышами. Они тянулись один за другим, облитые солнцем, проеденные тенями, но так уютно стоящие на свежем ветру, спокойные, свободные, недосягаемые.

Устроили ее в общежитии и поселили в комнату еще с двумя женщинами. Одну из них, очень молодую, звали Фани. Она получила первую зарплату и пришла с покупками из заводского магазина. Разложила их на кровати: кофточку, две комбинации, оранжевые брюки, широкие сверху и зауженные в коленях. Последняя мода... Тут же померила брюки, и было похоже, что она в первый раз надевает тряпки, подходящие ей по возрасту. Потом села на кровати, как была в комбинации, вытрясла содержимое сумки на одеяло. Тридцать два лева на полмесяца... на них она будет питаться, ездить в город и, если очень захочется, покупать билеты в кино и театр и разные девичьи мелочи, как всякий нормальный человек. Она рассказала, что родом из бедной семьи, есть еще два брата, которые зарабатывают себе на жизнь за границей.

— Где они? — переспросила Цанка.

Фани промямлила, что они в Триполи, и включила магнитофончик. Дорогая вещь, по размеру не больше, чем табакерка. А девушка была некрасивой, но с густыми волосами и белой кожей. Совсем была не похожа на людей, которые трудятся вовсю, а питаются кое-как: у нее были длинные белые пальцы.

Вторая женщина, Мария, оказалась постарше, чем Фани, тоже милая, тоже не проявляла особого любопытства. Приподнялась, поправила свою простыню. Подвернула одеяло и сказала рассеянно:

— Человек ко всему привыкает, запомни это.

Цанка притаилась под одеялом — и пошла обратно полями и лесами и быстро пришла к своему дому. Открыла дверь, вошла в холл, затемненный двойными занавесками. Осмотрела всю мебель. Медленно сошла по ступенькам — третья ступенька скрипнула. Постояла тихо около широкой супружеской кровати, которую они делили с мужем четверть века, кровать твердая и ровная, с двумя пуховыми подушками. Засыпала она поздно ночью, ноги гудели от беготни и хождения вверх-вниз, а около нее, горячий, словно печка, спал Тодор. Не шевелился, не дышал — ну как мертвый. Сон у него был глубокий, и он никогда не видел снов. Сад шелестел твердыми и широкими листьями, будто шел дождь среди ясной ночи. Она знала голоса всех своих вещей — как скрипит дверь да как хлопают кожи, висящие под навесом. Сладкие неясные шорохи в тихую ночь. Они навевали уверенность в долгой и безмятежной жизни...

Переживания о муже не давали ей теперь спать. Он — заключенный, она — затворница около него. Задремала и проснулась, обливаясь потом. Одеяло казалось тяжким, нагретые стены обдавали жаром голову. Наверху открыли кран, струя шумела долгие-долгие минуты. Хлопнула соседняя дверь, заговорил кто-то в полный голос. В коридоре протопал кто-то, как подкованный. Потом дом затих, замер в глубоком сне. Но время работало и для тех, кто находился вне дома. Цанка улавливала неспокойную жизнь за открытыми окнами: проехал поезд, громыхая вагонами, свисток разорвал тишину. Блуждал свет — бледное пятно от раскачивающегося запотевшего фонаря. Неподалеку шипела сварка, злой синий язычок, выскакивая, обжигал небо. Глухое бульканье, рычание в гигантском железном горле, из которого извергается огонь, дым и мутные облака, заряженные тайной силой... Она верила в жестокую и слепую случайность, называемую судьбой. Она ждала со сжавшимся сердцем болезни, катастрофы, убийства. Радио говорило о каплях человеческой крови, сироты бродили по многострадальной божьей земле. Никто не призывал к ответу убийц, которые уничтожали невинных женщин и детей, здоровых и веселых людей, не дав им дожить до мига своей смерти. Из мрака являлись эти убийцы и снова скрывались во мраке. Они-то не были в тюрьме. Их не истязали допросами. От них денег не требовали. Кем была, в сущности, умершая старуха? Что потеряло село с ее смертью? Цанка напрягала память, заставляя себя вспомнить ее. Но ничего, только фигура в тряпье да рассеянные, пустые глаза старухи. Вся она была жилистая, как старое дерево, обреченное век вековать. Один глоток ракии, злосчастный миг — и рука поворачивает руль, поворачивает совсем в иную жизнь, где сейчас они оба вырваны из теплого, уютного семейного гнезда, выброшены, как никому не нужные соломинки. Без вины виноватые... Цанка ворочалась, ища теплую спину мужа, одинокая, со скулящей душой и обостренным слухом. Что впереди? Кто подстерегает ее во мраке, чтобы ударить в спину?..


предыдущая глава | Современный болгарский детектив | cледующая глава