home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



6

В ручной клади, которую родители привезли Теофане из Ливии, она нашла книгу в помятой мягкой обложке. В заголовке странно сочетались и вопрос, и напоминание: «Ты помнишь еще обо мне, дорогой Джерри?» Книжонка стоила столько же, сколько пакетик жевательной резинки или бутылка кока-колы. Умостившись как следует, удобно подбив подушку, усталая после хождения по пустынным воскресным улицам, Фани проглотила ее до полуночи. В книге рассказывалось, как молодая миллионерша обнаруживает, что жених влюблен в ее деньги, а она мечтает, чтобы ее любили ради нее самой. Поступив на работу под чужим именем, ездит в метро, одевается в магазинах готового платья, носит очки, как все секретарши. Очень скоро ее шеф, владелец фабрики, безумно влюбляется в свою «бедную» секретаршу. И она в него. Она исповедуется — рассказывает ему, кто она есть и с какой целью прибегла к маскараду. Фабрикант разочаровывается: ведь он тоже мечтал о бедной девушке, которая будет его любить! Они расстаются. Миллионерша с разбитым сердцем возвращается в свое роскошное жилище. Тридцать страниц терзаний...

Развязка происходит в сочельник. Идет пушистый снег. Несчастные влюбленные случайно встречаются где-то на углу улицы. Она роняет подарки, перевязанные шелковой лентой. Он медленно снимает свой новый котелок. Снег падает на его кудрявые волосы. Еще три страницы объяснений в любви. Поцелуй под заснеженным фонарем...

Фани бросила книгу. Потом, подняв ее, положила на тумбочку. Съела апельсин, а мысли все кружили вокруг фальшивой секретарши, судьба которой была чем-то похожа на ее судьбу.

Фани заботилась о своей бабушке, которая порядком надоела ее родителям, и теперь они разъезжали по Африке, зарабатывая свои деньги в джунглях. Как-то бабушка рассказала историю одной прошедшей жизни, в которой двигались, говорили и делали все остальное давно умершие люди. Фани поражало то, что мертвые походили на теперешних живых людей. И на нее в том числе... Она узнала о девушке Кларе Цек, словачке, ближайшей подруге бабушки, которая умерла от туберкулеза. «Представь себе, — говорила бабушка, — она умерла всего в три дня». Ее глаза наполнялись слезами, которые, однако, не проливались и не текли по щекам. Будто эта Клара умерла три дня назад, думала Фани. Жених бабушки погиб в ночь перед окончанием Балканской войны. Она не хотела никого другого себе в мужья, но ее вынудили, и она вышла замуж за богатого коммерсанта. В этом месте рассказа она сжимала руку своей внучки и говорила: «Брак должен быть по любви, доченька! Не выходи из-за денег. Все, что у меня есть, будет твоим. Ищи такую любовь, о которой в сказках сказывается, голую и босую. Деньги, даже если они зарыты глубоко в земле, светятся и манят. Пусть сначала тебя полюбят, а потом уж твое наследство. Я вышла за своего мужа из-за денег, не любила его и всю жизнь расплачивалась за его добро. Бедняга, он был неплохой человек. Но только ты похожа на меня». Фани смотрела на лошадиную физиономию бабушки и вздыхала.

Потом бабушка совсем ослабела, как-то выцвела, у нее часто был такой вид, будто она перепила, хотя она не пробовала даже швепса. Она переживала за внучку, подозревала, что та встречается с мужчинами, и боялась, что она выйдет за какого-нибудь проходимца. Все хотела поговорить с ней серьезно, но два события поколебали ее авторитет у Фани. Однажды она потерялась в сутолоке, среди незнакомых людей, и какая-то женщина привела ее домой, поддерживая за талию. В другой раз старушка вошла в кладовку, взяв с собой зажженную свечу и совершенно позабыв о том, что есть свет электрической лампочки. Возник небольшой пожар. Бабушке казалось невозможным после всего этого вести серьезные беседы с любимой внучкой. Она написала ей письмо, заклеила конверт и сошла вниз, чтобы опустить этот официальный документ в почтовый ящик. Фани его не получила, потому что, по ее предположению, бабушка забыла написать адрес, и девушка осталась без прощальных напутствий. Они были прощальными, потому что сразу после этого у бабушки началась сердечная недостаточность, и в суматохе, между телефонными разговорами и телеграммами в Африку, Фани впервые увидела мертвого человека — свою любимую бабушку.

Две одноклассницы Фани, которым были известны подробности, связанные с наследством, заявили: «Теперь у тебя полно денег!»

И они вглядывались в нее, чтобы понять, сколь велика перемена, происшедшая с ней. «Ты выйдешь замуж?» — спрашивала одна. «Что ты! — возмутилась Фани. — Меня будут добиваться из-за наследства, если узнают...» — «Они будут правы!» — сказала вторая и быстренько заказала себе еще порцию мороженого за счет наследницы. Обе подружки стали пить виски и джин и требовать сигареты «Кент», даже что-нибудь получше. Фани пригласила их на обед в ресторан «Копито» по случаю окончания учебного года. Они заказали самые дорогие блюда, отвлекаясь разговорами об открывшейся внизу панораме, вели себя как девицы, чье дело исключительно состоит в том, чтобы обедать в первоклассных ресторанах. Фани называли «старой подругой». Потому что старая дружба является, думали они, залогом справедливого раздела богатого настоящего. А ведь это была слепая случайность, которая выпала именно ей, как любая вещь, которая сваливается с неба. То, что Фани оказалось счастливицей, а не Кати или Павлинка, вовсе не означало, что им тоже не выпадет удача. У приятельниц разгулялся аппетит, они заказывали дорогие закуски и белые вина, охлажденные, словно для дипломатического приема. Все неутомимо, старательно жевали, пили и болтали. Фани с легкостью транжирила бабушкины деньги, давала чаевые, и, если какая-нибудь мелкая монета падала на пол, никто не утруждал себя нагнуться и подобрать ее.

А родители Фани, поборов африканскую лихорадку и страшное солнце (они были инженерами-строителями), высохшие, точно корни растений в безводной местности, вернулись и ухватились за наследство. Они клеили обои, красили дерево, строгали... И произвели несложный подсчет: будут сдавать квартиру, а деньги — класть на Фанину книжку. Наклеили светлые обои, купили мебель из легкого дерева. Блестящий паркет отражал рисунок китайской вазы, Фани увидела все это на закате — свет рассыпался на драгоценные блики. Он отражался в подсвечнике и в ведерке для льда, искрился, подобно молнии, упав на обнаженную поверхность сабли дамасской стали, висевшей над камином. Ветхая мебель с потертой плюшевой обивкой превратилась в воспоминание. Фани не выказала бурного восхищения, сопровождая в прогулке по комнатам своих родителей. «Правда, красиво?» — нетерпеливо спросил отец. «Неплохо, — как можно более лениво ответила Фани. — А там что?» — «Это моя шляпа, — ответил отец. — Люблю соломенные шляпы». — «Ага!» — сказала Фани и ушла в ванную — искупаться.

Угощения продолжались и отличались той же расточительностью. К Фани приклеился дальний родственник Кати — низкорослый парень с красивыми зелеными глазами. Кати рекомендовала его как стеснительного мальчика, тайно влюбленного в Фани. «Стеснительный» молчаливо и крепко, как глубоководная мидия, пристал к наследнице.

— Он мне не нравится, — стала роптать Фани.

— Почему? Он такой милый, красивый. Он сирота без прописки! — сказала приятельница резко и нервно потушила сигарету.

— Я прописку не даю. И потом, я не люблю сирот.

Кати взяла свою пустую сумку с таким видом, словно там был по меньшей мере миллион.

— И у меня тоже нет отца. А ты знай, что за тобой только такие и будут волочиться!

— Почему?

— Потому что ты богата, вот почему.

И Кати небрежно, словно светская дама после банкета, поднялась из-за стола.

Позже Павлинка поведала своей везучей приятельнице:

— Ты можешь не мучиться, не корпеть в университете — у тебя есть все. А я должна учиться. Я с тобой столько времени потеряла. — И укоризненно посмотрела на Фани, словно она была в чем-то виновата. — Ты знаешь, — продолжала Павлинка, — я привыкла к сигаретам, а у меня с бабками плоховато. Закажи для меня две-три пачки...

Она засунула их в пустую сетку, жизнерадостно крикнула: «Чао!» — и ушла.

Вечером Фани пересчитала оставшиеся деньги. Оказалось, последний веселый месяц стоил ей около четырехсот левов. Слух о полученном ею наследстве распространился далеко. Звонили знакомые, звонили полузабытые двоюродные братья и сестры, звонили родственники из провинции. Кто приходил с цветами, кто тащил подарки, уверяя, что никогда о ней не забывали. Фани пригласила к себе целую ватагу на прощальный ужин. Мальчики уходили в армию. Девочкам предстояло зарабатывать на хлеб и устраивать свое будущее в учреждениях, на заводах, в университетах. Некоторые привели с собой друзей, пожелавших увидеть богатую наследницу и подкрепиться за ее счет. Набралось человек тридцать. На столе была вязанная крючком скатерть и ваза с цветами, бутерброды, торт и мороженое. Звучала музыка в стиле ретро, потом — электронная. Все ели с большим аппетитом, провозглашая тосты за прошлое и за будущее, за мечты и за нечто многозначительное, а также за учительниц (одна из них уже умерла).

Не пили только за Фани. Не обращали на нее внимания, молчали о ее наследстве — как о болезни, о которой на людях не говорят. Они были солидарны друг с другом и едины в своем равенстве. Небрежно пережевывали чужое угощенье. Разбили два бокала и залили скатерть. «Ничего», — бормотала Фани и прислуживала опустив глаза. Почему-то она чувствовала себя изгнанной из школьной ватаги по собственной вине. Этим пиршеством она хотела вроде бы откупиться за что-то неположенное, навсегда отделявшее ее от недавних одноклассников, чьи карманные деньги не превышали десяти левов. Фани угощала тортом, наливала виски и с грустью думала, что, если б она была калекой, все бы ее любили, гладили бы по головке, приносили бы книжки. Даже стали бы исповедоваться, жаловаться на свои беды — чтобы ей не было одиноко в ее беде. А теперь смотрели на нее косо, точно были обижены. Кривлялись и дурачились, чувствуя себя задетыми и униженными в этих комнатах с толстыми коврами, с парчовыми занавесками и позолоченной мебелью, помня о даче на берегу моря и деньгах в банке... Мир принадлежал Фани, но когда у них будет то же самое? Вероятно, никогда. Людям гораздо ближе чужая беда, нежели чужое счастье.

Все ушли одновременно, оставив после себя сдвинутые ковры, разбитые бокалы и две дырки, прожженные сигаретами, в обивке дивана.

Через два дня Фани улетала в Бургас. Рядом в самолете сидел молодой мужчина в ярко-синем пиджаке и рубашке с открытым воротом. Он не смотрел ни на пейзаж за окном, ни на нее — прислонил голову к ее плечу и задремал, тихо похрапывая. Когда принесли кофе, открыл глаза.

— Я уснул... Устал, — объяснил он, глядя на Фани красивыми светло-карими глазами. У него был тонкий, чуть вздернутый нос и великолепная улыбка. — Вы по делам летите?

— Нет, то есть да, — путалась Фани. — Я работаю на предприятии... Медь и никель...

Там работал ее дядя.

— Как поживает Ненов, ваш шеф?

— Не жалуется.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Он же себя плохо чувствовал из-за астмы? После той аварии на шахте.

— Наверное, уже прошло.

— Может быть, — сказал он, помолчав.

Она поспешила сообщить, что у нее, кроме работы, есть одно приятное поручение. Ее ближайшая подруга вышла замуж и получила в наследство дом с участком на берегу моря. Эта же подруга попросила ее проверить, все ли там в порядке. Дом — то есть дача — довольно старая. Незнакомец сказал, что у него никакого жилья нет. Он отрицает частную собственность, этот пережиток.

— Я тоже, — быстро согласилась Фани (и сердце ожило, забилось, быстро и весело заколотилось в груди).

Он добавил, что не любит сладкого, и Фани, которая сладкое любила, съела и его конфету.

Когда они сходили с трапа, тот любезно уступил ей дорогу. Он был ниже ее на несколько сантиметров. Невозможно! Она опять взглянула на его плечо — широкое, сильное под шерстяной тканью, оно было ниже ее плеча, но выглядело очень уверенным. Пока спускались по трапу и потом, когда забирали ручную кладь, Фани была еще больше разочарована не очень заметной — но все же! — кривизной его ног: ее идеал мужчины был иной (высокого роста, широкоплечий, с прямыми ногами и квадратными челюстями). У него был голый изящный подбородок, крепкие зубы, гладко причесанные волосы. И ему было все равно — нравится ли он ей или нет. Даже позабыл о ней, когда она, удивляясь себе, пригласила его:

— Не хотите поехать вместе посмотреть дом? Я этих мест не знаю...

— Я тоже.

Фани беспомощно озиралась, словно искала среди пассажиров кого-нибудь полюбезнее.

— Ладно, — бросил он небрежно. — После пяти. Но я тоже чужой в этих местах.

Какой-то человек в хлопчатобумажных брюках, почтительно поклонившись, спросил:

— Вы инженер Христов? Машина здесь, ждет вас.

Он засуетился, бросил беспокойный взгляд в сторону Фани, вероятно сожалея о данном обещании:

— Хорошо, в половине шестого у казино. До свидания!

— Чао...

Гостиница у Фани была второй категории — комната с двумя кроватями, без ванной. Привыкая к роли обычной девушки, Фани подобрала себе одежду для скромного будущего: платье искусственного шелка, босоножки на босу ногу. Надела клипсы и бусы. Только сумка была из натуральной кожи, но что поделаешь — иногда девушки творят глупости: покупают дорогую вещь, а после копейки считают.

Фани как раз этим и занялась — пересчитала свои деньги. Крупные купюры спрятала на дно дорожной сумки — все равно что их нет. Замок сумки щелкнул, и она почувствовала запах французских духов — вот еще одну глупость натворила бедная девушка Фани!..

Пообедала в закусочной напротив гостиницы. Оттуда высыпали девчонки, которые приходили перекусить за восемьдесят стотинок. Они были похожи на Фани — в босоножках, запыхавшиеся, безликие, лишенные любопытства. Типичные жительницы космополитического города. Она уселась на скамейке в парке под густой, плотной тенью кипариса. Мимо шли женщины и мужчины, одетые в спортивные костюмы: поблизости был корт, слышались отчетливые удары мячей, громкие голоса. Тень кипариса, будто стрелка часов, точно отмеряла мгновения. В условленное время Фани поднялась. И тут же увидела его возле кафе — он сидел на плетеном стуле, читая газету. Перед ним стояла чашка кофе. Вокруг, в вазах из камня, цвели красные цветы. На нем была свежая белая рубашка, слегка помятая. Он не встал, когда Фани возникла перед ним, только улыбнулся.

— Будете кофе? — спросил он.

Фани кивнула. Выпили кофе. Солнце светило ему в лицо. Достав из внутреннего кармашка защитные очки от солнца, он надел их. Без света и живого блеска глаз он показался Фани состарившимся. Вокруг рта — морщинки, тонкие и нежные, как на шелковой бумаге. Он наблюдал за Фани внимательно, но спокойно — так, как смотрит чужой мужчина на чужую женщину.

— Ты очень молода, — сказал он.

Фани приподняла плечики — не ее вина.

Поехали на автобусе, вышли на пыльной дороге среди виноградников. Солнце пекло, как в августе. Под ногами стлалась пыль. Выгоревшая трава, зеленые виноградники — кое-где уже свисали спелые гроздья. Вокруг царила безмятежная тишина. Инжир и миндальные деревья замерли в знойной тишине. Что-то прошелестело среди веток, притихло. Фани прикоснулась к нему локтем.

— Змея?

— Вероятно, черепаха.

Он не смотрел в ее сторону. У Фани была белая накрахмаленная шляпка, которую она купила в уличном киоске. Шляпки подчеркивают недостатки, но в то же время подчеркивают молодость (и укорачивают длинное лицо).

Серые плиты, из которых была сделана крыша дома, излучали стальной блеск. Дом был построен в добрые старые времена, на самом берегу, квадратный и устойчивый, как крепость. Маленькие окна побелели от соленого ветра, низенький дымоход на крыше зарос колючей травой.

— Дом запущенный, — сказал человек, стоящий рядом с ней, и перекинул пиджак на другое плечо.

Ключ, такой же внушительный, как и замок, то заедал, то проворачивался в замочной скважине, точно насекомое, которое ищет удобное гнездо. Он молча взял у Фани ключ и без усилия открыл дверь, потом толкнул ее коленкой.

Сумерки внутри были такими же старыми, как и сам дом. Мебель, сдвинутая в кучу, столы все в таком виде, словно в доме была конфискация. Или хозяева неожиданно бежали...

Фани нажала на выключатель. Лампа в форме старинной амфоры, с бледно-зеленым колпаком, похожим на медузу, зажглась. Запахло пылью. Они поднялись по крутой каменной лестнице, покрытой дорожкой, связанной из крепких веревок. Наверху царило то же запустение. Открыли окна. Ставни сопротивлялись, жалобно скрипя.

— Хорошо, что вы пришли, — сказала Фани. — Моя приятельница будет вам признательна.

— Передайте ей привет, — сказал он без тени любопытства.

Фани вспомнила, что все еще в шляпке, быстро сняла ее. У нее были густые блестящие каштановые волосы. Но его взгляд проходил сквозь нее не задерживаясь.

— Какая прелесть, — воскликнул он, беря в руки какую-то окаменелость. На ней были шипы бело-розового цвета. Он разглядывал ее, как специалист. — Наши воды слишком холодные, чтобы изваять такую. Такой нежный цвет... Драгоценность времен сотворения мира. Вероятно, она из Средиземного моря.

— Может быть, — сухо ответила Фани.

Стилиян Христов осторожно положил раковину на стол.

Оставив окна и двери распахнутыми, спустились в сад. Уселись на низеньком теплом заборе. Внизу простиралась водная бездна, однообразная, гладкая и чешуйчатая, чудовищно тихая. Повсюду море оставило могущественные знаки — венки из высохших водорослей, слизистые тела медуз, блестевшие, как кучки серебра. Дырки в заборе, на котором они сидели, тоже сохранили форму мягкотелых, которые скрывались веками в податливом известняке.

— Давайте поедим, а?

Он открыл сумку, и Фани почувствовала запах вареного мяса. Она сглотнула слюну — на обед у нее была одна сосиска. Он вытащил цыпленка, завернутого в чертежную бумагу.

— Тощенький, правда, но, думаю, хватит.

И по-братски разделил пополам белую булочку.

Они жевали с удовольствием, не разговаривая. Очень хотелось есть.

— Скажите, — подала голос Фани. — Вы бы смогли взять в жены богатую девушку? Ну, скажем, такую, как моя подруга?

— Если буду ее любить.

— А если нет?

Он промолчал.

— А ты сколько зарабатываешь?

— Средне, — запнулась Фани.

Он смотрел на ее накрахмаленную шляпку. Потом стал рассматривать тонкие белые пальцы, не знавшие тяжелого труда.

— Приходи в мою бригаду, — сказал он. — И я тебе обещаю много денег. И перчатки, чтоб руки сберечь... У тебя красивые руки.

— А с чем работает бригада?

— С железом. Работа как раз для молодых людей.

Он вытер руки чистым платком, достал листок бумаги и ручку и мелким, каллиграфическим почерком написал адрес стройки и свой домашний адрес. Стилиян Христов, инженер...

— Может, и приеду, — промолвила Фани, глядя на четкие, красивые буквы.

— Не ошибешься.

Они были уже не одни — рядом девушка лет пятнадцати, в купальнике, с важным видом подбрасывала легкий, как воздушный шарик, мяч. Фани услышала вздох и вопрошающе повернулась к инженеру.

— Моей дочери столько же, вероятно, — сказал он. — Может, это она?

Фани молча раскрыла рот: дескать, он бы знал, если б это была дочь!..

— Нет, — сказал Стилиян Христов и сдул со своего острого колена зеленую гусеничку. — Я бы ничего не знал, потому что мы с ней незнакомы. Она родилась, когда мне было семнадцать лет. У меня была сумасшедшая любовь с одной девушкой из соседнего класса. Мы встречались в доме ее тети. Потом моя девушка исчезла, испарилась. Я был в отчаянии. Пошел к ее родителям, но они спустили меня с лестницы еще до того, как я вошел в дверь...

Он рассеянно играл камушками. У него были сильные руки и волосатые запястья. Фани слушала, широко раскрыв глаза. Девушка без устали продолжала бросать свой мяч.

Море застыло, точно отлитое из металла.

— Прошло много времени. Я встретил нашу покровительницу — ее тетку, и она мне сказала, что я разбил жизнь Ольги... Она родила девочку. Позже кончила институт и вышла за какого-то хорошего и способного, по словам тети, человека. Однако он ревниво относится к прошлому своей жены. Вампир... Так и говорит — вампир. Я бы забыл Ольгу, меня уже давно не трогало все, что ее касается. Но ребенок... Значит, тогда она убежала, чтобы родить. Чуждаясь меня и всех на свете. Тетка назвала мне городок, и я отправился туда, вооружась надеждой и деньгами. Я был готов на что угодно, лишь бы напасть на след своего ребенка...

Где-то затрещал сверчок. Незаметно взошла луна — ярко-белая, словно кружевная.

— И ни-че-го, — медленно, тяжело сказал Стилиян. — Люди молчали как рыбы... Как спруты. Акушерка умерла, а тогдашний врач уехал работать в Анголу... Документы отсутствуют: речка, разлившись, протекла в подвал, где хранились документы, касающиеся детей... Пригласили меня пообедать, а когда я отказался, выставили за дверь. Вот так-то...

Фани смотрит на своего знакомого. То, что он поверяет ей свое, сокровенное, может значить только одно: для него она — чужая девчонка, он исповедуется, потому что наболело, а потом, верно, забудет. Навсегда...

— А ваша жена... — проговорила Фани.

Он покачал головой.

— Нет у меня жены. Знакомых женщин много, а настоящей — ни одной.

Девушка с мячом исчезла. Море, внезапно пробудившись, гнало волны вдоль пляжа, и они одна за другой раскрывались в огромные, роскошные паруса.

— Ну, встали?

Он вскочил и бросил взгляд на ее голые руки. Она запахнула свой смешной синий пиджачок. Фани слышала, как он закрывал окна и двери и как, скрипя, сопротивлялись ему старые ставни.

— Вот возьми, — он подал ей большой ключ, черный, словно воронье перо. — Пойдем, мы опаздываем... У меня ужин с главным инженером.

Она сразу стала какая-то ничья — несчастная, случайная девушка. Одна из многих.

В автобусе Фани оглядывалась с любопытством: неужели вон та девушка еще не знает, что станет матерью? А вот те двое парней, еще такие молодые, несмотря на свои буйные бороды, может быть, они тоже — будущие отцы? Не подозревают, что кто-то готовится вырастить их ни в чем не повинных детей. Фани рассматривала незнакомые лица, глаза, брови, прически — какие тайны кроются в этих головах, в этих жилищах подлых замыслов — но и великих озарений, будничных планов — но и великодушия, равного подвигу?

Стилиян Христов, повернувшись к ней, молчал.

Он то и дело поднимал руку и смотрел на часы. Глаза его — карие, спокойные — были уже совсем чужими.


предыдущая глава | Современный болгарский детектив | cледующая глава