home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Княжий посланец

Ай Владимир князь-от стольно-киевский

Наложил-то мне-ка служебку великую,

Ай великую мне служебку немалую.

Былина «Добрыня и Змей»

Проводив Янка почти до Белгорода, устав и проголодавшись, Могута всю ночь осторожно брел к своему жилью на потаенной поляне. Шел под тихий шелест листвы, обдуваемой свежим предутренним ветром. Он слушал говор старого леса, а казалось, что потревоженные души предков ворчат у него за спиной – зачем топчет тяжелыми стопами прах людей, чьи тела так и не были погребены по обычаям, завещанным от пращуров?

«Нынешней зимой мне и в рот положить будет нечего, ежели не изловлю брашны, размером поболе куропатки», – подумал Могута, по привычке чутко вслушиваясь в гомон просыпающегося леса. Впереди, словно поводырь, указывающий верную тропу, бодро стучал по дереву также за ночь проголодавшийся дятел. По левую руку весело щебетала легкая на крыло синица, на нее, неведомо за что прогневавшись, трижды прокаркала тучная от обильной под Белгородом конской падали ворона.

«Кабы на вепря выйти – тогда и мяса можно было бы насушить», – размышлял Могута, крепко сжимая в левой руке лук со стрелой, которую придерживал большим пальцем: ежели враг рядом, не гоже лук держать за спиной, можно припоздать, выхватывая стрелу из колчана! Подумал о вепре, и в голову негаданно пришла мысль об огромном стаде, которое печенеги собрали по окрестным вежам русичей и пригнали к Белгороду ради собственного прокормления. Усмехнулся не без тревоги в душе, когда принял весьма рискованное решение: «Не велик убыток будет у кагана Тимаря, ежели я отгоню от печенежского стада одну, а лучше две говяды. Зато мне в лихую голодную пору будет что снимать с дерева, куда я развешаю туши, разрезанные на куски!».

Он знал, что печенеги пасут свои стада неподалеку от Днепра, а с наступлением сумерек перегоняют на займище Ирпеня, доят коров, режут быков и готовят для войска ужин.

Могута уверенно пошел навстречу солнцу. Оно поднялось уже за Днепром, его лучи окрасили в розоватый цвет редкие кучевые облака. В лесу посветлело, стало возможным различать темно—зеленые кусты, которые теснились у ног вековых дубов, кленов, берез и редких в этих местах сосен.

Пройдя около двух поприщ, вышел к Ирпеню недолго стоял в зарослях краснотала, осматривая другой берег, потом медленно ступил в теплую воду и, подняв лук и колчан над головой, переплыл реку. Укрывшись в густых зарослях орешника, переплетенного колючими побегами ежевики, снял и, поеживаясь от ветра, крепко отжал воду из ноговиц и рубахи, встряхнул бережно, опасаясь порвать, оделся. Несколько минут было довольно неприятно, однако вскоре платье прогрелось, Могута привстал, привесил к поясу меч, закинул за спину печенежский щит, подарок Янка, взял лук со стрелой и уверенно вскарабкался по крутому берегу Ирпеня, где также тесно, будто ратники перед сечей, стояли могучие темные стволы деревьев. На краю обрыва оглянулся – темный в тени леса Ирпень покрыт мелкой рябью от ветра, который порывами налетал с юга, со стороны осажденного печенегами Белгорода. Оттуда, смешиваясь с ароматом леса, еле уловимо долетал запах дыма догорающих сторожевых костров, о которых с наступлением дня никто уже не заботился.

«Теперь усядутся к кострам мясо есть», – вздыхал Могута, бережно, чтобы не ударили по глазам, правой рукой отводил встречные ветки и уверенно шагал по сухой земле, густо устланной прелой прошлогодней листвой, поверх которой добавилось уже и убранство этого года с могучих лесных великанов. И первым начал раздевать покрасневшую свою крону клен.

Когда до берега Днепра осталось не более двух перестрелов, Могута пошел бережнее, иногда останавливаясь и вслушиваясь в птичий гомон – вдруг осторожная сорока откуда-нибудь подаст тревожный знак? А может, и вспугнутый зверь метнется прочь от опасных гостей в им обжитом месте? Знал Могута, что печенеги довольно часто уходят небольшими отрядами в лес ловить укрывающихся там русичей из ближних разоренных поселений, чтобы потом выгодно продать свой полон византийским или иным скупщикам крепких невольников. Но бывало и так, что русичи, исполчившись, заманивали находников в уготовленные заранее места с глубокими ловушками. Напрасно всматривались тогда печенежские князья в страшные для них леса, ожидая своих воинов с богатой добычей… Вот и Днепр!

«Надобно испить воды да съесть хотя бы одну сушеную рыбу», – решил Могута. Осмотрелся, увидел справа укромный суходол, поросший высокими кустами орешника, спустился в него и осторожно двинулся к реке, и когда был уже в полусотне шагов от песка, с полуночной стороны донеслись возбужденные крики, стук многих копыт о сухую землю.

«Дозор печенежский!» – смекнул Могута, упал под куст и тут же боковым зрением – голова его была повернута в сторону Киева – заметил неподалеку под крутым берегом легкий челн и ратников под веслами. Они увидели печенегов, которые вынеслись к берегу Днепра из леса и спешили теперь к этому суходолу, норовя на веслах уйти подальше от опасности. Но на их беду перед челном негаданно оказалась длинная песчаная отмель, и легкое суденышко, налетев на преграду, замерло на месте. Печенеги возликовали. Не менее десяти стрел сорвалось с тетив и со свистом умчались к челну. Русичи успели укрыться за невысоким бортом и щитами. Тут же один из ратников вскинул лук и из-за спины товарища, который теперь держал перед собой оба щита, пустил к берегу встречную стрелу. До печенежских всадников было не более сотни шагов от челна, и Могута безошибочно уловил в конском топоте ржание раненого коня. Крик радости с челна и отчаянный вопль придавленного наездника достигли ушей Могуты одновременно. Вспарывая копытами дерн откоса и землю склона, в суходол спустились восемь печенегов и, не останавливаясь на месте, принялись осыпать стрелами ратников в челне, не давая им возможности из-за щитов отвечать своими стрелами.

«Эх, Могута! К добру ли бог неба и Перун пригнали тебя к этому роковому месту?» – мысленно воскликнул Могута, натянул тетиву и пустил стрелу в спину ближнего к нему печенега – с такого расстояния он мог бы сбить стрелой если не воробья, то горлицу наверняка! Стрела вошла в серую спину всадника и красным наконечником вышла из груди – находник без стона медленно свалился с коня, который, почуяв неладное, взвился на дыбы, сбросил мертвого хозяина и метнулся вверх по суходолу. Не успел вороной поравняться с Могутой, как он вторично спустил натянутую тетиву от правого уха к левому кулаку. И второй всадник, насквозь пронзенный стрелой, ткнулся головой в гриву, некоторое время удержавшись в седле, вместе с другими печенегами продолжал кружиться в страшном танце между Могутой и ратниками в челне. В черном борту челна, в щитах торчало уже не менее двух десятков стрел, вот упали под копыта еще два степняка, а находники в пылу боя так и не могли догадаться, что гибнут их соплеменники не только от метких стрел, летящих со стороны Днепра…

Вскинулся Могута с колен, вышел из-за куста, чтобы лучше было видно всех гарцующих находников, и выпустил очередную стрелу, – Лови, вражий сын! Детям закажете ходить на Русь! – не сдержался и выкрикнул Могута, охваченный азартом отчаянной скоротечной драки с печенежским дозором. – И еще одну в догон!

И только тут разобрались оставшиеся вдвоем конники, что у них за спиной опасность куда страшнее, чем та, которая грозила им с неподвижного челна. Разом обернулись и с удивлением, перешедшим в нескрываемый страх, увидели рядом с кустом орешника огромного русича, который натягивал большой, вполовину человеческого роста лук. Что-то выкрикнув по-своему, вскинули луки и выстрелили, но в спешке, желая опередить русича, не смогли прицелиться понадежнее – одна стрела пролетела сквозь куст и посшибала мелкую листву, а потом вонзилась в склон суходола. Другая просвистела в вершке над головой Могуты и обдала влажное разгоряченное лицо смертоносным дуновением, будто из сырой могилы вдруг пахнуло в очи…

Выстрел Могуты был удачнее: левый печенег успел прикрыть щитом грудь и голову, но стрела ударила в живот, всадник опрокинулся навзничь, конь взбрыкнул ногами, и труп гулко упал на потрескавшееся от зноя желто-серое дно суходола. Оставшийся в живых печенег ударил коня пятками, поднял его на дыбы и рванулся было прочь с места боя, надеясь спастись, но Могута привычным движением руки выдернул стрелу из колчана, кинул ее на лук, оттянул тетиву и с выдохом:

– Не уйти тебе, поганый! – сшиб последнего всадника уже почти на краю суходола. Печенег мягким кулем скатился по склону туда, где в разных позах, скрючившись или вытянув руки и ноги, лежали его соплеменники.

– Ну вот… – как бы подытоживая результат скоротечной схватки, которая длилась, быть может, не более двух минут, проговорил Могута, перевел взгляд с мечущихся по суходолу коней и неподвижных их бывших хозяев на черный, стрелами утыканный челн – не челн, а ощетинившийся рассерженный еж! И охнул от неожиданности – оба ратника лежали в челне недвижно. Над телами, наклонно, торчали несколько стрел с черными оперениями.

– О бог неба! Неужто побиты, и я не сумел им помочь!

Не выпуская лука из руки – как знать, вдруг да еще откуда наедут другие печенеги? – побежал склоном суходола к Днепру. Утопая в песке, а потом и по колена в воде, добрался до челна и, стиснув от горя зубы, помутненными от отчаяния глазами посмотрел на ратников. У младшего возрастом – еще и борода не отросла приличная – все лицо залито кровью: ему стрела ударила в правый висок, и он лежал на спине, прикрывшись от мертвых, как и он, врагов двумя щитами. Старший полусидел, привалившись спиной к борту челна, словно прибитый стрелой к доскам сквозь правое плечо. По епанче, одетой поверх кольчуги, сочилась кровь, из-под бармицы, сдвинутой при падении со лба на затылок, ниспадая на лицо, выбились длинные русые волосы.

– Брате! – негромко позвал Могута, боясь тронуть ратника за локоть, выставленный поверх борта челна. – Брате, ты жив?

Ратник медленно открыл глаза, голубые и мутные от боли. Постепенно взор его просветлел, он сделал попытку выпрямиться на скамье, но лицо сморщилось так, что он сам вряд ли бы узнал в этот миг себя, доведись посмотреться в медное зеркало…

– Как сын мой, Ляшко, в крещении Глеб… Жив ли? – и застонал, едва сдержавшись, чтобы не вскрикнуть, а по щекам вторично прошла гримаса нестерпимой боли. – Боже, словно тупым топором все кости в плече мне переломали! Так что же с Глебом?

– Ему печенеги голову стрелой пробили, – тихо ответил Могута, страшась, что от этой вести ратник и вовсе лишится сознания, потому торопливо добавил: – Надобно укрыться в кустах и перевязать тебе рану. В челне и на виду опасно оставаться, как бы другой дозор не наехал сюда. Мне одному от десятерых не отстреляться из лука.

Ратник прикрыл глаза, из которых потекли горькие слезы утраты сына, видно было, хотел перекреститься по новой вере, и не смог поднять руку выше пояса, она тут же упала, словно кто перерезал ратнику сухожилие в локте.

– Помоги, брате, Глеба из челна поднять… В земле бы укрыть от хищных птиц, – попросил старший ратник, а сам едва смог подняться на ноги, стиснув зубы до белизны в скулах. Могута поднатужился, обеими руками взял ратника за торс, почти вынул из челна и помог пройти по песку к суходолу, из которого, напуганные чужими людьми, вынеслись печенежские кони.

– Худо выйдет, когда кони к табуну прибегут, – заметил ратник, проводив сожалеющим взглядом темно-рыжего, с черным хвостом коня, который последним мелькнул над гранью зеленого суходола и светло-голубого, в редких облаках, неба, а Могута тем временем бережно перевязывав его рану. – Нам бы теперь в седло, да и ходу далее отсюда.

– Знамо дело, догадаются печенеги, что побиты дозорные… Ну вот, теперь кровь уймется, тебе легче будет. Минет три-четыре дня, и о печенежской стреле вспоминать забудешь… Сиди, я сам Глеба вынесу, – решил Могута, смахнул ладонью пот со лба и возвратился к челну. Сам рыл неглубокую могилу для Глеба, благо земля под кустом была не такой уж твердой, а когда засыпали ратника и положили сверху три отыскавшихся поблизости камня, Могута решительно охватил стонущего нового товарища за пояс, повел к челну.

– Садись на скамью, я толкну челн… По времени пора бы находникам поблизости объявиться.

Столкнуть легкое суденышко было нетрудно, Могута уперся руками в борт и, едва не перевернув челн, счастливо взобрался на него, ухватил мокрыми руками оба весла и начал грести, огибая злосчастную отмель. «Кабы не это препятствие, глядишь, ратники ушли бы от печенегов, а теперь вон как дело перевернулось…»

Полуприкрыв веками глаза, ратник некоторое время молчал, словно собирался с мыслями, потом сказал, что прозывается он Первушей, по той причине, что среди многих детей у родителя он был первым. При крещении дали новое имя Иоанн, но это второе имя, будто платно с чужого плеча, никак не прилегало к душе.

– Боже, как мне жарко становится, будто под солнцем червень-месяца[59] сижу… – прошептал Первуша и левой рукой провел по лицу, на котором выступили капли пота. – Над нами месяц ревун[60] начался, а жарко…

Могута, не переставая грести изо всех сил, мельком глянул на ратника, спросил, лишь бы не молчать:

– Что же ты так-то бездумно сунулся к берегу, под печенежские стрелы? Эге-ге, позри, брат Первуша, а вон и наши недруги объявились! Во-она, от леса широко едут! Спас бог неба, да и Перун не выдал на погибель!

Первуша, а он сидел спиной к корме челна, с усилием повернул голову, боясь потревожить рану: по высокому берегу Днепра наметом скакали до сотни всадников. Вот они приметили челн, вынеслись на кручу, пытались стрелами догнать русичей.

– Лови сокола в небе, а рыбу в Днепре! – пошутил Могута, направляя челн по течению. – А я и не спросил, в какую сторону тебе плыть надобно? К Родне, должно?

Первуша кивнул головой, тихо пояснил, что они с Глебом плыли вдоль берега, укрывшись густым туманом, а потом туман так нежданно разметало ветром, что они не успели выйти на стремнину… А тут еще эта издали неприметная отмель!

– К вечеру пристанем на луговую сторону Днепра, заново перевяжем тебе рану, да об ужине подумаем, – пообещал Могута. И не стал повторять вопрос, куда и с какой целью плыл Первуша. Коль не сказывает, знать есть тому причина. Он греб, стараясь гнать челн по течению как можно быстрее, поглядывал на правый берег реки – печенеги шли за ними угоном, но то и дело вынуждены были оставлять речную, оврагами изрытую кручу, уклоняться в сторону, где стеной высились могучие деревья, над кронами которых кружились птицы, издали казавшиеся пчелиным роем, не более размером.

– Скоро утомятся, – негромко сказал Первуша, искоса посмотрел на желтый обрыв Днепра, сверху окаймленный зеленью трав и кустарника. – Счастливы мы с тобой, Могута, что не сыскалось у находников своих челнов.

«Да, прав ты, Первуша, – согласился мысленно Могута, равномерно поднимая и опуская весла на пологие днепровские волны. – Однако плыву я прочь и от моего потаенного жилища на поляне, и от печенежского стада, возле которого мыслил удачливо поохотиться… Но не бросать же человека в беде! Так думаю, что неспроста он пустился по Днепру в сторону Родни, не своей волей. Придет время – объявит об этом сам… Но волнует меня его рана, вон как лицом покраснел Первуша, и пот постоянно течет. Жар в теле у него, не иначе. Довезти бы до Родни, а там сыщется знаемый человек, вылечит ратника».

К вечеру приткнулись к небольшому песчаному островку, который от левого берега Днепра отделялся протокой. В нескольких местах она была перегорожена почерневшими в весеннее половодье занесенными сюда могучими деревьями – голые ветки и часть корневищ, словно скрюченные руки речной нежити, пугающе торчали из воды, а на дальнем дереве невесть из-за чего дрались две крикливые вороны.

– Огня не зажигай, – попросил Первуша, опасаясь вражеских доглядчиков, которые могли объявиться и на этой стороне Днепра. – Коль можно, освежи повязку… жжет внутри все тело, будто на костер меня положили. Не возьму в разум, отчего это… За ратную службу не первая это стрела в моем теле, а так больно еще никогда не было… А вон в той котомке, у твоих ног, Могута, брашна… Взяли мы ее с сыном, собираясь в дорогу к Родне…

– Добро, – тут же откликнулся Могута, не оставляя челн, который, прижатый течением, приткнулся боком к берегу островка. – Сиди, Первуша, я сам все сделаю.

Как у всякого русича, которому приходится иметь дело с оружием, у Могуты на поясе была небольшая киса с толченой высушенной травой кровавика – лучшего усмирителя кровотечения и воспаления от порезов и рваных ран. Внимательно осмотрев битое у Первуши плечо, он бережно обмыл кожу вокруг опасно покрасневшей раны, присыпал свежей толикой кровавика, отхватил ножом часть подола своей рубахи и туго перевязал.

– Дотянуть бы мне… – простонал Первуша, наблюдая за крупными сноровистыми руками Могуты.

– До Родни дотянем, до Царьграда – не обещаю, – невесело пошутил Могута, развязал котомку, вынул хлеб, холодную говядину, нарезал удобными долями, положил на скамью челна так, чтобы Первуша мог брать левой рукой. Кольчуга, снятая с ратника Могутой, и бармица лежали на дне челна, у ног Первуши.

– В Царьград мне без надобности, – горько улыбнулся ратник. – Мне за Родню, к торкскому князю Сурбару, – наконец-то решился объявить Первуша о цели своей поездки. Сказал, и неожиданно гримаса нестерпимой боли снова исказила приятные черты его лица.

«Должно, боится умереть», – подумал Могута, и в душе невольно похолодело – увидел, что щеки и лоб Первуши, до этого красные от внутреннего жара, теперь с каждой минутой становятся все более и более серыми, как будто кровь уходила из него не только через тугую повязку на плече, но и еще через невидимую им открытую рану… И тут страшная догадка ожгла сердце Могуты – яд! Не иначе, печенежская стрела заранее была омыта каким-то ядовитым раствором. Яд попал глубоко в кровь ратника и теперь разносится ею по всему телу, а когда достигнет головы в достаточном количестве…

– От князя Владимира? – домыслил Могута, и не удивился, видя, что Первуша так и не притронулся к брашне. Сам он, за день не сделав ни одного глотка, не удержался, набил рот мясом и хлебом, усиленно работал челюстью.

– Да… Случится что со мной, вот, у пояса кожаная киса, в ней укрыта грамота князя Владимира, князю Мстиславу писана, в Тмутаракань… Надо дойти непременно… – Первуша силился удержать сознание, но Могута видел, как злой рок занес уже над ратником свой тяжкий меч для неотвратимого удара. – «Кабы простая рана была – остался бы жить Первуша, а коль ядом прошло все тело – кончина близка, и я не в силах ему помочь… Чтоб тебя и после смерти звери по степи таскали, проклятый печенег!» – Могута проглотил брашну, толком не прожевав, утешая, положил руку на левую руку ратника.

– Все обойдется, Первуша! Вот дойдем до Родни, тамошние лекари сделают тебе новую повязку, обмоют рану кипяченой водой…

– Не обойдется, Могута… Я уже ног своих не чувствую, будто отпали они обе… Случись потерять кису, – Первуша умолк, прикрыл глаза, будто потерял нить беседы, а может, сознание куда-то провалилось в темную бездну небытия.

– Так что мне делать, если случится потерять княжью грамоту? – переспросил Могута. Он отложил брашну, со всей силы стиснул левую руку Первуши, словно этим можно было продлить считанные минуты жизни несчастного ратника – вот уже какая-то пугающая зелень стала проступать у Первуши под глазами, полуприкрытыми серо-желтыми припухшими веками.

«Лицо начало опухать», – с нестерпимой горечью заметил Могута, и горькие слезы подступили к глазам. Много смертей видел Могута на своем веку, но вот так, чтобы человек умирал у него на руках от неотвратимой болезни, вызванной ядом – такое случилось впервые…

– Днями следом за мной… к Родне из Любеча с ратниками… сойдет княжий сотник… – Первуша говорил уже с трудом, судорожные спазмы начали перехватывать дыхание, глаза вдруг широко распахнулись, и взор ратника застыл на лице Могуты. Первуша последними усилиями воли пытался удержать сознание, чтобы не впасть в предсмертное забытье…

– Так что же? – Могута тормошил Первушу, смотрел ему в глаза, умолял. – Говори, брат, я все сотворю по воле князя Владимира, говори!

– Чтоб князь Сурбар… в помощь сотнику Сбыславу встал… у Родни. – Резкая нервная судорога прошла по всему телу Первуши, ноги поджались коленями к животу, словно так можно было унять нестерпимую боль, которая, похоже было, рвала несчастного человека на тысячи кусочков.

– Говори, брат, говори! Что еще повелел князь Владимир? Зачем надо ехать к князю Мстиславу в Тмутаракань? Не оставляй в себе ни единого княжеского слова!

– Чтоб князь Сурбар погнал… теперь вместе с тобой… вестника к князю Мстиславу… Возьми княжий перстень, по нему словам твоим… будет полная вера. – Первуша сделал было попытку снять с безымянного пальца левой руки золотой перстень, на котором был выбит ястреб с расправленными крыльями, но не смог этого сделать, слабо кивнул головой, как бы говоря Могуте: «сними сам!» Потом ратник сделал глубокий вдох, оперся руками о скамью, пытаясь привстать на ноги. – Надо грянуть на печенежские вежи из Тмутаракани, чтоб Тимарь… – руки подогнулись, и Первуша обмяк, уронил голову на грудь смяв о платно русую бороду.

Могута до скрежета стиснул зубы, чтобы не разрыдаться горькими слезами утраты, бережно положил пока еще послушное теплое тело ратника на дно челна, перекрестил Первушу по новой вере и осторожно закрыл ему глаза, которые уже не видели сумрачного неба над черной водой вечернего Днепра.


В мертвом городище | Щит земли русской | * * *