home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ЗА ДВА ДНЯ ДО ПРОИСШЕСТВИЯ

Валерий снял очки, сильно, до боли нажимая пальцами, потер глаза. Черт, он так и не привык носить очки, глаза устают одинаково что в очках, что без. А может, эта новомодная оправа с узенькими стеклышками, которую ему подсунули в магазине, просто ему не подходит. Плюну на все и куплю такие, как у деда, за триста шестьдесят рублей. Без понтов, но зато удобные – он примерял. Валерий представил себя в старомодных дедовых очках, мысленно полюбовался выражением лица своей секретарши (сдержанно-удивленное) и жены (веселая брезгливость). В последнее время именно такое выражение он видел в Викиных глазах, когда они невзначай встречались на просторах своей квартиры. На кой нам сдалась такая хоромина, если даже Темы нет, он хотя бы притащил друзей, и они носились бы, как по стадиону, и непременно устроили бы разгром, и вот тогда все было бы оправданно. И Валерий, придя с работы, их отругал бы и разогнал по домам. А потом проверял бы у Темы уроки, и они вместе ужинали бы и играли на компьютере. Только приходит он домой не раньше десяти – какие уж тут уроки! Он никогда в жизни не проверял у сына уроки.

А также никогда не носил очки за триста шестьдесят рублей, не сидел за полночь с женой на кухне, обсуждая проказы сына («Нет, ты только послушай, что он выдал сегодня утром!»), мимоходом целуясь и по молчаливому согласию предвкушая ближайшие события наступающей ночи.

Он посмотрел на календарь – двадцать первое октября. Завтра будет ровно два месяца с того дня, как Лера ему отказала. Причем сделала это резко и странно. Нет, все было возможно и он ничему бы не удивился, но его насторожила и озадачила Лерина агрессия: что-то здесь было не так. Если человек ведет себя необычно, значит, для этого есть какая-то причина. Но у Леры не было никаких оснований, даже отказывая ему, быть грубой и категоричной. Она не должна была так говорить про Тему. Она просто выдумала бы подходящую историю, и они могли бы, как пишут в дамских романах, расстаться друзьями. В общем, он Лере не поверил, но выяснение отложил до поры до времени. И это время пришло: сегодня он получил решение суда о расторжении брака между гражданином Волковым Валерием Анатольевичем и гражданкой Волковой Викторией Сергеевной. Теперь, как он предполагал, они с бывшей супругой будут долго и с удовольствием делить имущество – Вика уже прозрачно намекала ему об этом. Ну что ж, дадим подзаработать адвокатам. Причем, что интересно, он, Валерий, будет оплачивать и своих адвокатов, и Викиных, потому что своих денег у нее отродясь не было – только те, что давали ей мужья и любовники. Но ничего не попишешь – несравненная Викина красота всегда требовала жертв от окружающих.

Зато с сегодняшнего дня он свободен. И сегодня истекает срок, который он дал Лере на размышление. Правда, она об этом не догадывалась, но размышляла, несомненно. И завтра он узнает, что тогда произошло, почему Лера поступила именно так и не изменила ли она свое странное решение. Во всяком случае он узнает правду, которую Лера наспех укрыла от него теми злыми, несправедливыми словами. Завтра. А на сего-дня у него есть еще одно важное дело. Валерий сунул в ящик решение суда, которым все это время любовался, поднял трубку и попросил секретаршу позвать к нему Китаева.

Алексей Китаев был начальником службы безопасности его банка. С ним Валерий когда-то давно, еще в прошлой жизни, работал по всем известному адресу на Вайнера, семнадцать, как тогда бесстрашно шутили все, да и они сами, в конторе глубокого бурения. Кстати, указанная контора, меняя вывески, обитала в этом здании со времен захвата уездного города Екатеринбурга войсками рабоче-крестьянской Красной армии – тогда она именовалась ВЧК. Каждая новая власть, меняя таблички с названием, считала своим долгом вымазать всех сотрудников грязью, переименовать и, почитая дело сделанным, с чистой совестью дать указания продолжить работу, без которой, как на грех, еще не научилось обходиться ни одно государство на свете. И они работали, в разговорах между собой называя себя по-прежнему чекистами.

Тогда они с Китаевым не дружили, да и сейчас их отношения нельзя было назвать дружбой. Они не общались домами, не сиживали в баньке, не ездили на шашлыки. Но все же это было больше чем дружба – Валерий Китаеву доверял. И всегда старался вести себя так, чтобы у Алексея тоже не возникало сомнений. Работая на Вайнера, семнадцать, они знали друг друга в лицо, время от времени встречаясь то в столовой, то в спортзале, то на общих мероприятиях. Других точек соприкосновения у них не было: Алексей работал в охране правительства, а Валерий был, что называется, белая кость – их подразделение занималось промышленным шпионажем, делом весьма хлопотным на просторах опорного края державы, один еще не проданный тогда Уралмаш чего стоил.

Когда в стране все начало угрожающе шататься и трещать по швам, Валерий, несмотря на уговоры деда, уволился одним из первых.

– Дед, нас предали, – говорил он. – А этого прощать нельзя, ты сам всегда так говорил.

– Они – это не страна! – кипятился дед. – Они приходят и уходят, а государство остается!

– Какое государство, дед, объясни мне? То или это? А стране я послужу в другом месте. Родина нас еще оценит.

Такие, как Валерий, ушли в самостоятельное плавание первыми. И им как воздух нужны были «свои», чтобы прикрывать спину в той уличной драке без правил, которую власти почему-то догадались назвать «рыночной экономикой». Экономикой там и не пахло – был дикий азиатский базар, где всякий набивал свой карман, отпихивая ротозеев и уничтожая тех, кто представлял угрозу или был слабее. Когда Валерий, умеющий хорошо считать и просчитывать, открыл свой первый пункт обмена валюты, Алексей Китаев пришел к нему и попросился охранником. Валерий не отказал – Алексей был «свой». И они работали вместе уже тринадцать… нет, кажется, четырнадцать лет.

– К вам Китаев, – доложила секретарша, и Валерий выбрался из-за стола. Кивнул Алексею в угол, где стояли кресла и журнальный столик, почему-то стеклянный, – Валерий всегда боялся на него что-то ставить и зачем-то рукавом вытирал постоянно появляющиеся следы пальцев – но, видит бог, он этот столик не выбирал, как не выбирал и очки.

– Ну как там? – спросил он, делая по возможности равнодушное лицо.

– Все нормально, – покосившись на столик, Китаев поерзал в кресле, уперся в спинку и отъехал подальше. – То есть ничего – вообще! Живет одна, к ней никто не ходит – ну я, правда, смотрел всего дней пять, как ты просил. Вечера проводит дома, в августе уезжала на неделю в Петербург. Работает на старом месте. Там у них такая общительная дама есть, у нее прозвище ГАИ, – усмехнулся Алексей. – Говорит, что Лера изменилась очень. Сама не своя, но ничего никому не рассказывает. Летом, после отпуска, веселая была, летала, глаза горели, а потом опять уехала, и там случилось что-то. ГАИ предполагает, что ее любовник бросил, но точно не знает, и ее это злит. Да, и вот еще: твоя жена действительно была в фирме «Счастливый берег» как минимум дважды. С Лерой они однокурсницы, вместе учились в театральном. Вот фотографии, возвращаю, – Китаев осторожно положил на стол Викину фотографию: она улыбалась милой девчоночьей улыбкой – никак не дашь больше двадцати. Валерий, подумав, покосился на Китаева и перевернул фотографию лицом вниз.

– Это хорошо, что ничего! Вообще. Это просто здорово! Понимаешь, я на ней жениться хочу, – неожиданно для себя пустился он в объяснения. – А она мне отказала. В грубой форме. И что-то мне подсказывало, что без моей бывшей. – Он кивнул на фотографию, Алексей вопросительно поднял брови. – …да-да, сегодня решение суда принесли. Свободен как птичка! Без Вики это дело не обошлось. Больше ей в «Счастливом береге» делать нечего.

– Там еще один ее однокурсник работает, Андрей Хохлов, кстати, бывший муж твоей Леры. Но они давно развелись, – уточнил Китаев. – ГАИ говорит, что он всегда был в Вику влюблен и до сих пор по ней с ума сходит.

– В нее все влюблены до сих пор, – отмахнулся Валерий. – Но она их презирает, считает ниже себя и никогда никаких контактов с однокурсниками не поддерживала. Даже в театр ходит только на те премьеры, где будет мэр или губернатор. Так что Хохлов тут ни при чем, я уверен. Ну спасибо тебе! – Он не удержался, в порыве чувств похлопал Китаева по плечу и энергично потряс его за руку.

– Ее в фирме любят, – посчитал нужным добавить Алексей. – Даже ГАИ ничего плохого не сказала, а это кое-что значит. А что отказала тебе – так это по незнанию. Тебе отказывать бесполезно.

– Вот и я так думаю, – кивнул Валерий, уже сожалея о своей неожиданной откровенности. Он боялся, что Алексей расскажет о каком-нибудь новом Лерином ухажере, и на радостях разболтался, как юнец. Ну ничего, дальше Китаева не уйдет.


С Викой он столкнулся возле дома, причем едва не в буквальном смысле – они одновременно подъехали к воротам подземного гаража. Можно сказать, это была удача: в последнее время они редко виделись, Вика ночевала то у мамы, то в коттедже, во всяком случае она так говорила, а Валерий не интересовался подробностями. Воспользовавшись случаем, он начал разговор, едва за ними закрылась дверь в квартиру, не дожидаясь, пока Вика удалится на свою половину.

– Вика, я получил решение суда о разводе.

Вика остановилась перед вешалкой с пальто в руках, но к Валерию не повернулась.

– Ты тоже можешь получить свой экземпляр. Пожалуйста, зайди ко мне в кабинет, нам нужно кое-что обсудить.

Вика молча повела плечами, что могло означать и отказ, и согласие, сняла сапожки и отправилась к себе. Валерий так и не понял, зайдет она или нет. Сидел, курил, ждал.

Вика пришла. Села на краешек дивана: спина прямая, подбородок вздернут, взгляд почему-то опять насмешливый.

– Вика, послушай, я хочу, чтобы мы расстались с тобой по-хорошему..

Вика улыбнулась, и ее улыбка Валерию не понравилась. Истерика у нее такая, что ли? Он о таких не слышал.

– Давай обговорим финансовые условия, раз уж развод состоялся де-юре. Ты можешь забрать себе коттедж – или я дам тебе деньги на новую квартиру. Пока не закончится ремонт, ты можешь жить здесь, потом я помогу тебе переехать. Определись, чтобы нам не мешать друг другу.

Вика кивала, улыбаясь и, кажется, не слушая.

– Я буду давать тебе две тысячи долларов в месяц. Если Тема, когда приедет, захочет жить у тебя, тогда, естественно, больше. Я понимаю, что ты привыкла не к таким деньгам. Скажи, какая сумма тебя бы устроила – в разумных пределах. Вот тут мой адвокат подготовил бумаги, почитай, если необходимо – внесем изменения. – Валерий протянул Вике бумаги.

– Я хочу эту квартиру, – по-прежнему улыбаясь, сообщила Вика, к бумаге она не прикоснулась.

– Ты знаешь, сколько я за нее плачу ежемесячно? Плюс консьерж, охрана гаража. Мне нет резона тратить такие деньги только ради того, чтобы ты жила одна в такой квартире, отнесись к этому разумно. Если бы Тема.

– С Темой все понятно. Если он приедет, он наверняка захочет жить с тобой, и не волнуйся, я не буду использовать ребенка в корыстных целях. Но переезд – это такие хлопоты. Уезжай, если хочешь. Мне здесь нравится. Хорошие соседи, охрана, гараж, я столько сил вложила в оформление интерьеров. И потом, тысячу долларов я только что оставила в «Покровском пассаже» – и ты знаешь, ничего не купила, удивительно просто! Вот, посмотри, почитай на досуге. – Вика тоже положила на стол файл с листами бумаги. – Здесь написано, на каких условиях я готова провести раздел имущества.

– Раздел имущества… – повторил Валерий, пробегая первую страницу глазами. – Любопытно посмотреть. Соглашение о разделе имущества, так. Квартира, машина – понятно. Пожизненное содержание в размере десяти тысяч евро в месяц, но не менее четырехсот тысяч рублей. Ого! Неплохо! А тут у нас что? Передача в собственность пятидесяти процентов принадлежащих Волкову Валерию Анатольевичу акций Уралавтобанка.

Он отложил бумаги и воззрился на Вику поверх очков.

– Вика, ты это… серьезно?

– Вполне, – заверила его бывшая супруга.

– Кто понаписал тебе этот бред сумасшедшего? Твой юрист болен на всю голову! Ни один суд, включая Страсбургский, не примет такого дурацкого решения!

– А кто говорит о суде? – удивилась Вика. – Ты же сам сказал, что хочешь расстаться по-хорошему.

– Мои мирные намерения не заходят так далеко, – любезно пояснил Валерий.

– Ты будешь со мной воевать? – с интересом спросила Вика.

– Вика, это мое дело, мой бизнес. К нему ты не имела и не имеешь никакого отношения. Твои требования невыполнимы и абсурдны.

– Очень жаль, – огорчилась Вика. – И все же я оставлю тебе бумаги, вдруг ты передумаешь? Мне почему-то кажется, что именно так и случится.

– А что должно случиться? Все, что тут перечислено, ты получишь через мой труп. Но даже если завтра утром ты подсыплешь яду в мое яйцо всмятку, то и в этом случае ты с сегодняшнего дня уже не будешь официально считаться моей вдовой, так что наследство тебе не светит. Раньше надо было думать.

– Валера, – обиделась Вика, – у тебя сегодня шутки дурацкие. Я с тобой разговариваю серьезно. Подумай и дай мне ответ.

– Виктория, дорогая, ответ я тебе уже дал и думать над этим бредом не собираюсь. Надеюсь, это все же глупая шутка. Ты начиталась в своих журналах об американских разводах. Приди в себя.

– В каждой шутке есть доля шутки, – неожиданно заявила бывшая супруга и поднялась с дивана. – Давай вернемся к этому позже. А пока я тебе это оставлю.

– Вика, не обольщайся, мое мнение не изменится, так что забери свои бумажки и спрячь – для истории. И знаешь, я слишком устал, чтобы вести пустопорожние разговоры. В общем, я предполагал, что мы не договоримся. Пусть решают адвокаты.

– Хорошо, – легко согласилась Вика и потянулась длинно и изящно, как кошка. Валерий отвел глаза, Вика, заметив это, опять улыбнулась. – Ты прав, утро вечера мудренее – так, кажется? Спокойной ночи!

Оставшись в одиночестве, Валерий снял очки и сжал их в кулаке, уставившись в пространство. Оправа жалобно хрустнула, но он этого не заметил. Она сказала «спокойной ночи». Если бы он знал, что это последняя, относительно спокойная для него ночь на много недель вперед.


Усевшись за стол в своем кабинете, Валерий привычно взглянул на часы, они показывали семь пятьдесят восемь, потом таким же привычным жестом перевернул лист ежедневника. На странице за двадцать второе октября было написано наискосок красным маркером «ЛЕРА». Но он и без этого помнил о том, что собирался сделать сегодня. Он не будет ей звонить – хватит, позвонил уже раз. Он просто поедет к ней домой, а если ее не будет, подождет у подъезда. Один вопрос – с разводом – он решил, как и обещал. Сейчас можно приниматься за другой. Он встретится с Лерой, и все встанет на свои места, потому что, глядя ему в глаза, она не сможет повторить все то, что крикнула тогда в телефонную трубку. Просто потому, что все это – неправда.

Через две минуты день покатился своим чередом, не ознаменованный никакими дурными предзнаменованиями: за обедом Валерий не просыпал соль, в банковских коридорах ему не перебежала дорогу черная кошка. Число, как уже отмечалось, было не тринадцатое, не пятница и не полнолуние. Поэтому, когда в конце дня на экране его сотового высветился незнакомый номер, Валерий ответил не раздумывая: его номер мало кто знал и чужие ему не звонили. Но голос в трубке был совсем незнакомый… и немного вульгарный.

Женщина, отказавшись назвать хотя бы имя, сообщила, что у нее есть кассета, на которой записан разговор его супруги с Лерой Крыловой. Содержание разговора может быть ему более чем интересно. Женщина предложила обменять эту кассету на десять тысяч долларов. Валерий, рассмеявшись, предложил половину, мол, не особенно ему и интересны эти шпионские игры. Женщина мгновенно согласилась. Но на самом деле Валерий насторожился и, если бы она стала торговаться, заплатил бы столько, сколько потребовала бы собеседница, – ведь эта кассета касалась Леры. Возможно, Вика ей угрожала, может быть, обманула и именно поэтому Лера два месяца назад поступила с ним так странно и жестоко.

Женщина назначила встречу в аэропорту, возле аптечного киоска на втором этаже. Валерий предупредил, что раньше десяти вечера приехать не сможет – у него деловая встреча. Женщину это вполне устраивало. Узнавать ее не надо, она подойдет сама.

Большая стрелка часов на стене зала ожидания, дрогнув, соскользнула с двенадцати, когда Валерий влетел в здание аэровокзала и заметался в поисках аптечного киоска – он всегда проходил через VIP-зал и понятия не имел, где этот чертов киоск притулился. Машину он бросил на бесплатной стоянке, чего вообще-то никогда не делал, тем более когда ездил без шофера, которого старался не загружать личными делами в нерабочее время. Конечно, взломать «порше-кайен» рядовым бомбилам не под силу, зато под заказ знающие люди угонят хоть крейсер «Аврору». Но когда он садился в машину возле отеля, где проходила встреча, обнаружилось, что у машины приспустило колесо, и он возился с насосом, проклиная все на свете. Поэтому он гнал в аэропорт, бессовестно превышая скорость, и бросил машину где попало – он боялся, что женщина его не дождется. Но, едва он подошел к уже наглухо закрытому на ночь киоску с многообещающей табличкой «Круглосуточно», кто-то тронул его за рукав. Валерий оглянулся и едва скрыл удивление: перед ним стояла дама легкого поведения, причем из таких, чья профессия безошибочно определяется с первого взгляда – манера держаться, одежда, речь.

– Вы принесли деньги? – шепотом спросила женщина.

– Да, – чуть отстраняясь, кивнул Валерий. Женщина заметила и расхохоталась, забыв о конспирации:

– Ладно, бросьте, никто вас тут не увидит! И я не заразная.

– Давайте быстрее закончим, – попросил Валерий, борясь с желанием сделать еще пару шагов назад. – Где кассета? И надеюсь, диктофон у вас с собой?

– С собой, – кивнула женщина. – Но вы прослушаете только начало разговора. – Она достала из видавшей виды дешевой сумочки узкий цифровой диктофон. – Я вам его оставлю.

– Включайте! – приказал Валерий.

Диктофон мягко щелкнул, и Валерий услышал Лерин голос: «То есть ты меня нанимаешь, чтобы я переспала с твоим мужем?» И тут же Викин: «Да почему же обязательно переспала?!»

Опять щелчок – и голоса исчезли. Валерий протянул женщине деньги, она немедленно принялась их пересчитывать. И тут он увидел Вику. Она шла прямо к нему, рядом с ней – незнакомый мужчина. Хотя, возможно, мужчина просто шел рядом, потому что Вика что-то сказала ему мимоходом, не поворачивая головы, и он остался у киоска с газетами, далеко от того места, где стоял Валерий, глядя Вике вслед, – впрочем, так делали все знакомые и незнакомые мужчины при виде его жены.

– Какая неожиданная встреча! – пропела Вика, с иронией оглядывая странную парочку. – Закрыто? Вот досада! Но если вам срочно нужен презерватив. – Вика демонстративно раскрыла сумочку.

Женщина передала Валерию диктофон, оглядела Вику с ног до головы, презрительно фыркнула и удалилась нарочито вихляющей походкой. Вика проводила ее глазами и полюбопытствовала:

– Ты что тут делаешь? Улетаешь? Надолго?

– Я здесь по делам, – уклонился Валерий. – А ты?

– Встречаю подругу. Но самолет задерживается. Послушай, раз уж мы с тобой встретились, может быть, ты уделишь мне полчаса? Давай посидим в баре.

Как выяснилось, они оба были за рулем, поэтому Валерий заказал кофе, сок себе и воду без газа для Вики. Пока ждали заказ – народу было на удивление много, – Вика попросила закурить. Сказала, что свои забыла в машине, и это Валерия удивило. Конечно, он знал, что Вика, как и он, курит «Данхилл», только легкий, но его сигареты никогда не брала. Да и вообще, курила его бывшая жена больше для красоты и для поддержания компании, а так – берегла цвет лица. Но сейчас, понял Валерий, она почему-то нервничает.

– Валера, я хотела бы поговорить о Теме. Ты сам напишешь ему о том, что произошло… о разводе? Или это должна сделать я?

– Не знаю… – растерялся от неожиданного вопроса Валерий. – Наверное, давай напишем вместе. Ну, то есть ты напишешь, а потом я. Или наоборот. А может быть, и вообще не стоит пока писать – приедет, и видно будет. Давай подумаем. Ему и так там плохо. Ты знаешь, что он мне сказал два дня назад, когда звонил?

И Валерий, опять начиная волноваться, стал пересказывать Вике, как едва не плакал в трубку их сын, рассказывая, что ему очень хорошо в этом элитном колледже, и какие у него друзья, и теннис, и бассейн, и пони. И как он хочет домой, отчаянно, ежеминутно хочет домой, к папе и маме. «Папочка, забери меня на каникулы! У нас многих забирают! Ну хотя бы на Новый год!» Он наверняка придумал хитрый план, как убедить папу и маму не отсылать его обратно, ему бы только оказаться дома, и он пообещает им пятерки по всем предметам, и займется шахматами, а английский он уже знает очень хорошо: «Правда, папочка, ты сам убедишься.»

Он думал, что Вика тоже расстроится, но она молчала, и Валерию показалось, что она вообще его не слышала, думая о чем-то своем, так бывало почти всегда, когда он пытался поговорить с ней о сыне. Раньше в такие минуты она представлялась ему спящей в хрустальном гробу царевной – и он не может пробиться сквозь этот невидимый ледяной панцирь, не может докричаться, хоть плачь.

– Я все поняла, не волнуйся. Давай с этим позже определимся, не сейчас. – Вика взглянула на свои часики и решила: – Знаешь, я, пожалуй, не буду ее встречать. Бог знает, на сколько рейс отложили. Не ночевать же в аэропорту. Спасибо за кофе.

Вика поднялась и ушла, так и не взглянув Валерию в глаза. Он проводил ее глазами, достал диктофон и дважды прослушал запись от начала до конца. Вот все и встало на свои места. Теперь понятно, почему после всего этого Лера наотрез отказалась с ним встречаться. Она испугалась, потому что история зашла слишком далеко. Но появился новый вопрос: кто передал ему эту запись, да еще таким странным способом? Какой интерес преследует этот человек? Это может быть выгодно только Вике, но она могла просто оставить диктофон дома на столе. Странно.

Валерий извлек карту из диктофона и положил ее в права. Выходя из бара, незаметно выбросил диктофон в урну, стоявшую у выхода, – он не любил чужих вещей. На улице мела метель, было холодно и промозгло, как бывает только в конце октября. Невольно ускоряя шаг, он добрался до своей машины и с удовольствием юркнул в ее теплое кожаное нутро, не снимая перчаток и шарфа. И тут же насторожился, шестым чувством поняв: в машине что-то не так. Да, неуловимый чужой запах, который он учуял, как хищник, охраняющий свою территорию. Он не ошибся: машина стояла на ручном тормозе. Он сам редко ставил машину на ручник, по старой привычке жалел растягивать тросик, оставлял на первой передаче. В машине кто-то был.

Он достал фонарик, выбрался наружу, заглянул под днище – все в порядке, как говорится, мин нет. Следов взлома тоже. Из салона ничего не пропало. Зря он не поставил машину на охраняемую стоянку. Надо все же спросить охранников – будка со шлагбаумом рядом, машина приметная, может, они что-то видели. Странно, что у него не сработала сигнализация. Неужели кто-то отсканировал сигнал, когда он бросил машину и запер ее на бегу? Но зачем?!

Охранники ничего не знали, они только что сменились. А те, из предыдущей смены, уже уехали домой. Валерий взял номера их телефонов и решил позвонить завтра. Строго говоря, стоило бы позвонить в милицию, но очень не хотелось выглядеть идиотом – здрасьте, в мой «порше-кайен» залезли, но ничего не взяли, только на ручник поставили. Без толку, а времени уйдет прорва. Ему надо заняться этой записью, с которой, он чувствовал, что-то не так. Впрочем, завтра же он все выяснит.


Но ничего выяснить он не успел. На ближайшем посту ГИБДД инспектор в бронежилете приказал Валерию прижаться к обочине. От неожиданности – его машину редко тормозили, к тому же на сей раз он даже скорости не превысил – Валерий проскочил мимо, и ему пришлось объезжать остановившуюся на ночлег фуру. Он прижался к обочине и, не выходя из машины, стал смотреть в зеркало заднего вида. Инспектор шел не один, как обычно, – за ним второй, тоже в бронежилете и с автоматом, и еще какие-то люди. Это было странно. И лица у людей, спешивших к его машине, были напряженными. Валерий решил не дразнить гусей, достал права и извлек оттуда двадцатидолларовую купюру – мало ли, вдруг у них сегодня операция «Чистые руки», попадет и правым и виноватым. На колени ему выпала карта, только что приобретенная им вместе с диктофоном за пять тысяч баксов. И за секунду до того, как в открытое окно заглянул инспектор, Валерий, пачкая пальцы, сунул карту в пепельницу, доверху полную пепла и окурков (спасибо шоферу, наводившему чистоту и порядок по утрам!), туда же отправил окурок «Данхилла», оказавшийся как нельзя более кстати, и щелчком вернул пепельницу на место.

– Инспектор ГИБДД лейтенант Панасенко! – скороговоркой представился инспектор, и по его голосу Валерий понял – что-то неладно. – Пожалуйста, выйдите из машины!

– А что случилось, лейтенант? – миролюбиво спросил Валерий. – Ориентировка на «порше»?

Но усталый инспектор беседу не поддержал, смотрел настороженно. Его коллеги придвинулись вплотную.

– Прошу вас, выйдите из машины, – настаивал инспектор.

Валерий не стал спорить, выбрался наружу из теплого салона, мгновенно замерзнув до озноба. Инспектор проверил права, перевел глаза с фотографии на лицо Валерия и, встретившись с его вопросительным взглядом, хмуро объяснил:

– Полчаса назад в двух километрах отсюда вы сбили человека и уехали с места ДТП. Случайные свидетели вызвали «скорую», но женщина скончалась на месте.

– Вы говорите чепуху, – отрезал Валерий. – Последние полтора часа я провел в аэропорту. Это могут подтвердить моя жена и еще одна женщина, имени которой я не знаю, но у меня есть номер ее телефона. И я официально заявляю, что мою машину вскрывали, пока я был в здании аэровокзала.

– Разберемся, – сухо сказал лейтенант и отдал права кому-то из стоявших за его спиной. – Ключи от машины дайте, пожалуйста.

Валерий молча отдал. Инспектор обошел машину, потрогал пальцем трещину на фаре.

– Чем объясните, что фара разбита?

– Не знаю. Спросите моего шофера.

– Шофер был с вами?

– Нет, я его отпустил перед тем, как ехать в аэропорт.

– Машину мы задерживаем. Вас тоже, – объявил лейтенант, не глядя на Валерия.

– На каком основании?! Я же вам объясняю.

– ДТП со смертельным исходом – чем вам не основание? – перебил его лейтенант. – Вы покинули место аварии.

Сейчас вас отвезут на медицинское освидетельствование. Машину доставим в Октябрьский райотдел.

Валерий в сопровождении одного из инспекторов прошел на пост. Там его попросили выложить из карманов все вещи, потом посадили в милицейский «хундай» и, врубив мигалку, помчались в сторону города.

В райотделе сонный дежурный следователь в штатском, поминутно зевая, объяснил, что может допросить Валерия сейчас, потому что по закону в крайних случаях можно проводить допросы и после двадцати трех часов. Но поскольку в данном случае дело вполне терпит, то он может отправить Валерия в изолятор временного содержания и допросить утром. Второй вариант явно был более симпатичен следователю.

– Если вы меня допросите сейчас, я смогу уехать домой – уточнил Валерий.

– Нет. Вы задержаны в порядке статьи девяносто первой Уголовно-процессуального кодекса, я имею право задержать вас на сорок восемь часов.

– Тогда я имею право позвонить моему адвокату, – в тон ответил Валерий.

– Звоните, – пожал плечами следователь.

Но Валерий позвонил не адвокату. Сотовый Китаева долго не отвечал, и, когда Валерий уже начал лихорадочно просчитывать другие варианты, Алексей все-таки взял трубку. И это была удача.

– Алексей, меня задержали, я в Октябрьском РОВД. На моей машине час назад сбили женщину. Где сбили? – повернулся он к следователю.

– Вам лучше знать! – парировал он, но потом неохотно добавил: – На старой дороге в Кольцово.

– На старой дороге в Кольцово. Она погибла.

Китаев присвистнул.

– Вот и я о том же, – согласился с ним Валерий. – Тут чепуха какая-то. Я вечером был в Кольцово, встречался в аэропорту с одним человеком. И с Викторией, кстати, случайно встретился – она вроде бы ждала подругу. Когда сел в машину, она стояла на ручнике, а я никогда не ставлю, ты знаешь. В общем, Алексей, подключай адвоката, лучше Каспировича, с ним мне спокойнее. Завтра увидимся – все расскажу.

– Как это вы увидитесь? – удивился следователь, с интересом слушавший разговор. – Я вам разрешения на свидание, кажется, не давал.

– Ну так дайте, – отмахнулся Валерий и закончил: – Все, Алексей, до завтра.

Он повернулся к следователю:

– Давайте протокол все-таки заполним. Во-первых, я не хочу, чтобы пропали мои вещи, в машине есть документы. И еще хочу сделать заявление. Встречу в аэропорту мне назначила женщина, имени которой я не знаю, только номер телефона, с которого она звонила, он определился в моем сотовом. Она подтвердит, что я приехал в аэропорт в двадцать два часа и беседовал с ней минут пять – семь. Потом я встретил свою бывшую жену, и мы сидели с ней в баре примерно до двадцати трех часов. Вполне возможно, это подтвердит кто-то из обслуживающего персонала. Возможно – я не уверен, – с ней был какой-то мужчина, он тоже меня видел, и не исключено, что он ждал, когда моя супруга освободится. Сопоставьте их показания со временем совершения ДТП. И еще, когда я садился в машину, я понял, что ее вскрывали.

– И что взяли? – равнодушно спросил следователь.

– Ничего.

– Странно. Вскрыть «порше» – не раз плюнуть. Или вы машину на клюшку запираете? – съязвил он.

– Запираю на штатную сигнализацию, – терпеливо пояснил Валерий. – Вы же понимаете, для специалиста отсканировать сигнал – минутное дело.

– Ну хорошо, разберемся, – вздохнул следователь.

На следующий день Валерия вызвали на допрос только к трем часам дня. Он не дергался – понимал, что и Китаеву тоже нужно время. К трем пришел и адвокат, и Валерий почти совсем успокоился. Они знали друг друга давно, и адвокат был твердо уверен, что при любом раскладе Валерий не оставил бы на дороге умирающую женщину, а значит, дело нечисто. Молоденькая девочка-следователь, только-только из института, еще робела и поэтому была особенно строгой и официальной, но они на пару с адвокатом провели его допрос красиво и толково, за что девочка, по большому счету, должна была быть им признательна.

Они чинно заполняли протокол, и лишь однажды Валерий едва удержался от того, чтобы не сорваться и не заорать, – когда следователь в ответ на его вопрос, разговаривали ли они с Викой, неожиданно ответила:

– Ваша жена отказалась давать показания, мотивируя это тем, что они могут вам повредить.

Валерий открыл было рот, но адвокат его мгновенно перебил, задав девочке какой-то незначительный вопрос, а ему взглядом приказал молчать. Валерий, как рыба, закрыл рот – он привык доверять профессионалам, которым хорошо платил за работу.

И уже под вечер Китаев все-таки пробился к нему на свидание.

– Вот фотография сбитой женщины, – с порога начал он. – Ты ее случайно не знаешь?

– Я с ней встречался в аэропорту, – медленно сказал Валерий, вглядываясь в застывшие черты лица на фотографии.

– В каком смысле?! – изумился Китаев. – Она же… дешевая.

– А в каком смысле можно в аэропорту встречаться?! – вскипел Валерий. – Деловая встреча! – И понимая, что его слова звучат неубедительно, нехотя пояснил: – Она предложила мне купить запись разговора Виктории и Леры. Я заплатил ей пять тысяч долларов. При ней нашли деньги?

– Ни денег, ни кассеты – ничего.

– Это не кассета, это карта.

Они посмотрели друг на друга, и Алексей молча достал блокнот и ручку, протянул Валерию.

«Я спрятал карту в машине, в пепельнице. Сможешь достать?» – написал Валерий.

– Смогу, – кивнул Китаев, убирая блокнот в карман пиджака, и спросил уже вслух: – А что говорит адвокат?

– Говорит, что без алиби дело плохо. Они считают, что я сбил женщину, испугался, приехал в аэропорт, поставил машину и сочинил эту историю. Теперь, получается, что я с ней еще и знаком. То есть они послали ко мне эту женщину с записью разговора, совершенно неважного, между прочим, для них во всяком случае… а потом сбили ее моей же машиной, пока я болтался в аэропорту. Выходит, они знали, что я там задержусь, они рассчитывали на это время. А Вика? При чем тут Вика?.. Вот что, Алексей, поговори с охранниками на платной стоянке. Я машину бросил у шлагбаума, может, они что и видели. И подключи наших – пусть займутся этим делом. Меня кто-то подставил. А кто – понять не могу Все упирается в Викины показания, а она ведет себя так… – Он с трудом подобрал слово, – так глупо.

Помолчал и добавил:

– Без тебя адвокат мало что сможет сделать.


– Представляете, приходит девица, вся в слезах – ухажер бросил, хотя жениться обещал, она уже всем рассказала и платье присмотрела. Я карты раскинула, говорю, приворожил его кто-то, надо там отворот делать и тут опять приворот. Она мне говорит, «Давайте, делайте и то и другое, я денег не пожалею на этого мерзавца!» Я говорю, сама не умею, но у нас есть колдун, могу к нему направить, он поможет. Только, говорю, дело это не простое. Во-первых, дорого, а во-вторых, болеть будет. Она аж вскинулась: кто, говорит, я? Нет, говорю, он будет болеть, изменщик ваш. Привораживайте, отвечает, пусть болеет, черт с ним, вернется – вылечим. Я тогда добавляю, ну чтоб все серьезно было: про колдуна рассказывать можно, а про сам процесс ни-ни, ни одной живой душе, а то приворот силу потеряет. И что же? Она, дрянь такая, прямо с лица спала и рукой махнула – нет, говорит, тогда не надо. Я все равно не удержусь, я себя знаю, только деньги уйдут псу под хвост. Какое бескультурье, какое несерьезное отношение! – Ирэн Лурье-Кильдюшова возмущенно вскинула руки к потолку, призывая небеса в свидетели, многочисленные браслеты скользнули от запястий к локтю, но их звон потонул в общем хохоте.

Рабочий день еще не закончился, но сотрудники фирмы «Счастливый берег» отмечали успешное проведение прогремевшего на весь мир (спасибо Интернету) екатеринбургского Love-парада.

– Вам смешно, – голос Ирэн приобрел трагические нотки, – а Сереженька из-за моего длинного языка клиентку потерял.

– Не волнуйтесь, Ирэн, вы с Сергеем у нас без работы не останетесь, к вашему мужу и без этого дамы в очередь строятся, – отсмеявшись, утешил гадалку Вась-Вась.

Ирэн покосилась на него с подозрением. Но Вась-Вась состроил серьезную гримасу, и Ирэн, вздохнув, о чем-то задумалась. А Вась-Вась отвел Леру в сторону и сообщил:

– Слушай, ты молодец с этой парочкой! Марина-то Алексеевна – помнишь? Ну соседа моего дочь? На днях с ним встретились, говорит, спасибо, дочь успокоилась вроде, ездит к какому-то экстрасенсу чуть не каждый день, уж не знаю, что она с ним там делает, но повеселела, на домашних не кидается. Что и требовалось доказать. Я тоже не знаю, какой из Кильдюшова колдун, но психолог он отменный – замполитов-то хорошо учили. И как мужик, видно, ничего.

– Ну и хорошо, – кивнула Лера. В последнее время похвалы Вась-Вася уже не грели ее так, как раньше. – Я с вами насчет Макса хотела поговорить.

Но Леру прервал вопль Ирэн, которая указующим перстом тыкала в телевизор:

– Лера! Лера! Смотри скорее! Тут этого показывают, с которым ты летом в поезде познакомилась!

Все разом замолчали и уставились кто на Леру, кто в телевизор.

– Как нам удалось узнать, председатель совета директоров Уралавтобанка арестован и находится в изоляторе временного содержания. Валерия Волкова обвиняют в том, что он на своей машине сбил женщину и уехал, не оказав ей помощи. Женщина скончалась на месте. Однако, по словам адвоката, у его клиента есть алиби, на самом деле в это время банкир находился в другом месте, и в ближайшие часы, уверяет адвокат, его подзащитный будет выпущен на свободу. Если же вина Волкова будет доказана, то его может ожидать лишение свободы на срок до пяти лет. Какова в этом случае будет судьба банка, в котором Волков является основным акционером, – большой вопрос. Потому что рейдерские атаки на уральские банки предпринимались неоднократно. И не исключено, что при таких обстоятельствах банк может серьезно пострадать. А теперь новости культуры.

У Леры закружилась голова, и, если бы оказавшийся рядом Андрей не подхватил ее и не усадил в кресло, она, наверное, села бы прямо на пол, позорно, на глазах у всех. Народ проявил деликатность, все вдруг заторопились по совершенно неотложным делам, принялись толкаться в дверях, и через минуту Лера и Андрей остались в комнате вдвоем. Единственное, что потом вспомнила Лера, – странный цепкий взгляд, который бросил на нее Вась-Вась, обернувшись в дверном проеме.

Андрей сидел возле нее и молчал. Лера тоже молчала. А потом заплакала, мучаясь от того, что ничего не может Андрею рассказать: про то, как живет последние два месяца, про свои сомнения и метания, про устроенную Викой ловушку. Про то, что она любит этого человека, что она обидела его и потеряла. Что мир повернулся к ней совсем другой стороной и она уже устала от этой грязи и мелкой человеческой подлости, к которой она, как ни крути, всесторонне причастна. «Наказания без вины не бывает», – сказал бы Андрей – он всегда говорил ей правду. Она и сама это знает. И она не имеет права перекладывать все это на него – он любит ее и будет переживать, зная, что не в силах помочь. Это ее груз, ее тайна, и со всем этим она должна справиться сама. В одиночестве. Справиться – и как-то жить дальше.

Вскоре Андрей ушел: у него сегодня премьера. Понимая, что Лера пойти не сможет – ничего страшного, смотреть второй спектакль даже лучше, – осторожно спросил, не будет ли Лера возражать, если он пригласит Вику. Летом она заходила к нему, они хорошо поговорили, она даже оставила телефон. Лера не возражала – с какой стати?


Вика чувствовала себя не в своей тарелке. Черт ее дернул пообещать Хохлову, что она придет на премьеру! «Гранд-опера», «Ковент-Гарден», премьера в МХТ у Табакова – если приходилось к случаю, она в театр захаживала. Дома, в Екатеринбурге, изредка ходила на дорогих гастролеров и громкие премьеры, тогда ее забавляло происходящее на сцене и вокруг, слегка щекотало нервы: а вот могла бы и она так же, да еще не в Малом театре, а в Урюпинской драме, играть ту мерзость, которую пишут нынешние молодые драматурги вроде братьев Песняковых, терпеть приставания режиссера и хамство помрежа, заискивать перед зав-труппой, замирать перед листочком с распределением ролей (досталось не досталось?), трястись в гримерке перед премьерой и плакать от бессилия над косноязычными рецензиями, написанными тупоумными критиками. И при этом едва сводить концы с концами, хватаясь за любую халтуру. В общем, иногда ходить в театр бывало занятно.

Но притащиться в кукольный! Упаси бог, она еще встретит там знакомых – не тех, из театралки, а настоящих, нынешних – и как она будет оправдываться? Так и оказалось: в фойе бродили люди из прошлого, общаться с которыми Вика не имела никакого желания. Она даже не помнила их по именам, поэтому кивала холодно, мимоходом, чтоб, чего доброго, не привязались с воспоминаниями. Потом ушла в буфет, взяла чашку кофе и уселась в самый дальний угол, за большой аквариум, сделав вид, что увлеченно наблюдает за рыбами.

– Виктория! Какими судьбами? – Знакомый голос заставил ее вздрогнуть.

Вика сердито обернулась – и здесь достали! – но моментально расцвела улыбкой: перед ней стояла жена мэра, с которой они играли в теннис по средам и субботам. Как же она могла забыть! Кукольный театр был любимым детищем мэрии – в пику оперетте, которую курировал и посещал губернатор, – поэтому к Дню города здание кукольного не просто отремонтировали, а построили заново, и на премьеры «взрослых» спектаклей, куда захаживал сам мэр, почитал своим долгом явиться весь бомонд.

Вика повеселела, они пили кофе и мило беседовали, потом к ним присоединился сам глава города, и, когда они втроем прошли в зал, где их ожидали почтительные билетерши во главе с директором и замом, на них были обращены все взоры. Викиным соседом оказалась модельер Лариса Никитина, вещички от которой полагалось иметь каждой городской моднице. Были они не столько хороши, сколько дороги и Вике совершенно не нравились, как и сама Лариса, и все же она время от времени их покупала. Но носила редко: они казались ей вычурными, нарочито «авторскими» и многозначительными, а Вика предпочитала дорогую простоту и изящество. Со второго ряда Вике радостно махал рукой владелец соседнего с театром ресторана «У Коломбины» – ну что ж, она, так и быть, побеседует с ним в антракте, если его комплименты не будут выходить за рамки светской беседы. Мужик он неплохой, и в другие времена она взяла бы его на заметку, но пока ей было не до него. «А в общем неплохо, что я пришла, – окончательно успокоилась Вика. – Лишь бы спектакль был не слишком длинным, ведь уйти в антракте не получится – все заметят».

Медленно погас свет. Тяжело, как бы нехотя, уполз к кулисам расшитый занавес, и со сцены потянуло сквозняком. Почему-то стало тревожно.

Спектакль Вику ошеломил. Андрей поставил историю принца Датского так, как никто до него не делал, просто не додумался почему-то за четыреста с лишним лет. Хотя идея, можно сказать, лежала на поверхности: Андрей вычитал в словаре, что «the Hamlet» – это не что иное, как «маленькая деревня». Ведь зачем-то Шекспир назвал своего принца именно так? И чопорный Эльсинор превратился в колхоз «Светлый путь» времен рыночной разрухи, Клавдий – в председателя колхоза, королева – в сельскую фельдшерицу, Полоний – в уполномоченного из района. Горацио учится в мореходке, в родной колхоз приехал на каникулы. Офелия стала сельской дурочкой, а сам принц – обычным деревенским парнем, который после свалившейся на него беды вдруг неожиданно для самого себя начал думать – к чему это все, да отчего, да как ему теперь быть… или не быть вовсе?

К тому же кукол в привычном понимании в спектакле не было. Только пара марионеток – и надо было видеть, как Андрей брал их в руки: нежно баюкая, бережно трогая тоненькие ручки-ножки, не всякая мать так лелеет свое дитя. А главные персонажи были куклами только наполовину (крошечное тельце, одетое в деревенское рванье, тряпичные ручки и ножки), а к тельцу «приставлена» голова актера. Андрюшин Гамлет, в стареньком клетчатом драповом пальто, с варежками на резинке и потрепанном заячьем треухе, был противным, жалким карликом, с первого взгляда вызывавшим лишь брезгливость и любопытство – как это его так? Но он был – Андреем. Лицо, глаза, душа Андрея. И спустя какое-то время этот смешной нелепый уродец, думающий, страдающий, любящий и обреченный, переставал быть смешным и жалким. Он стал красивым человеком – вне оболочки, над обстоятельствами.

У Андрея было лицо человека с улицы, и никто не заподозрил бы в нем профессионального актера. Невысокий, невзрачный, скорее застенчивый, чем обаятельный, он обладал завораживающим даром будить в собеседниких со-чувствие. Его страсть и вдохновение были столь заразительны, что, когда его кукла – его уродец радовался, страдал, любил, умирал, зрители радовались, страдали, любили и умирали вместе с ним. При появлении Хохлова на сцене все пространство вокруг начинало вибрировать и наполняться особым смыслом. Вика, вроде бы прекрасно знавшая всю технологию этого лицедейства, начисто забыла о ней. То, что делал Андрей на сцене, не раскладывалось на приемы и методы, концепции и сверхзадачи, картины и мизансцены. Это было волшебство, и магия театра, никогда не испытанная Викой, вдруг захватила ее.

Весь антракт Вика просидела в пустом зале, сославшись на головную боль и невежливо отшив хозяина «Коломбины». А когда в конце спектакля Андрей вместе с другими актерами вышел к авансцене уже не в кукольном обличье, а просто в джинсах и черной водолазке и они прочли хором молитву самого известного театрального Гамлета – Высоцкого, Вика поняла, что едва сдерживает слезы. Оглянувшись по сторонам, она увидела, что смахивают слезы и Лариса, и жена мэра, а сам мэр, обычно улыбчивый, подозрительно серьезен и сосредоточен.

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!» – просил то ли принц Датский, то ли Андрей Хохлов, и Вика понимала: не выпросит он себе отсрочку, не спасет и не убережет его, идущего «по-над пропастью, по самому по краю», эта надрывная песня-молитва.

После спектакля в малом зале была назначена пресс-конференция для журналистов, а за кулисами – фуршет для своих. Вика пошла в малый зал, уселась в стороне и стала ждать Андрея. Ей казалось, что сейчас выйдет какой-то другой Андрей, не прежний влюбленный в нее однокурсник, он не мог не измениться после того, что они только что вместе пережили. Но, когда он и еще несколько актеров вышли к журналистам, Вика мгновенно увидела, что он просто страшно устал. У него едва хватало сил отвечать на вопросы один глупее другого.

– У Андрюши второй день сердце болит, вчера «скорую» вызывали, – озабоченно прошептала, наклонившись к Вике, пресс-секретарь театра, тоже откуда-то знакомая.

Вика с трудом удерживалась от того, чтобы не вскочить и не разогнать взашей этих ничего не смыслящих в театре мальчиков и девочек с диктофонами и видеокамерами, которые не поняли и половины из того, что он сказал им со сцены, у них просто не хватило на это ума и жизненного опыта, и они задают свои праздные вопросы, а Андрей отвечает устало и терпеливо. Ей захотелось взять Андрея за руку, увести, укрыть от чужих взглядов, никчемных вопросов, пустого любопытства.

Это желание было для Вики Волковой несвойственным. Еще никогда ей не хотелось никого спасать, защищать и оберегать, до сих пор центром своей вселенной была она сама и это ее должны были оберегать. Вика была в полном смятении чувств. Она смотрела на Андрея и понимала, что он, желая того или нет, неожиданно для нее разбудил в ней какую-то другую Вику, которая, оказывается, умела вот так, ярко и искренне, до замирания сердца, чувствовать чужие эмоции, откликаться на боль другого человека – не Гамлета, нет, Андрея Хохлова. Да что там, ее никогда и ничто не приводило в такое возбужденное состояние – ни флирт, ни любовные приключения, ни поездки, ни драгоценности, ни тряпки. А больше в ее жизни ничего не было. Того же самого театра, которому она посвятила когда-то несколько лет жизни, тоже как будто не было, он прошел мимо, не задевая ее, не будоража. И вдруг Андрей вот так просто и буднично подарил ей это чудо.

– Пожалуйста, господа, последний вопрос, – решительно поднялась пресс-секретарь, то ли жалея Андрея, который держался на последнем пределе, то ли торопясь на фуршет.

Андрей повернул голову – и увидел Вику. Его лицо осветилось чудесной детской улыбкой, он вскочил с места, наспех поблагодарив журналистов, легко спрыгнул со сцены в зал и через поток выходивших стал пробираться к Вике. На них оглядывались, удивлялись, гадали что к чему.

– Ну как? – глазами, улыбкой спросил Андрей.

Вика поняла: он спрашивает не из вежливости, ему и вправду важно то, что она скажет.

– Я плакала, – тихо, ему одному сказала Вика, тоже улыбаясь. – Впервые в жизни плакала в театре. – И неожиданно предложила: – Андрюша, а давай я тебя домой отвезу, ну какой тебе фуршет? Ты же на ногах еле стоишь!

Они заглянули на минуту за кулисы, пригубили из пластиковых стаканчиков уже согревшееся шампанское и сбежали, оставив всех в недоумении. Сплетен и разговоров обеспечено на месяц вперед, думала Вика, пока Андрей тащил ее за руку к выходу. Но Андрею, судя по всему, не было до этого никакого дела. Он шел впереди Вики – она сама заблудилась бы в этих коридорах и закоулках, – на каждом шагу оборачиваясь и заглядывая ей в лицо, будто боясь, что Вика передумает и исчезнет. «А ведь он когда-то был в меня влюблен, – вспомнила Вика. – Да и сейчас, наверное, неровно дышит. Или у него сердце болит?» – всполошилась она.

– Андрей, – приступила она к делу немедленно, как только они сели в ее машину, – может быть, тебе хороший врач нужен? Можно прямо сейчас. Ты как себя чувствуешь?

– Да что тебе наши наговорили? – засмеялся Андрей. – Про «скорую», что ли, вчерашнюю? Слушай их больше. Это все чепуха. Мне премьера всегда тяжело дается. Да еще такая. Не детский утренник, сама понимаешь. Дети – они понимают куда больше, с ними легче разговаривать. А знаешь, мне не верили, что Гамлет – это деревня. Принес словарь в театр и всем показывал. Я, когда узнал, сам не поверил и стал думать: а почему так Шекспир решил, других имен ему, что ли, мало?..

Вика сидела, кивала, не заводя машину, чтобы дослушать, и думала: «Как странно он на меня смотрит». К восхищению она привыкла, принимала к сведению – и все. Но Андрей не восхищался, он… радовался. Радовался тому, что она пришла, что сидит рядом, что слушает его, что ей – какое счастье! – понравился его деревенский правдоискатель Гамлет, больше похожий на героев Шукшина, чем Шекспира.

Смеясь, болтая, перебивая друг друга и вспоминая всякую чепуху, они подъехали к его дому, и Вика, сама себе изумляясь, спросила:

– Андрей, а ты живешь… один?

Хохлов молча кивнул, сразу став серьезным.

– Можно я поднимусь? Чай у тебя есть? Или вино?

Она не хочет, чтобы заканчивался этот вечер, сразу понял Андрей. И дело даже не в его замечательной персоне, просто сегодня с ней что-то случилось, что-то повернулось в душе, так бывает, и с ним самим такое бывало не раз. Ну что ж, у него есть и чай и вино – теперь не студенческие времена. Правда, Вика, наверное, не пьет такое вино, а его вкусы не изменились со времен небогатого студенчества.

Они сидели на кухне, заваленной обрезками ткани, бумаги, кусками поролона, дерева и проволоки, и пили дешевое болгарское вино, закусывая попеременно яблоками и сухарями, потому что больше ничего съедобного на этой кухне-мастерской обнаружить не удалось. И уже за полночь Вика зачем-то рассказала Андрею всю свою теперешнюю жизнь, ни на что не жалуясь – боже упаси, это было бы смешно! – но спрашивая: а почему так получается все неладно? Почему она, как мальчик Кай в сказке, пытается сложить слово «любовь», а получается никому не нужная «вечность»? Ведь она же делает все правильно, она так хочет, чтобы ее просто любили, как обычную толстую, замотанную тетку под сорок любит ее заурядный супруг – ни за что, просто так, по привычке. А вот ее, Вику, ценят и оценивают, обожают, хотят, терпят, ею любуются, гордятся и восхищаются – но не любят! И даже муж, который никогда не мог устоять перед ее красотой, собрался выкинуть ее из своей жизни без сожаления, как дорогую, но вышедшую из моды безделушку, чтобы купить другую, больше подходящую к интерьеру. Почему? – спрашивала она у Андрея и смотрела требовательно.

А он молчал, гладил ее как маленькую по голове, наливал вино и подсовывал яблоки, разрезая каждое на четыре части и аккуратно убирая семечки, что почему-то до слез умиляло Вику. И опять молчал, кивал, смотрел внимательно. А что он должен был сказать? Что если найти подходящий кусок льда, то можно составить любое слово, и только «любовь» не сложить из льдинок никогда? Он знал, что Вика сама понимает это и разговаривает сейчас не с ним, а с собой.

В середине ночи Вика вдруг так устала, что заснула на полуслове и принялась моститься спать прямо на кухне, на крохотном угловом диванчике, рядом с какой-то, кажется андерсеновской, балериной без одной руки. Андрей все же отвел ее в комнату, уложил на единственный диван и укрыл пледом.

– А ты? – уже засыпая, спросила Вика.

– Я в кресле, – махнул рукой Андрей. – Все равно не усну, мысли всякие.

– Знаешь что, Андрюша? – вдруг сев на диване, звонким и совершенно не сонным голосом сказала Вика. – Знаешь что? У меня скоро будут деньги. Много денег. И я хочу, чтобы у тебя был свой театр. Свой собственный. У тебя должна быть свобода, ты должен быть свободен. – Она понимала, что повторяет одни и те же слова, но это оттого, что волновалась и очень хотела его убедить. – Ты талантливый, ты не должен заниматься всякой чепухой. Ты согласишься? Согласишься, да?

– Театр из денег не построишь, – уклонился от ответа Андрей.

– Понимаешь, мне это очень надо, – сбивчиво принялась объяснять Вика. – Это будет и мой театр тоже. Я ведь тоже училась, и не хуже тебя!

– Конечно, не хуже, – примирительно пробормотал Андрей – кажется, он так и не принял всерьез ее слова. – Ты ложись, а завтра на трезвую голову обсудим, куда твои будущие деньги девать.

– Ты зря смеешься, я правду говорю, – не унималась Вика.

– Ну раз правду, то назначим тебя директором, – согласился Андрей. – Хочешь быть директором кукольного театра? Из тебя получится отличный Карабас-Барабас! Вот и договорились, – и Андрей выключил свет.

Вика замерла в ожидании, кажется, и сердце перестало биться. Но Андрей осторожно пробрался к стоявшему у окна креслу и там, повозившись, затих. Он не хочет делать ничего, о чем я завтра пожалела бы, подумала Вика. А может быть, ему важнее сейчас побыть наедине с собой, чем со мной. И даже то, что она лежит совсем рядом, то, что он влюблен в нее все эти годы, сегодня, в день премьеры, не имеет никакого значения. И это тоже было для Вики удивительным открытием.

Ну ничего-ничего, прошептала про себя Вика. Будет и другая ночь, и новый день. И новая премьера. Теперь у нее появилась цель. Теперь она ничего не боится – ни мужа, ни того, что должно случиться, что уже, наверное, случилось – и что изменит ее жизнь. Ее и Андрея. Она не боится!

Вечером того же дня Волкова освободили под залог – не зря «хлопотали» в прокуратуре и Китаев, и адвокаты. У ворот дежурили вездесущие журналисты. Валерий под прикрытием Китаева пробрался сквозь строй, бормоча одну и ту же фразу: «Все вопросы к моему адвокату!», – забрался в китаевский джип, и они укатили, оставив адвокатов заниматься пиаром.

– Где Вика? – первым делом спросил Валерий.

– Ни дома, ни в коттедже ее нет. Еще утром забрала вещи и уехала.

– Тогда домой, – решил Валерий.

Дома он долго мылся, оттирая едва ли не с кожей противный въевшийся запах. Брошенную кучей одежду оставил на усмотрение домработницы. В ближайшее время он сменит все, к чему прикасались чужие руки: телефон, портмоне, ежедневник. Сувениры на память ему не нужны, такое не забывается.

И не прощается.

Китаев, неловко хозяйничая на чужой кухне (она и мне чужая, усмехнулся про себя Валерий), согрел чайник, сочинил бутерброды. На оставленную домработницей кастрюлю с чем-то непонятным в оранжевом соусе оба покосились, но решили не связываться. Такой разговор, который предстоял им, под суп – или что там? – не ведется. Только немного коньяка, чтобы быстрее заполнить теплом противную пустоту в желудке.

– То есть Вика не появлялась? – опять начал с главного вопроса Валерий.

– Да, похоже, у матери она – машина там на платной стоянке, – откликнулся Китаев.

– А что с картой?

– Вот, – Китаев извлек из кармана крошечный квадратик и положил его на стол. – Машину осматривали, но не всерьез, потому что тебе, само собой, никто не поверил. В пепельницу не лазили. Версию с угоном проверяли, но следов взлома не нашли. Отпечатки пальцев только твои и шофера. Теперь по времени. Ты расстался с девицей.

– В десять пятнадцать, не позже.

– Звонок о ДТП поступил в «Скорую» в двадцать два сорок пять. То есть они могли взять твою машину сразу же, как ты встретился с женщиной, ее доставили на место в двадцать два тридцать, плюс-минус пять минут. Видимо, ей вкололи какой-то наркотик, но, когда будут проводить вскрытие, я не знаю.

– Надо, чтобы провели быстрее.

– Работаем. С Викой вы расстались в одиннадцать?

– Может, и позже.

– То есть этого времени вполне хватило, чтобы взять и вернуть машину, убив женщину, место ДТП – в километре от аэропорта. Что интересно, движения там почти нет, это же не основное шоссе, а дублер. Откуда там взяться свидетелям, да еще в ту же минуту, чтоб и марку машины, и номер в темноте разглядеть? В общем, работали профессионалы. И несколько человек. Как минимум трое: один сканирует сигнал и садится за руль, второй ведет тебя, третий занимается женщиной. Сколько бы их ни было в твоей машине, отпечатки стерли – значит, можно предположить, что они есть в картотеке.

– Там они, может, и есть – у нас их нет, – поморщился Валерий. – Молодцы ребята, грамотно сработали.

– Это да, – согласился Китаев. – Теперь вопрос: кто заказал? И зачем? Это ведь дорогие игрушки, в те пять тысяч баксов, что у женщины забрали, не уложишься.

– Если людей убивают, значит, это кому-нибудь нужно, – думая о чем-то своем, пробормотал Валерий.

– Ты о чем? – не понял Алексей.

– Плюнь. Шутка. Причем неудачная, – самокритично признал Валерий. – А насчет того, кто заказал. Ты ведь сам знаешь, наездов в последнее время не было, вроде все в порядке.

– Значит, что-то произошло за последние дни, что вызвало эти действия.

– А что? Из знаменательных событий только развод, – прикинул Валерий.

– Вот и я об этом. – Алексей смотрел внимательно. – Тебе не кажется странным, что все подвешено на ниточке твоего алиби, которое может подтвердить только Виктория? А она отказывается и исчезает. Если бы просто исчезла, значит, могли запугать, увезти, убить. Но она отказалась – якобы не хочет тебе навредить. Странная отговорка при сложившихся обстоятельствах. Вы нормально расстались?

– Да какое там! Вот, взгляни, – и Валерий протянул Алексею оставленные Викой документы.

– Ого! – уважительно удивился Китаев. – Запросы! И что?

– Я посмеялся.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним, – назидательно произнес Китаев.

– А ты знаешь, – вдруг вспомнил Валерий, – она примерно так и сказала. Что-то в том духе, что все равно подпишешь. Но я не обратил внимания. И эта запись, получается, могла попасть к убитой от нее. Или от Леры.

– Я так понимаю, что Лере это не надо. Это не в ее интересах.

– Значит, Вика, – констатировал Валерий. – Но ей одной не по уму такое провернуть. Нет у нее знакомых угонщиков, киллеров, да и проституток тоже нет.

– Теперь смотри, – оживился Китаев. – Ты мне давал номер телефона, с него звонила та женщина, с которой ты встречался. Знаешь, чей это номер? Он зарегистрирован на некую Веру Маслову, она работает секретарем в фирме «Счастливый берег».

– Опять? – удивился Валерий. – И что?

– А то, что у Веры такой знакомой нет и телефон она никому не давала. Но там работают Лера, этот самый Хохлов, и Вика туда два раза приезжала.

– И что мы имеем? Что это они все затеяли? Весь мир театр и люди в нем актеры? – завелся Валерий.

– Не спеши, – успокоил его Китаев. – Вера держит телефон на столе и, когда уходит в туалет, его с собой не берет. Кто мог с него позвонить? В принципе, любой, но скорее всего – ее непосредственный начальник: ни у кого не вызовет подозрений, если он подождет свою собственную секретаршу в своей собственной приемной. Допускаем? А знаешь, кто у нее начальник?

Валерий помотал головой, он слушал Китаева уже не перебивая.

– Василий Васильевич Рябинкин. Личность небезызвестная. Он с нашими сотрудничал, досье на него есть, а в досье – его собственноручное заявление, что готов помогать органам по мере возможности. И на самом деле помогал нашим пару раз, а потом отошел от дел.

– Мы с тобой тоже отошли, – невесело пошутил Валерий.

– Да, – не стал отвлекаться Китаев, – до того как он создал фирму «Счастливый берег», он промышлял риелторством, и двое клиентов у него удачно так отошли в мир иной. Менты покопали и отстали, дело закрыли: и копать тогда особо никому не хотелось – такие дела у них валом шли, – наши похлопотали. Связи у Рябинкина уже и тогда были огромные, на удивление. И фирма его исподтишка всякими делами занимается, если покопать.

– Кажется, я представляю себе, – задумчиво протянул Валерий, – раз Виктория Леру нанимала. – Он замолчал.

– Я тебе про ГАИ рассказывал, помнишь? – нарушил молчание Китаев. – Она мне много чего наболтала. Похоже, твоя Виктория к нему, к Рябинкину, наведывалась, он ее уму-разуму и научил. У него-то таких знакомых пруд пруди, и человека ему убить – не проблема, смотря сколько можно с этого поиметь. А если маленькую толику от пятидесяти процентов акций твоего банка, то гонорар нехилый.

Они оба посмотрели на бумагу, оставленную Викой в его кабинете. Алексей полез в карман за фотографией:

– Не узнаешь?

– Вроде этот мужик был с Викой в аэропорту, – неуверенно сказал Валерий. – Но я не понял, она с ним пришла или так, парой слов перебросились.

– Я так и думал, что ты его узнаешь. Вот тебе и ответ на все вопросы. Это Василий Васильевич Рябинкин собственной персоной. И не говори мне, что он оказался в аэропорту случайно – так не бывает. Что мы имеем? Твое алиби могут подтвердить только Рябинкин и Вика – больше никто. Бармен тебя не помнит – там всегда толпа народу. Охранники про машину ничего не знают, уезжала ли – не видели, у них своих забот полно. Ты очень им помог тем, что не поставил машину на платную стоянку. Думаю, не случайно у тебя колесо спустило. Хотя у них наверняка был подготовлен и другой вариант.

– Ясно, – протянул Валерий. – Вот теперь все ясно как днем: или я подписываю Викины бумаги, или они меня сажают… на сколько там лет?

– На пять, – подсказал Китаев. – Я узнавал.

– А на условное тут не выйти? – поинтересовался Валерий на всякий случай.

– Нет, – покачал головой Алексей. – У машины, сбившей женщину, – у твоей машины – не было тормозного пути, то есть водитель не пытался предотвратить наезд. И уехал, бросив женщину.

– И что делать будем? А если взять за задницу этого Рябинкина?

– Без толку. Он тут ни при чем. И Вика тоже – она действительно просто отдала Рябинкину запись и приехала в аэропорт, чтобы выпить с тобой кофе, обо всем остальном он ее не информировал. Мы ничего не докажем, а труп – на тебе. И если Вика, не дай бог, упомянет о том, что ты с этой женщиной встречался и заплатил ей деньги, то вот у тебя и мотив – деньги-то при убитой не найдены. Но это вряд ли: Вике не стоит пачкать руки – ты и так по уши в дерьме, сам утонешь.

– Значит, надо искать Вику, – привычно подвел итоги совещания Валерий. – И подписывать бумаги. А там видно будет.

Но Вику искать не пришлось – она позвонила ему на работу сама. Определитель номера услужливо доложил: экс-супруга у тещи, молодец Китаев, и как только он успел столько сделать за два дня!

– Да, Вика, я слушаю, – вполне будничным голосом ответил Валерий, у которого на самом деле с утра все валилось из рук, и он постоянно таскал за собой сотовый, внушая бездушному аппарату мысль соединить его с Викой. Хотя перспективы у него были, прямо скажем, призрачные, но бездействие и неопределенность угнетали еще больше. Теперь-то он понимал, как чувствовал себя старик фельдмаршал Кутузов, отдавая приказ сдать Москву. Хреново, в общем, чувствовал. Хотя армию при этом сохранил.

– Ну что ты молчишь? – поторопил он трубку.

– Если ты подпишешь бумаги, которые я тебе оставила, я скажу следователю, что действительно провела с тобой в аэропорту все это время, – выпалила Вика. – И еще один человек подтвердит, он тебя видел. А меня ждал.

– Это Рябинкин, что ли? – усмехнулся Валерий. – Где ты его откопала, дорогая?

Вика растерялась и замолчала – очевидно, инструкций на сей счет ей не дали. Потом спросила осторожно:

– А. откуда ты знаешь?

– За тобой следили, – сообщил Валерий развлекаясь. – Ты хоть понимаешь, во что ввязалась? Вы же человека убили – это ты способна понять?

– Она проститутка! – обретая уверенность, ответила Вика – этот вопрос, судя по всему, обсуждался.

– А то, что это следствию без разницы, тебе не сказали? А ты теперь знаешь кто? Соучастница убийства.

– Я никого не убивала! – закричала Вика. – Я не знала, он мне все не так рассказал! И, если ты не замолчишь, я брошу трубку!

– Тихо-тихо-тихо! Бросит она. А денежки? Денежки-то вам нужны? Представь, если я не соглашусь, он ведь, дорогая, с тебя потребует оплатить заказ. У тебя таких денег точно нет.

– Если ты не согласишься, тебя посадят. Надолго, – отчеканила Вика, вновь обретая почву под ногами, эта часть ее речи, несомненно, была предусмотрительно прорепетирована. – Если ты не отдашь мне половину, тебя посадят, а уж тогда у тебя заберут все. И не делай вид, что ты этого не понимаешь!

– Может и такое быть, – согласился Валерий. – Спасибо, что хоть половины вам хватит, могли и все попросить. Ладно, давай встретимся и обсудим наши с тобой дела. Ведь если я тебе половину своих акций отдам, то мы с тобой, получается, будем партнерами, надо нам с тобой деловые отношения налаживать. Взамен любовных, родственных и прочих, – не удержался Валерий. – Ты же понимаешь, что часть моих акций – на аффилированных лицах и что тебе еще придется с антимонопольным комитетом разбираться. Опять же контрольный пакет… – продолжал он развлекаться, зная, что супруга в таких делах не разбиралась принципиально.

– Я с тобой встречаться не буду, – не дослушав, твердо заявила бывшая супруга и будущий деловой партнер. – Ты подписываешь документы, те, что я тебе оставила, отдаешь их моему адвокату, а он передает тебе мое письменное заявление. То же самое я скажу., мы скажем следователю – у меня повестка на завтра, на десять утра. Адвокат перезвонит тебе прямо сейчас.

– Ты меня боишься, что ли? – весело удивился Валерий. – Я женщин не убиваю в отличие от твоих подельников. Хотя ты права: раз ты теперь мой партнер, такой же, как и я, акционер, могу не удержаться. Давай своего адвоката. Только предупреждаю, пункт насчет пожизненного содержания я вычеркиваю: пополам так пополам, тогда и я с тебя содержание могу потребовать. Давай так, ты мне пять и я тебе пять, идет? – веселился он.

– Разговаривай с моим адвокатом, – облегченно выдохнула Вика. – Как он решит, так и будет, – и бросила трубку.

Валерий сидел еще какое-то время без движения, глядя на стену перед собой. Книжные полки, цветок в горшке, ряд стульев, дверь – и то же самое в обратном порядке. Очень интересно. В дверь просунулась озабоченная секретарша и сообщила, что «я уже минут пять вам звоню, а вы не слышите, а вам звонят по городской линии, говорят, вы ждете».

– Да. Жду. Спасибо, – кивнул, приходя в себя, Валерий и с удивлением посмотрел на свою руку, все еще сжимавшую телефонную трубку.


В начале декабря домой приехал Сашка. И не просто так, а в командировку, то есть приехал, как он выразился, «забесплатно», чем был горд неимоверно. Ему уже повысили зарплату, правда, на учебу времени оставалось все меньше, и Сашка после летней сессии собирался переводиться на заочное. Лера поняла, что отговаривать его бесполезно: за прошедшие месяцы сын вырос, изменился, привык сам, уже без оглядки на маму, принимать важные решения. Такое решение он и принял на третий день своей командировки домой: позвонил отцу и сказал, что «есть срочный разговор».

Андрей был готов примчаться немедленно, но Сашка загадочно ответил, что лучше встречаться не дома. Он приехал в театр и, забыв о своих таинственных и совершенно неотложных делах, долго рассматривал новых кукол, трогал, брал в руки, бережно сгибал и разгибал ручки-ножки, заглядывал в спящие серьезные личики.

– Папа, а почему у них, ну у кукол твоих, глаза всегда грустные?

– Не знаю, Сашка, получается так. Само получается. Я их такими вижу.

– Ну ты же вроде не пессимист, пап? – обнаружил свой словарный запас Сашка.

– Не нукай! – вставил Андрей.

– Ты веселый, – отмахнулся сын, – ну короче, когда как, а они у тебя такие вот, – и состроил унылую гримасу.

– Я веселый, – согласился Андрей, – но при этом пессимист. Знаешь, как у Губермана: «Если черпается счастье полной миской, если каждый жизнерадостен и весел, тетя Песя остается пессимисткой, потому что есть ума у тети Песи». Вот я как та тетя Песя.

Сашка долго хохотал и переспрашивал, чтобы запомнить, потом выяснял, кто такой этот Губерман, и страшно удивился, что дома есть его книжка, и не одна. Книжки Александр Андреевич не жаловал с детства, чем очень огорчал отца.

– Нет, пап, это классно! Это я честно прочту – здесь или с собой возьму. Да ведь я вот что, пап, по делу пришел, – спохватился новоявленный ценитель «гариков». – Раз у тебя «есть ума», давай придумаем, как с мамой быть. Она такая стала… ну на твоих кукол похожая.

Андрей вздохнул. Он и сам видел, что с Лерой неладно. После того увиденного по телевизору сюжета она, кажется, успокоилась, болтала с коллегами, приходила к нему в театр на «Гамлета», который тогда вымотал ему всю душу, и Лера успокаивала его, хвалила, поддерживала. Но Андрея трудно было обмануть: все это было только внешнее, хорошая мина при плохой игре. Он чувствовал, он видел – ей плохо. В Лере будто что-то сломалось, остановилось, остыло, превратилось в ничто – и с этой пустотой Лера живет, убеждая себя и окружающих, что все в порядке. Многие так живут, и она привыкнет. Она улыбалась, шутила, но Сашка был прав – похоже, ему передалась отцовская интуиция: глаза жили отдельно от хозяйки, они погасли и всегдашние солнечные зайчики из них исчезли. Но куклу, любую, даже безнадежно испорченную, Андрей мог починить, спасти, вдохнуть жизнь – Лера была живая.

– Я вижу все, Сашка. А что делать – не знаю. Это не от нас с тобой зависит.

Они помолчали. Сашка несколько раз искоса, украдкой взглянул на отца и наконец решился:

– Папа, это она из-за мужика одного. Валерием его зовут. Она с ним вроде в Питере познакомилась, ну когда ко мне ездила летом. Тут я про него не слышал, пока дома жил. Фамилия его Волков, он по телефону так отвечал: «Волков слушает!» – прикинь, вместо «алло»! Он вроде крутой – ну там, яхта у него, ну я и подумал, что если в сети про него поискать.

– Где поискать? – не понял Андрей.

– Ну в Интернете, – терпеливо пояснил продвинутый сын. – Там есть поисковые системы, ну окошечко такое, набираешь «Волков Валерий» – и он тебе все выдает.

– Да я знаю, знаю, – поспешил восстановить свою репутацию в глазах сына Андрей. – Я просто отвлекся. И что?

– Вот, смотри сам, я распечатал. – Сын выудил из широких штанин свернутые в трубку листы бумаги, разгладил на коленке, подал отцу. – Там про него полным-полно! Представляешь, он миллионер!

Разочарованный тем, что в ответ на такую сногсшибательную информацию отец только рассеянно кивнул, Сашка продолжил, блестя глазами от возбуждения:

– Он, оказывается, тут живет, в Екатеринбурге, председатель правления Уралавтобанка. В октябре он на человека вроде наехал, посадили его, но потом выпустили. Вроде не виноват. А может, взятку дал. Может, пап, а?

– Наверное, нет, раз человека убил, – без особой уверенности в голосе ответил Андрей. – Не убивал, значит.

– Вот и тут говорят. – Сашка порылся в своих бумажках. – Во: «Многие эксперты считают, что это не что иное, как спланированная провокация в рамках жесткой рейдерской кампании против единственного на Урале банка с участием иностранного капитала».

– Чего-чего? – не понял Андрей. – Какой еще кампании?

– Ну рейдерской, пап! – едва не застонал сын, возмущенный его отсталостью. – Рейдерство – это незаконный захват предприятия, или вот тут еще пишут: недружественное поглощение. Ну короче, банк у него хотят оттяпать, прикинь! Да на, сам читай! – Сашка ткнул пальцем в одну из бумажек, опять свернувшихся трубочкой.

Андрей развернул и пробежал глазами заголовки, отдельные фразы: «Совет директоров Уралавтобанка убежден в невиновности Валерия Волкова. Уральский банковский союз обеспокоен событиями, разворачивающимися вокруг Уралавтобанка. Об этом на сегодняшней пресс-конференции заявила председатель союза Лидия Губанова. Руководство Уралавтобанка намерено подать в суд на ряд СМИ. ВГлавном управлении МВД РФ по УрФО опровергают информацию о якобы обнаруженных милиционерами связях руководства Уралавтобанка с отделом Генпрокуратуры РФ в УрФО. Эксперты в сфере рейдерских технологий и борьбы с ними отмечают, что активность, наблюдавшаяся вокруг банка, не укладывается в традиционные схемы, а версия руководства банка имеет внутренние противоречия. Так, эксперты отмечают, что за все прошедшее с начала данных событий время так и не был назван ни сам „рейдер", ни предполагаемый заказчик акции».

Андрей отложил листки и, виновато глядя на сына, сказал:

– Саш, тут так мелко, лупа нужна.

– Ну дорого же распечатывать, и так вон сколько, – возразил экономный Сашка. – Ты что вообще про все это думаешь?

– Я не понял одного – нам-то с тобой что со всего этого? И какое отношение это имеет к маме?

– Ну., я не знаю, – сознался сын. – Никакого, наверное, не имеет. А Волков имеет, – добавил он упрямо. – Он, знаешь, как на маму смотрел там, в Питере? Я же не маленький, понимаю. Ой, пап, а ты к этому… как? – вдруг по-детски спохватился Сашка и заглянул Андрею в лицо испуганно и вопросительно. – Ты это, ну… не ревнуешь?

– Нет, – улыбаясь его испугу, заверил Андрей. – Я маму люблю и хочу, чтобы у нее было все хорошо.

– Ну вот, – облегченно вздохнул сын. – То ли он маму разлюбил и бросил, то ли еще что. Смотри, какие у него сейчас дела – тут ведь не до любви, так я понимаю?

– Ты все правильно понимаешь, – похвалил его отец.

– Ну. А она гордая, спрашивать и навязываться не будет. Женщина ведь не должна себя предлагать, да? Особенно если он – миллионер, – рассуждал Сашка.

– Ну., да, – едва удерживаясь от смеха, подтвердил Андрей, заразившись Сашкиным «ну». – Тем более если он – миллионер.

– Значит, ты должен с ним поговорить и все выяснить, – подвел итог Сашка.

– Я?! – опешил Андрей от такой радикальной идеи.

– Могу и я, – ответил сын. – Но лучше ты все-таки. Тебя он выслушает. А я кто?

– А я кто? – с той же интонацией повторил так и не пришедший в себя Андрей.

– А ты скажешь – друг. Может у нее быть друг? Ну, или знакомый.

– И что, по-твоему, я должен ему сказать?

– Пап, он нормальный мужик, без понтов. Поговори. Может, там просто фигня какая. Ну обещал он маме позвонить и забыл, видишь, как у него все. Чего бы он ее разлюбил-то так быстро? Мама же классная!

– Мама классная! – согласился Андрей задумчиво. – Но чего-то ты, по-моему, не то придумал. В таких делах.

– Ну что в таких делах? Выдумываете вы все! – напустился на отца Сашка. – Надо спросить, и все. Делов-то! Если он забыл, ну закрутился там, то позвонит маме, и все. А может, он телефон ее потерял? А если он сволочь, ты маме объяснишь, она поймет и перестанет расстраиваться.

Андрей озадаченно молчал. Столь простое решение проблемы, похоже, не казалось ему оптимальным. Видя, что отец молчит и идею его явно не одобряет, Сашка вскочил и начал собирать бумажные трубочки, как попало рассовывая их по карманам куртки и брюк.

– Как хочешь! – звенящим от обиды голосом объявил он отцу. – Я тогда сам ему позвоню! Сегодня вот и позвоню! Только маме не говори!

– Нет, – решил Андрей. – Может, ты и прав.

Сашка замер, так и не продев руку во второй рукав.

– Хуже, наверное, не будет, – убеждал себя Андрей. – Я сам позвоню.

– Сегодня, да, пап? – Теперь Сашка умудрялся глядеть на отца снизу вверх, заглядывая ему в глаза, хотя был выше на две головы. – Вот, я все узнал: и телефон приемной, и отчество его – Анатольевич.

Добившись своего, Сашка моментально убрал иголки и превратился из ежика в большого лохматого щенка. Андрей смотрел на него, изо всех сил стараясь скрыть умиление.

– Сашка, ты чего лохматый такой, а? Тебе на работе ничего не говорят?

– Ну пап, – обиделся Сашка. – У меня не такая работа. И потом, это стрижка, она знаешь сколько стоит?

– Ну тогда ладно, – смутился Андрей.

– Не нукай! – радостно заорал Сашка, и оба расхохотались.


– Валерий Анатольевич, извините. – Голос секретарши в трубке звучал и вправду виновато.

– Да? Я же просил. – У него не было сил рассердиться.

– Извините, но вы улетаете сейчас, а тот, кто звонит. – Секретарша заглянула в бумажку, – Андрей Хохлов просил вам обязательно сказать, что он насчет Леры Крыловой. Я объясняла, а он настаивает. Вы не будете говорить?

Лера?! Прошло больше месяца с того дня, как он собирался к ней поехать и все решить. С того злополучного двадцать второго октября, когда он, отпустив шофера, поехал в аэропорт, чтобы встретиться с позвонившей ему женщиной. Та женщина тоже сказала, что дело касается Леры, – и он поехал. Этот месяц вывалил на него столько проблем, что он, наверное, не выдержал бы, если бы не помощь Китаева. Вдвоем с Алексеем они буквально зубами держались за каждую пядь «своей земли», и не только потому, что это были большие деньги. Нет, не потому. Это было ЕГО ДЕЛО. Он сам его создал, поставил на ноги, он жил этим десять с лишним лет. И отдать его в чужие руки, отдать людям, которые унизили его, загнали в угол, хотели сломать – и почти сделали это? Почти. Но он выстоял. Вместе с Алексеем. А Лера осталась далеко в тылу. Он помнил о ней ежедневно, ежеминутно. Но на войне как на войне, первым делом самолеты и все такое… Приползая домой ближе к полуночи, он каждый раз давал себе клятву: завтра он поедет к Лере. А назавтра опять начиналась сумасшедшая круговерть с утра до полуночи. И как будто всего этого было мало – вчера вечером на него обрушилось самое страшное, самое непоправимое.

– Соединяйте, – кивнул он застывшей в выжидательной позе секретарше, и она с облегчением выпорхнула в приемную.

Звонивший представился Андреем Хохловым, Лериным бывшим мужем. И попросил о встрече. Волков должен был отказать, он был в полном цейтноте, он не хотел никого видеть, со вчерашнего дня у него страшно болела голова, почему-то левый висок, и больше всего на свете он хотел бы сейчас забиться в какой-нибудь темный угол и там тихонько поскулить, как брошенный хозяином щенок. Именно так он себя и чувствовал.

– Подъезжайте через час в аэропорт. Успеете? – спросил он. – Иначе никак, я улетаю в шестнадцать сорок пять.

Хохлов согласился, и через час Валерий ждал его в аэропорту возле стойки регистрации рейса на Санкт-Петербург, вяло думая: до чего же затейлива бывает судьба. Похоже, еще один судьбоносный разговор ждет его именно в аэропорту, и не много ли это для одного, пусть даже сильного человека?

Лерин бывший муж оказался невысоким, гораздо ниже Валерия, и каким-то… хрупким, что ли. При внешней обыкновенности было в нем что-то такое, отчего Валерий его сразу узнал.

– Мы были с сыном на вашем спектакле, – сказал он, – про зайца, волка и лису. – Название вспомнить он и не пытался. – Вы тогда еще выходили к детям, спрашивали, правильно ли заяц поступил. Сыну очень понравилось.

От воспоминания о том далеком, редком, спокойном и счастливом дне, проведенном вместе с сыном, Валерий немного расслабился, и даже висок стало ломить меньше. Этот Хохлов не скажет ему ничего плохого о Лере, понял Валерий, про него Тема тогда сказал, что «дядя добрый, хотя и грустный». И еще спросил, завороженно глядя, как зайка оживает в руках сидящего перед ширмой, прямо на полу Андрея, не волшебник ли дядя. Валерий тогда от ответа уклонился, пробормотав что-то невнятное. Он понятия не имел, полагается ли семилетнему ребенку знать, что волшебников на свете не бывает. Господи, был бы он и вправду волшебником! Я бы поверил, подумал Валерий.

– Прошу вас, если разговор будет вам неприятен или… не нужен, – Андрей старательно подбирал слова и оттого делал паузы, – то вы мне сразу скажите. Прежде всего, Лера об этом разговоре не знает. Это исключительно наша с Сашкой, с сыном, инициатива. Он приехал на каникулы, увидел, как изменилась Лера, все прочитал про вас в Интернете – и велел мне ехать к вам.

Валерий смотрел серьезно и внимательно, не выказывая нетерпения и не задавая вопросов.

– Понимаете, я очень люблю Леру. У нас был студенческий брак, мы расстались тринадцать лет назад, но остались близкими людьми – и ради Сашки, и вообще. Лера очень хороший человек – преданный, сильный, независимый. И еще она легкая, озорная, веселая… раньше была. А потом вдруг очень изменилась, как будто погасла. Она держится отлично, но. Возможно, я не должен этого вам говорить, но она вас любит. Если вам это не нужно – я не знаю, что между вами произошло, она мне, естественно, не рассказывала, – извините меня и забудьте об этом разговоре. Если же между вами произошло какое-то недоразумение или вот Сашка предполагает, что вы номер телефона ее могли потерять. – Андрей впервые улыбнулся, вспомнив надежду в глазах сына. – Сашка про вас много чего в Интернете нашел, я понимаю, что у вас сейчас огромные проблемы. Возможно, вам просто не до Леры. Но мы с Сашкой решили, что лучше все выяснить. Точнее, Сашка решил. А я позвонил вам.

Андрей замолчал, посмотрел куда-то мимо Валерия и зябко передернул плечами – он никак не мог согреться, хотя в помещении было тепло. Валерий тоже ничего не говорил, глаза у него как-то странно потемнели, и на левом виске забилась жилка.

– Впрочем, простите меня, – опять заговорил Андрей. – Зря я, видимо, затеял этот глупый разговор. Не смог отказать Сашке, – и виновато улыбнулся.

– Спасибо вам, – с трудом выдавил из себя Валерий. – Саша все правильно решил, он у вас взрослый и умный парень. Мне очень важно то, что вы сказали. Но вчера вечером у меня в Петербурге умер дед. Я лечу на похороны. У него никого не было, кроме меня, и я – не успел.

Они еще постояли молча – Андрей опустил глаза, чтобы не видеть, как Валерий пытается справиться с собой. Он чувствовал, что этот человек едва держится – на последнем пределе, только усилием воли. Пожать друг другу руки мужчины так и не решились – бывший муж и то ли брошенный, то ли бросивший любовник. Просто, встретившись глазами, кивнули друг другу, и Андрей пошел к выходу.

У Андрея осталось странное чувство от этого разговора: он так и не понял, как Валерий отнесся к тому, что он ему сказал. Да он и не сказал ничего толком – простите-извините, я ее люблю, она вас любит, но вы заняты и вам не до нее. Как глупо и, главное, как не вовремя! Сашка – наивный ребенок, что с него взять, но я-то, дурак, хорош! Андрей отряхнул снег с лобового стекла своей «девятки», со злостью хлопнул дверцей и ругательски ругал себя всю дорогу до дома.


Самолет набрал высоту, табличка «Застегните ремни» погасла, Валерий откинулся в кресле и закрыл глаза. И, хотя он не спал уже больше суток, сон все равно не шел, и он просто сидел, даже не перебирая мысли, а покорно следуя за их прихотливым и своевольным ходом.

Странный человек этот Лерин муж – как его? – Андрей Хохлов. Кажется, он и вправду любит ее. Как так умудряются люди: расстанутся, разломают одну общую жизнь надвое и сохранят при этом душевную привязанность и тепло? Он сам прожил со своей женой десять лет и по-настоящему не замечал ее, не знал, не чувствовал. А сейчас он ее ненавидит так, что зубы сводит, когда он думает о Вике. А ведь он с ней ел, спал, разговаривал, растил сына. В чем секрет? Или Леру невозможно не любить? Хоть с краешку, лишь бы рядом, быть не мужем, так другом? И неужели он, Валерий, ревнует? Это его даже удивило. Он давно не испытывал чувства ревности, привыкнув к тому, что он – вне конкуренции: к этому его приучили Вика и те дамы, любовь которых он снисходительно принимал или покупал в розницу, когда хотелось чего-нибудь остренького. Второе было предпочтительнее, так как стороны договаривались обо всем заранее и не доставляли друг другу лишних проблем.

Но дело было даже не в этом. После того что произошло в аэропорту, тогда, в октябре, когда его мир, комфортный, безопасный и относительно предсказуемый, а главное – подконтрольный, вдруг взвился на дыбы и ему пришлось биться за то, что он давно считал своим и незыблемым, он запретил себе размениваться на эмоции. Надо было собрать силы в кулак и бороться за свое дело, за право распоряжаться своей жизнью так, как он считает это нужным. Много недель он думал только об этом, а потом, когда ему позвонили и сообщили о смерти деда, на него навалилось такое глухое, такое беспросветное отчаяние, что казалось, через его толщу ничто не сможет пробиться.

Но вот пришел этот Андрей, сказал, что «Лера вас любит», – и у него вдруг перестало ломить висок. И тоскливо-серый мир постепенно вновь обрел кое-какие краски, и он опять стал слышать посторонние звуки, а не только странный монотонный голос, твердивший: все кончено, все кончено, больше ничего не будет, не будет. «Она вас любит». А он боится ей звонить, он не верит голосу в телефонной трубке. Лера не знает того, что знает он, и опять повторит те слова, мучая его и мучаясь сама. Он должен видеть ее глаза.

Валерий нажал кнопку вызова стюардессы. Вот что значит бизнес-класс – стюардесса немедленно материализовалась из воздуха, будто стояла за спиной, ожидая распоряжений.

– Скажите, пожалуйста, где можно из Пулково отправить телеграмму?

Потом Валерий, изо всех сил стараясь не думать о том, что ждет его в Петербурге, стал вспоминать события минувших дней, одно из которых особенно согрело его душу.

При помощи Китаева он восстановил всю нехитрую цепочку, и перепуганная его ненавистью, застигнутая врасплох в салоне красоты Вика подтвердила: да, это Рябинкин все придумал, когда она обратилась к нему, чтобы внести аванс за Лерины невостребованные услуги – для убедительности, – она знала, что муж может оказаться излишне дотошным, и хотела подстраховаться. Они с Рябинкиным разговорились, и Вика рассказала ему о своем незавидном положении, в том числе и финансовом. И, когда он, Валерий, все же оформил развод, Вика согласилась на придуманный Рябинкиным план – она хотела отомстить. И ему и Лере. Рябинкин сказал, что по закону бывшей супруге полагается часть имущества и негоже выкидывать человека на помойку, как старый тапок. А в детали она не вникала, Рябинкин сказал, что самое главное она уже сделала и теперь только должна отдать ему запись и встретиться с Волковым в аэропорту, а остальное он все уладит сам.

Валерий отправился к Рябинкину, хотя Китаев и отговаривал его – не время, подожди пока, потом. Но Валерий заболел бы, дожидаясь этого «потом». Он вошел в кабинет, что называется, без доклада: секретарша куда-то отлучилась (оставив, между прочим, свой телефон на столе), оно и к лучшему Рябинкин узнал его мгновенно: наверняка, готовясь к «операции», видел Валерия не только в аэропорту. Испугался так, что Валерию стало смешно: занятные они оба с Викой. Так на меня реагируют, будто меня должны были с их помощью отправить пожизненно на другую планету и они никоим образом не рисковали впоследствии со мной увидеться. Или они оба думали, что я не пожелаю с ними встречаться? А я вот пожелал!

Надо отдать должное Рябинкину – он быстро сумел взять себя в руки, сообразив, что здесь и сейчас его убивать не будут, а в случае чего он успеет поднять крик и сюда прибежит куча народу. Так что есть желание у этого горе-банкира пообщаться – милости просим, и не таких видали. Но на всякий случай предусмотрительный Вась-Вась все же встал из-за стола и непринужденно переместился в дальний угол комнаты – так, чтобы между ним и Валерием были традиционный журнальный столик, два кресла и искусственная пальма. Из-за этой пальмы он выглядывал, не изъявляя желания начать беседу и стараясь придать лицу независимое выражение.

– Я пришел поздравить вас с удачно спланированной операцией, – чуть дрожащим от веселой злости голосом нарушил затянувшееся молчание Валерий.

– Я не понимаю, о чем… – забормотал было Вась-Вась, но под сосредоточенным взглядом Валерия умолк и с независимым видом принялся теребить шерстинки на волосатом пальмовом стволе.

– А ты не боишься, что я тебя посажу? – переходя на ты, буднично поинтересовался Валерий.

– Руки коротки, – мрачно буркнул из-за ощипываемой пальмы Вась-Вась. – Мало ли какие фантазии бродят в голове вашей бывшей супруги? Их к делу не пришьешь. А доказательств никаких.

– Зачем мне доказательства? – рассуждал вслух Валерий. – Я тебя так, без всяких доказательств посажу. Ты бы думал, с кем связался, ты же в нашей системе не чужой человек, знаешь, что было бы желание и свои люди в нужных местах – и доказательства приложатся. Можно и твои дела с квартирами поднять – по убийствам срок еще не вышел.

– Да хоть бы и так… – Вась-Вась покончил с выдергиванием шерстинок и принялся рисовать пальцем на пыльном пальмовом листе, сквозь листья настороженно поглядывая на Валерия. – Люди у него. Я тоже не вчера родился. Только твои-то – бывшие. А мои – нынешние. Еще посмотрим, чья возьмет. Все под Богом ходим. Да к тому же ты и сам не захочешь, чтобы я твою распрекрасную Вику за собой потащил. Хоть и бывшая, а жена – газеты визг поднимут. Оно тебе надо? И сынок у вас опять же. Если ей заказ пришьют, – а я один не пойду, даже если ты что-то и нароешь, хотя вряд ли, – ей тоже срок дадут, а что ты сыну скажешь?

Вот про сына мудрый Вась-Вась, считавший себя непревзойденным психологом, сказал зря. Злая веселость мгновенно слетела с Валерия. Непостижимым образом, в нарушение всех законов физики, он в мгновение ока оказался возле Вась-Вася и, вложив в это движение большую часть имевшихся у него в данной области знаний и навыков, сделал то, о чем давно и неотступно мечтал – дал Рябинкину по морде. А потом, когда оппонент, не возобновляя дискуссии, как куль начал медленно заваливаться набок, не удержался и добавил еще, придав падающему телу ускорение и изменив траекторию падения, чтобы не повредить мебель. Затем отряхнул руки и, уверенный, что в ближайшие минут пять – семь Вась-Вась не издаст ни звука и из-под многострадальной пальмы не выползет, спокойно вышел из кабинета, любезно кивнул секретарше и от души хлопнул дверью, над которой висела затейливая табличка «Счастливый берег». Ничего, он им еще обустроит счастливый берег! Будут делить его банк до морковкиного заговенья, и еще неизвестно, как совершенно справедливо заметил многоуважаемый Вась-Вась, чья возьмет.


Рано утром Леру разбудил звонок в дверь. Не рассчитывая на Сашку, который принципиально дрых до полдесятого, потом за полчаса успевая сделать кучу утренних дел и добраться до офиса, к которому был «прикомандирован», она выбралась из кровати, босиком прошлепала к двери и сонным голосом поинтересовалась – какого черта? Из-за двери ответили, что телеграмма, а если будете ругаться, то приходите за ней на почту. Телеграмм Лера никогда не получала, не от кого было, поэтому она испугалась. Будить Сашку? Но тетка по ту сторону дверного глазка на грабительницу не походила, а в руках держала бумажку, и Лера решила открыть. Потом она думала, что вот надо же, какой облик может сочинить себе озорник ангел, несущий добрые вести: на сей раз он зачем-то прикинулся невыспавшейся теткой в стоптанных войлочных сапогах, штанах из козьей шерсти, толстом пуховике и зеленом берете с помпоном.

Ангел хмуро потребовал «сначала расписаться, а потом уже себе читать» и, ворча, удалился. Лера с замиранием сердца поспешно развернула серый листок. Буквы двоились и набегали друг на друга, потому что на глаза сразу навернулись слезы: «СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ ПИТЕР ТЫ МНЕ НУЖНА ЗВОНИ ИЗ ПУЛКОВА ВСТРЕЧУ ВАЛЕРИЙ».

Лера сердито вытерла кулаком глаза и развила бурную деятельность – куда там Сашке! Она вихрем носилась по квартире, прибирала вещи, что-то выдергивала из шкафов, чистила зубы, заваривала кофе. Попутно растолкала Сашку, который тут же, прочитав телеграмму, пришел в восторг и начал таскаться за ней из угла в угол, глупо улыбаясь. Лера не выдержала, схватила его за уши и расцеловала заспанную довольную физиономию с отпечатком подушки на правой щеке, взъерошила и без того дыбом стоявшие волосы. Сашка возмущенно вырвался и от нее отстал.

Сдернув с антресолей сумку, Лера побросала в нее какие-то вещи. Вышвыривая все из ящика стола на пол, раскопала паспорт – Сашка опять притащился посмотреть, – вызвала такси в аэропорт, едва не давясь, выпила чашку кофе, одновременно давая Сашке множество указаний. О том, что надо бы позвонить на работу, она вспомнила только по дороге в аэропорт, но Вась-Васю звонить все равно не стала – в последнее время он и так смотрел на нее косо. Лера не обижалась, она и сама понимала, что работает из-под палки, но ничего с собой не могла поделать. Поэтому она позвонила Андрею и попросила передать Рябинкину, что она уехала, а на сколько – не знает. И гори оно все синим пламенем! Андрей почему-то тоже, как и Сашка, очень обрадовался – это было подозрительно, но расспрашивать было некогда.

Погода была нелетная, валил снег, рейс дважды откладывали, и Лера просидела в аэропорту до поздней ночи. Она пыталась дозвониться до Валерия, но он почему-то не брал трубку и не перезванивал. Лера извелась и не находила себе места, но, к счастью, он ответил на звонок, когда она набрала его номер уже перед самым вылетом, прежде чем выключить телефон. Сказал: «Я встречу» – и отключился.

На похороны Лера опоздала.


Еще стоя на движущейся ленте, она взглядом нашла Валерия среди встречающих и почти с ужасом поняла, как разительно он изменился со времени их последней встречи: осунулся, побледнел, под глазами легли тени, поперек лба – резкая морщина, которой не было. Подойдя, Лера осторожно потрогала ее пальцем – и заплакала. Она не плакала с того самого дня, как увидела репортаж об аресте Валерия, хотя это занятие вообще-то уважала, считая отличным и недорогим лекарством против любого стресса, но в последние месяцы она должна была оставаться сильной, должна была беречь близких – родителей, Андрея, Сашку, который непостижимым образом чувствовал все на расстоянии. Но теперь, уткнувшись в его плечо и почувствовав, как его руки крепко обхватили ее, взяли в круг, поддерживая и защищая от всего на свете, она нарушила свою заповедь, шмыгая носом и вытирая слезы о его дубленку, что было, честно говоря, не вполне удобно. Поэтому долго реветь Лера не стала. Подняв мокрое лицо, она увидела его глаза и с изумлением поняла, что Валерий тоже плачет. Только слезы не проливаются, а стоят там, в глубине темно-серых любимых глаз.

– Ты что?! Что? Что случилось? – мгновенно запаниковала Лера. – Милый, хороший мой! Скажи – что? С тобой? С сыном? С дедом? Да не молчи же!

– Деда сегодня похоронили, – срывающимся голосом ответил Валерий, перехватил Лерины руки и спрятал лицо в ее ладонях.


– А куда мы едем? – тихо спросила Лера, поняв, что такси направляется в сторону от города. Они оба сидели сзади, и Лера все время гладила его по руке, заглядывая в больные, усталые глаза. Как она хотела бы обхватить его голову, прижать к себе, погладить, укачать, успокоить, защитить – но не защитишь, не спасешь от того, что на него свалилось. Это он должен пережить. То есть они должны пережить вместе, ведь она ему нужна, он сам так сказал.

– Куда мы едем, Валера?

– А? – очнулся он от оцепенения. – В Шлиссельбург.

– Зачем? – удивилась Лера.

– Дед там умер. И там его сегодня похоронили. Он так хотел.

– Расскажи мне, Валера. Расскажи, – настойчиво попросила она. – Вдвоем легче будет.

– Он переехал в Шлиссельбург после нашего приезда, еще летом. Он знал, что умирает, что даже до весны вряд ли доживет. И поменялся квартирой с внучкой своего однополчанина. Она здесь жила, в Шлиссельбурге, в развалюхе, а у нее двое детей больных, им надо в городе жить. А он сюда хотел, здесь хотел умереть, я так понимаю. Но мне в тот раз не сказал ничего. По-звонил уже отсюда, из Шлиссельбурга.

– Почему? Не сказал – почему?

– Расстраивать меня не хотел. Я тогда такой… счастливый был. И еще боялся, что я стану ему деньги совать, помощь предлагать, к себе увезу. А он гордый… был. Никогда ни копейки не брал. И вообще, скотина я перед ним! Отпустил сюда одного, внушил себе, что ему тут лучше будет. Но лучше ему было бы с нами, со мной и с Темой. А я. Все думал – успею, успею, потом. Яхту, дурак, купил, думал с Темой в Питер летом ездить, к деду. Я думал, он вечный.

Лера погладила сжавшийся под ее рукой кулак. Потом еще и еще, пока он не расслабился и не превратился в ладонь, почти успокоившуюся.

– Валера, а я никогда не была в Шлиссельбурге. Все собиралась, собиралась. А потом, представляешь, даже на карте не нашла, потому что он теперь не Шлиссельбург, а Петрокрепость, после войны еще переименовали, но люди так и не привыкли… А твой дед тут бывал раньше? – Лера хотела его отвлечь, поговорить о Николае Никитовиче живом.

– Он тут воевал, – ответил Валерий. – Ты вообще знаешь, что тут было?

– Раз Ладожское озеро – значит, Дорога жизни. Про блокаду в школе учили, потом хотела еще почитать – не смогла, страшно.

– Тут тоже страшно было, – выпрямился Валерий. – Дед до войны в Ленинграде служил, в НКВД. Первая дивизия НКВД Шлиссельбург защищала, но их из города выбили мгновенно, потому что, еще когда они пытались отстоять Мгу и отступали к Неве, уже к тому моменту дивизия потеряла семьдесят процентов личного состава. Взвод примерно бойцов – и дед там был, – отступая, переправился в крепость, там еще моряков было несколько человек, грузили что-то для отправки в тыл. Они за ночь в стенах оборудовали огневые точки и снайперские гнезда. Когда немцы спохватились и попытались форсировать Неву, они открыли огонь. Это девятого сентября было, а подкрепление только в ноябре пришло – понимаешь? Из города по ним били прямой наводкой – Нева-то тут всего сто двадцать метров, – бомбили страшно. А они держались – пятьсот дней, пока не прорвали блокаду Ленинграда. И Дорога жизни проходила под стенами крепости. Если бы они… не выдержали, то у Ленинграда не осталось бы связи с Большой землей.

Валерий замолчал. Шофер, тоже прислушивавшийся к его рассказу, уже давно сбросил скорость, и машина едва тащилась по скользкому ночному шоссе навстречу набиравшей силу метели. Лера, отвернувшись к окну, представляла себе, в каком смертельном ужасе существовал пятьсот дней и ночей тот самый, так похожий на Валерия Николай Никитович, славный старик с серыми неулыбчивыми глазами, с которым она пила чай, смеясь и легко болтая о мелочах. Только тогда он был молодым, ну чуть старше ее Сашки – и был еще больше похож на Валерия. Вернее, это Валерий на него похож.

И, когда Валерий тихонько тронул ее за плечо, она сказала:

– Знаешь, если бы я пережила такое, как твой дед, я, наверное, не смогла бы жить дальше. Это же никогда и ни на минуту не забудется. Как с этим жить? А он еще сюда вернулся.

– Ты – женщина, он – мужчина. У него не было выбора. Но он никогда об этом не рассказывал. В детстве я рассказы его однополчан слушал, когда он меня на День Победы в Ленинград возил. А потом сам читал. Документы в архиве смотрел. В последние годы, кстати, о дивизии НКВД вообще не упоминали, будто не было вовсе дедова взвода, – мода такая была, подчищать все. Просил, чтоб дед об этом написал, просто для меня, на память, – он сказал, что не может. Но написал, мне вчера тетрадку передали. На обложке написано – Валерию и Артему. Может, от этого у него сердце не выдержало?

Больше они не проронили ни слова до самого Шлиссельбурга.

Дом, который стал последним пристанищем Николая Волкова, был и вправду развалюхой. Бог знает, сколько ему было лет, да и с хозяевами, видно, не особенно везло: крыша сильно протекала, на потолке расплывались грязно-желтые разводы, давно не крашенные полы ходили ходуном, а через щели в оконных рамах забирался в комнату ледяной ладожский ветер. Из достижений цивилизации здесь было только электричество, но единственная лампочка светила так тускло, как будто была не уверена в том, что это счастье надолго. Целый угол небольшой комнаты занимали березовые дрова для печи, какую Лера видела только в кино, – кажется, она называлась буржуйкой. Как жила здесь семья с больными детьми, представить невозможно. А дед Валерия здесь жить и не собирался. Наверное, он воспринял переезд как знак судьбы, если верил в нее старый солдат, так и не сдавший партбилета: домишко лепился на самом краю города, почти на берегу Ладоги, и совсем рядом, рукой подать, серой громадой поднимались полуразрушенные людьми и временем бастионы крепости Орешек, где стояли насмерть он и его товарищи, зная, что если они не выдержат и умрут, то кольцо блокады сомкнется окончательно и город за их спиной останется без Дороги жизни.

– Валера, а ты печь умеешь топить? – нарушила молчание Лера, впервые с того времени, как они выбрались из такси и зашли в дом. Она успела замерзнуть до костей.

– Нет, – честно признался Валерий, – во всяком случае никогда не пробовал. Но ты не бойся, мы здесь ночевать не будем. Я только вещи кое-какие соберу, и уедем в город, шофер ждет. Хочешь – в гостиницу, а можно сразу в аэропорт. Я просто хотел, чтобы ты увидела тут все. И прочла вот это.

Он протянул Лере большой разлинованный листок, озаглавленный: «Мое завещание». Буквы бежали косо, сползая с линеек и карабкаясь обратно. Лера, помедлив и справившись с ознобом (то ли от холода, то ли от волнения), стала читать.

«Здравствуй, внук! Завещаний я писать не умею. И, если бы ты был рядом, я бы тебе просто все сказал. Но раз тебя нет, я напишу, а ты прочитаешь. Это тебе не в укор, может, так оно и лучше. Ты бы опять перевернул все с ног на голову, превратил в шутку и от меня бы отмахнулся. Ничего, мол, старик не понимает. А я вижу все и понимаю, ты не думай. Мы просто с бабушкой вмешиваться не хотели, ты у нас парень самостоятельный и давно сам себе голова. Она вот ушла, а так и не сказала тебе, о чем плакала, а я знаю и скажу.

Когда отец с матерью тебя нам оставили, мы тебя в интернат не сдали. Мы тебя любили, и ты нас радовал. Нам же было хорошо вместе, правда? И дом у нас был. Все держалось на бабушке. И я рад, что не зажился на свете без нее. Ты остаешься один, Валера. Потому что твоя Виктория тебе не жена. Не хозяйка в доме, не опора. Она любит только твои деньги, не будет денег – не будет и любви. И сына в приют отдала, да еще и в английский. В нашем ты смог бы его чаще навещать, раз уж он вам так мешает. Ты же знаешь, как ему там плохо! Не простит он тебе, Валера. Ты ведь отца не простил…

Я не хочу, чтобы ты понял это в конце жизни. Там много чего понимаешь, да только исправить уже ничего нельзя. А знаешь, когда сделал все как полагается, то умирать не страшно.

Ты тогда сказал, что хотел бы жениться на Лере. Ты пошутил или правду сказал? Вот она тебе будет хорошей женой. У меня глаз наметанный. Я как в сорок пятом Манечку свою увидел, так сразу и понял, что теперь мы будем вместе всегда.

Да, не получилось завещание, не это, наверное, надо писать. Да ну и черт с ним! Самое главное – будь здоров и живи долго, внучек!

И ЗАБЕРИТЕ ТЕМУ!»

Последняя фраза была написана огромными буквами и подчеркнута тремя жирными неровными линиями.

Лера сидела, не поднимая глаз от листка, и думала: теперь мы будем вместе всегда. Она повторила эту фразу несколько раз, как заклинание. Ведь правильно говорила Ирэн Лурье-Кильдюшова: все наши слова где-то там материализуются. Иначе просто и быть не может, теперь мы будем вместе всегда.

Потом она вскинула голову и встретилась глазами с Валерием, который неотрывно следил за тем, как она читала, она чувствовала его взгляд всей кожей. Он ждал от нее каких-то слов. И она сказала – но не те, которые твердила, другие:

– А когда мы заберем Тему?

И впервые в жизни увидела, как Валерий улыбается.


Самолет в Екатеринбург вылетал под утро, но зато им не пришлось ночевать в гостинице. Угревшись в салоне, пассажиры мгновенно уснули под ровный гул моторов. Валерий и Лера взяли один плед на двоих, она подняла разделявший их кресла подлокотник, повозилась, устраиваясь у Валерия под боком, и вздохнула от полноты чувств. Очень хотелось спать, но она обязана была задать Валерию один вопрос, не откладывая его до возвращения домой.

– Валера.

– Я сплю…

– Валера! Мне надо спросить у тебя. Это очень важно.

– Спрашивай давай, и спать будем. Я уже не помню, когда спал в последний раз.

– Я боюсь.

– Про запись, что ли?

– Ты знаешь. Вика тебе все-таки отдала… – расстроилась Лера.

– Еще как отдала! – даже проснулся Валерий. – Я тебе потом как-нибудь расскажу.

– И. что? Раз она меня наняла, чтобы я. То есть ты думаешь. – Лера путалась в словах и мыслях.

– Я ничего не думаю, – объявил Валерий. – Я знаю, что эту запись Вика сделала уже после нашего возвращения из Питера. И из «Уральских зорь».

– Откуда ты знаешь?! – изумилась Лера.

– Обижаешь! Я же не профессор энтомологии.

– Ну откуда?

– Да ладно, – сжалился Валерий. – Там у вас… в ресторане, что ли?

– В кофейне. В «Джезве». На Вайнера.

– А, знаю. Там музыка играла, помнишь?

– Нет. И что?

– Ну и зря. Радио «Город», диджей Татьяна Буйнахина, программа «Ретро о любви». Я позвонил и спросил у этой самой Буйнахиной, когда был эфир. И все дела.

– И все дела?! – подскочила Лера. – Почему ты мне не позвонил?! Не сказал?! Не приехал?! Я же…

– …ты же меня послала. Гадостей наговорила. Я думал, ты первая должна позвонить, извиниться. Я бы поломался и тебя простил. За танец живота. Приватный.

– Да как же ты не понимаешь?! Я не могла тебе позвонить! Она сказала, что если я… то она тебе отдаст запись и ты все узнаешь, а если нет.

– Ладно-ладно, – успокоил ее Валерий. – Я все понял. Не мог я к тебе приехать. Я тебе потом объясню почему. У меня времени не было: то в тюрьме сидел, то по судам бегал, то еще всякие дела делал. Крутился, как собака. Тихо, не возмущайся, люди спят. Веди себя прилично. Сказал же, дома расскажу. Теперь у нас времени навалом, вся жизнь впереди. А сейчас спи, ради бога!

Лера послушно кивнула и даже закрыла глаза, хотя спать не собиралась – какой уж тут сон! Но, когда Валерий ровно засопел, она выбралась из-под пледа, нагнулась под кресло и заглянула в стоявшую на полу обувную коробку. Дремавший в складках Валериного шерстяного шарфа чере-Пашка немедленно высунул голову из панциря и уставился на Леру темными бусинками глаз. Лере показалось, что он даже кивнул ей ободряюще, а потом опять нырнул в панцирь – спать.


ЗА ТРИ МЕСЯЦА ДО ПРОИСШЕСТВИЯ | ПМС: подари мне счастье | ГОД СПУСТЯ