home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Германия

Небо над островерхими готическими шпилями с витиеватым орнаментом было ясно-голубым, воздух – чистым и прохладным. Высоко над Мариенплацем под бой башенных часов двигались ярко раскрашенные фигурки. Было одиннадцать утра. Бондари плясали на нижнем ярусе, на верхнем тем временем проходил рыцарский турнир, а внизу среди туристов, задрав головы, стояли мы с Питерсоном, глядя на башню новой мюнхенской ратуши.

– А эта сцена изображает эпизод на свадьбе князя Ландсхута. Герцог Кристоф Мюнхенский поссорился с графом Люблином и стал героем дня. – Питерсон повернулся ко мне с кислой миной. – Это произошло в тысяча четыреста семьдесят пятом году. Мне известна эта история. – Он зашагал прочь от толпы, на ходу бросив через плечо: – Я бывал здесь раньше.

Вместо того чтобы сразу лететь в Мюнхен, мы вначале отправились в Вену. Подобный маневр, считал Питерсон, поможет нам замести следы и избавиться от хвостов, если они увяжутся за нами. В Вене мы пересели на поезд и через два часа сошли на сумрачном мюнхенском вокзале в центре города. По словам Питерсона, это была в некотором роде игра: если нам удастся оторваться от предполагаемых преследователей, потеря времени будет оправдана. Мы рассчитывали на то, что посланец Стейнза не станет особо торопиться. Питерсон был убежден – стоит ликвидировать Бренделя, и игра пойдет по совершенно новым правилам. Мы же только начинали осваивать старые.

Человечки на башенных часах, хотя и были игрушечными, нагоняли на меня страх. Их турнир не прекращался ни в дождь, ни в снег, и старый граф Люблин изо дня в день выходил из башни и покорно принимал порку от герцога Кристофа. Глядя на человечков, я и сам чувствовал себя марионеткой.

Я пробирался за Питерсоном сквозь толпу на Мариенплаце, а разум мой блуждал в смятении. Жестокость и опасность теперешней моей жизни уплывали куда-то в дымку, в сферу выше моего понимания. Не оставалось почти ничего, за что можно было бы зацепиться. Был Сирил, надежный, приветливый, процветающий. Была память об отце. Был Бреннер, почти заменивший мне отца, которого я фактически не знал. Бреннер направлял меня, и благодаря ему я неплохо прожил свою жизнь. Теперь Бреннер, старик, чьи дни близились к концу, был тяжело болен.

То, что я считал для себя опорой в жизни, оказалось вдруг хрупким, непрочным. Я вновь попытался обрести ее – теперь уже в Питерсоне и в моей маленькой сестренке Ли. Только на них я мог рассчитывать – на Питерсона и Ли.

Однако я своими глазами видел, как Питерсон хладнокровно зверски убил человека в туалете пивной возле лондонских доков. Видел его возбуждение, его необузданную силу. Конечно, Майло Кипнюз – убийца и, должно быть, заслужил смерть, участвуя в этой игре, игре без правил. Но хуже всего было то, что в Питерсоне сидел зверь-убийца, который в любой момент мог вырваться наружу, как это было совсем недавно.

Так что же оставалось мне? Только Ли…

Мы оказались перед какой-то церквушкой.

– Церковь Святого Петра, – сказал Питерсон. – Старейшая в Мюнхене, построена в одиннадцатом веке. Поглядите туда. – Он показал на северную сторону башни, вонзившуюся, точно старинный кинжал, по самую рукоятку в небо. – Видите тот белый диск? Это означает, что видимость хорошая, можно увидеть Альпы. – Он пошел вперед. – Карабкаться на Святого Петра высоко, зато вид открывается потрясающий… Двинули, Купер, поговорить надо. Идите за мной.

И вот, тяжело дыша, я стоял в прозрачном холодном воздухе, в то время как Питерсон беспокойно ходил взад и вперед по смотровой площадке. Ветер налетал резкими неожиданными порывами, хлестал по лицу.

На другой стороне площади упирались в небо две одинаковые тупоконечные башни Фрауэнкирхе – символа города Мюнхена. Их купола позеленели и потускнели от времени.

В необычном для него приливе дружеских чувств Питерсон обнял меня за плечи, отчего я невольно съежился.

– Ну, Джон, настал черед заняться вашим делом. Вы проделали длинный путь, чтобы найти свою сестру, и, пожалуй, претерпели больше, чем могли предполагать. Вот теперь срок наступил… Она здесь, вылетела из Лондона со своим белокурым юным другом приблизительно тогда, когда у нас с вами происходило собеседование с мистером Кипнюзом. – Он улыбнулся. – Пока вы изволили почивать, я переговорил кое с кем в Скотленд-Ярде. Небольшая проверочка. Время не ждет, тем более что один маленький винтик Стейнза уже приведен в действие. Свяжитесь с ней. Надо покончить с этим. Все равно мы завязли по уши, а раз уж вы приехали ради этого, валяйте, хуже не будет. Так или иначе, вы не можете позволить себе бродить здесь как во сне с томным взором. Так что действуйте, и немедленно.

Я отошел в сторону, оглянулся на Альпы. Ветер колыхал расплывчатое марево между ними и городом. Надо мной висело голубое небо, ближе к горам оно становилось белым.

– Не могу. Боюсь ей звонить…

– Потому что воспринимаете все не так, как надо. Думаете, ей известно, что она стала для вас дорогим человеком? Да она и понятия не имеет об этом. И кто может сказать, кто она? Но я скажу вам одно: чем дольше вы будете валандаться, тянуть, тем больше у нас останется шансов уехать отсюда в ящиках. – Он потрепал меня по руке и ушел вниз по лестнице. Пока я спускался, он поджидал меня внизу, хлопая руками в перчатках, чтобы не замерзнуть. После длительного спуска у меня дрожали ноги.

– Немцы построили много отличных церквей, – заметил он. Действительно, куда ни глянешь, повсюду в небе торчали острые шпили. – Жаль только, что они все еще одержимы желанием править миром.

– Хорошо, – согласился я, думая о своем. – Я позвоню.


На столике рядом с телефоном стояли живые цветы в яркой позолоченной вазе из папье-маше. То, что Питерсон выбрал гостиницу «Байрешер-хоф», лишний раз свидетельствовало об осведомленности его и по этой части.

В животе у меня было такое ощущение, словно я проглотил отраву, но на другом конце провода мне уже ответил по-немецки женский голос, и я с трепетом произнес:

– Фрау Брендель, битте.

Питерсон сидел у окна, глядя на зимние голубоватые тени, лежащие на Променадплаце. В комнате в неподвижных теплых лучах солнца висели пылинки.

– Лиз Брендель слушает.

– Здравствуйте. – Я проглотил комок в горле. – Мы с вами незнакомы, миссис Брендель. Меня зовут Джон Купер… С вашего разрешения, я перейду на английский. Боюсь, мой немецкий никуда не годится.

– Что ж, можно и по-английски… я владею им довольно прилично. Ваша фамилия… Купер? – Она говорила с чистым английским акцентом, и это вызвало у меня немалое удивление.

– Да, Джон Купер, американец. Мне хотелось бы поговорить с вами о… откровенно говоря, это не телефонный разговор.

Она молчала.

– Видите ли, я приехал в Мюнхен только ради встречи с вами. Должен признаться, это сугубо личное, но очень важное дело. – Я вздохнул. Питерсон сидел, закрыв глаза. Я чувствовал себя наивным и глуповатым. – Э-э… мы не могли бы встретиться в ближайшее время? Когда вам удобно, конечно, но… поскорее. – Я замолчал, чтобы перевести дыхание, предоставив ей продолжать разговор.

– Важное? Важное для кого, мистер Купер? – В голосе ее прозвучала легкая насмешка.

– Для меня, миссис Брендель. Но, возможно, и для вас тоже.

– Да, конечно, понимаю… важное для нас обоих. Определенно понимаю. – Последовала долгая пауза. – Вы уже второй человек по фамилии Купер, который мне звонит.

– Сирил Купер… он разговаривал с вами?

– О да, так же как вы сейчас.

– И вы виделись с ним?

– Разумеется, виделась. Вы его родственник? Брат, вероятно?

– Совершенно верно, брат.

– В таком случае нам лучше сразу поставить все на свои места, вы согласны? – Теперь она говорила не так настороженно, более деловито. – Вы хорошо знаете Мюнхен, мистер Купер?

– Нет. – Сердце у меня вновь запрыгало от волнения.

– К себе, конечно, пригласить вас я не могу. Это исключено… Мой муж отнесся терпимо к вашему брату, но теперь еще и вы… абсолютно незнакомый человек, свалившийся бог весть откуда…

– Вы принимали брата у себя дома? Он знаком с вашим мужем?

– Конечно. Однако, я думаю, вторая подобная встреча… это уж слишком. – Она помолчала. – Я не совсем понимаю, что все это означает?

– Вы моя сестра, миссис Брендель?

При этом Питерсон резко повернул голову. Он только что тер глаза и теперь уставился на меня из-под растопыренных пальцев.

– Мне не совсем удобно говорить по телефону, мистер Купер. В Мюнхене есть квартал, называется Швабинг, это традиционный квартал художников. Там живет один человек, некий доктор Герхард Рошлер, мой близкий друг. У него мы и могли бы встретиться. Скажем, так, сегодня днем у меня танцевальный класс… А что, если сегодня вечером? Вас это устраивает, мистер Купер? В девять часов, например? – Она дала мне адрес, я записал его на листе с вензелем гостиницы и хотел уже попрощаться, как вдруг она, опередив меня, спросила: – А как поживает ваш брат? Надеюсь, он чувствует себя хорошо?

– Мы поговорим об этом вечером, миссис Брендель. До встречи. И благодарю вас… даже не знаю, как сказать… за то, что вы отнеслись к моей просьбе со вниманием.

– Почему бы нет, мистер Купер? Ведь вы меня не разыгрываете, правда?

– Нет, я говорю совершенно серьезно.

Она повесила трубку. Я посмотрел на Питерсона. Он ответил мне улыбкой на бледном в неярких солнечных лучах лице.


Улицу обрамляли шаткие стенды и хлипкие столы на козлах. В чистом вечернем воздухе мягко светились парафиновые лампы. Между тополями, темными, как густые тени, были натянуты бельевые веревки, и с них на крючках и деревянных прищепках свисали картины и рисунки. У столов, во флотских бушлатах, в кожаных куртках с бахромой и потертых, линялых джинсах, стояли художники. Бороды их кудрявились поверх воротников, длинные волосы лежали на плечах. Время от времени в студеном воздухе поднимался дымок. Здесь курили марихуану. Толпа казалась упитанной, пышущей здоровьем, художники по большей части выглядели худосочными. Между двумя деревьями был натянут плакат на английском языке: «Основные черты баварцев – безрассудство и эксцентричность».

Немецкий говор в значительной степени перемежался английской речью. Многие женщины – красивые, модно одетые – со спины легко могли сойти за Ли… Лиз Брендель. Проходя мимо, мы слышали, как люди смеялись и отпускали шуточки.

В переулке, куда мы свернули, было полно баров, кафе-мороженых и небольших ночных клубов. Отовсюду сочились звуки джазовой музыки, выливались на улицу людские потоки, а мы шли и шли все дальше в темноту. В воздухе ощущалась сырость, казалось, вот-вот пойдет то ли снег, то ли дождь. Беспокойство мое росло: меня ждала встреча с Ли.

Мы свернули в какой-то переулок, одолели вымощенный булыжником небольшой подъем. Питерсон не отставал от меня. Гомон толпы у нас за спиной стал еле слышен.

Герхард Рошлер занимал половину очень старого двухэтажного дома с гладким фасадом. В одном из окон первого этажа сквозь плотные гардины тускло просвечивал свет. У меня засосало под ложечкой, непреодолимо захотелось повернуться и убежать, исчезнуть.

На стук дверь отворилась.

Рошлер оказался довольно пожилым крупным мужчиной с копной непослушных седых волос, в шерстяной клетчатой рубахе с распахнутым воротом, поношенных брюках, вытянутых на коленях, и войлочных шлепанцах.

– Идемте скорей с холода, – сказал он и провел нас через пронизанную сквозняком темную прихожую в теплую запущенную гостиную. В камине потрескивал огонь. Кресла-качалки – массивные, старинные – были покрыты чехлами. На застекленных полках рядами выстроились книги. Две дряхлые отъевшиеся кошки потянулись, окинули нас безразличным взглядом и вновь улеглись на свои места. Стены в комнате были оклеены цветистыми, в мелкий сложный рисунок, обоями. В воздухе стоял слабый запах шнапса и капустного супа.

– Я Герхард Рошлер, – представился хозяин, приняв у нас пальто и повесив их на стоявшую на полу старинную круглую вешалку. – Вы, должно быть, мистер Купер. – Он широко улыбнулся и пожал мне руку своей сухой, жилистой рукой. – А вы, – обернулся он к Питерсону, – надо думать, мистер Питерсон. Ага, удивлены! – Он хохотнул и, покачивая головой, опустился в громадное кресло-качалку, жестом пригласив нас усаживаться в глубокие кресла. От пылавшего камина воздух в комнате, казалось, раскалился. – Как видите, ваша слава обгоняет вас, мистер Питерсон, воистину так, хотя я обязан хранить свои тайны. А их у меня много… – Рошлер хлопнул ладонью по ручке кресла, улыбнулся, поправил на носу круглые очки, потом внимательно посмотрел на нас, и улыбка исчезла с его лица. Он нацедил нам шнапсу в крошечные граненые бокальчики. Серовато-желтый жирный кот бесшумно вспрыгнул к нему на колени. Вся рубаха Рошлера была в шерсти. Он поднял рюмку: – За ваше долгое путешествие, господа, и пусть оно будет успешным.

Мы выпили. Лицо Рошлера стало серьезным. Он вытер большой, широкий рот тыльной стороной ладони, собирая на лице морщины.

– Мне только что звонила Лиз, мистер Купер, и просила извиниться за нее. Сегодня вечером она не может выйти из дому. Она встретится с вами завтра в Английском парке, я объясню, где это. – Заметив на моем лице разочарование, он почесал кота за ушами и под его довольное урчание добавил: – Думаю, оно и к лучшему, мистер Купер. По крайней мере, сейчас мы можем вполне откровенно побеседовать. Не ожидайте от меня объяснений, почему я это делаю, но я готов довольно много рассказать вам о Лиз Брендель.

В соседней комнате громко тикали часы. Кошачья шерсть лезла в горло. Шнапс по вкусу напоминал дешевую детскую карамель.

– Лиз Брендель – моя сестра?

– Вполне возможно. Если два человека, два брата, приезжают в Мюнхен с интервалом в несколько месяцев и задают один и тот же вопрос… что ж, подобная вероятность возрастает. – Рошлер отпил шнапса. – Скажу прямо: я не знаю, кто такая Лиз Брендель. И более того – сама она тоже не знает этого. Равно как и вы… – заключил он.

– О чем вы говорите? – стремительно врезался в разговор Питерсон.

Рошлер, казалось, разговаривал с котом, поглаживая его по усам:

– Вот уже несколько лет Лиз Брендель переживает своего рода духовный кризис. Она пытается выяснить, кто же она в действительности, в чем заключается смысл ее жизни?.. Вероятно, это и вынудило ее довериться мне. Я, пожалуй, заменил ей отца, которого она не знала.

При упоминании об отце я оживился, а Рошлер тем временем продолжал:

– Но вот невесть откуда к ней заявился ваш брат Сирил с вопросом: в самом ли деле она его сестра? После этого ее проблема приобрела конкретность. Вы понимаете? Теперь она была не одинока в поисках смысла жизни. Появился еще один человек с тем же потрясающим вопросом: кто она такая на самом деле? Была ли она, Лиз фон Шаумберг, тем, кем себя считала… или совершенно другим лицом – американкой, восставшей из мертвых, по имени Ли Купер? – Он снова сделал глоток шнапса. – Вам, мне, как и любому человеку, прекрасно знающему свою родословную, трудно понять смятение Лиз. Ей всегда твердили, что ее родители погибли в автомобильной катастрофе, и это подтверждалось документами, учрежденным для нее фондом, поступившим в ее распоряжение по достижении ею двадцати одного года, и целым сонмом дядюшек, тетушек и добрых друзей. Но вот в Мюнхен приезжает ваш брат, усаживается с ней в этой комнате, сует нам фотографии своей матери, газетный снимок Лиз и спрашивает, возможна ли такая вещь. Он тщательно просмотрел все документы, сохранившиеся после войны, навел справки в Дрездене, что для многих явилось неожиданностью и вызвало изрядный переполох в определенных кругах. В конечном счете он докопался-таки кое до чего, что некоторые здесь предпочитали сохранять в тайне. Он стал для многих проблемой, этот мистер Купер, но, к счастью, вовремя уехал из Мюнхена.

Рошлер взял со стола резную деревянную миску. Лежавший у него на коленях кот приоткрыл один глаз, выясняя, что происходит. Рошлер осторожно поставил миску на кошачий бок, вынул из нее грецкий орех и щипцы-щелкунчики в виде тролля с крючковатым носом и хищной улыбкой, наложил их на орех, раздавил скорлупу и толстым пальцем извлек мякоть.

– Однако я форсирую события, – сказал он. – Мне надо было начать с того дня, как я встретился с Гюнтером Бренделем. Это было еще во время войны… – И, поглаживая кота, Рошлер поведал нам свою печальную историю.

Герхард Рошлер мечтал стать психиатром, психоаналитиком и учился в Вене в то самое время, когда Гитлер аннексировал Австрию. В процессе обучения Рошлеру приходилось сталкиваться со многими евреями, и более того, он даже женился на австрийке, которая на четверть была еврейкой. В год убийства фашистами канцлера Дольфуса у них уже был годовалый сын. Средств на жизнь не хватало, поэтому Рошлер вынужден был бросить учебу и поступить на работу в качестве комментатора по вопросам науки в одну венскую газету. Получив более выгодное предложение, он возвратился в Мюнхен и поселился с семьей в Швабинге, неподалеку от Мюнхенского университета. Этот район издавна был колонией мюнхенской богемы, естественным пристанищем художников и писателей, и к тому же – центром довольно сильных антифашистских настроений.

– Здесь, в Швабинге, все, кто ненавидел и боялся нацистов, сосредоточивались в университете. В основе моей ненависти к нацистам и страха перед ними лежал тот факт, что в жилах моей жены текла еврейская кровь, пусть даже в незначительной степени. Мы не думали, что им известно о ее национальности, однако мысль, что они каким-то образом могут пронюхать об этом, держала нас в постоянном страхе. До нас доходили слухи о Дахау. Мы не знали, правда ли это, но в глубине души верили этим слухам. Тогда-то я и связал себя с так называемой «Белой розой». С тех пор моя жизнь… вся моя жизнь перевернулась.

В годы войны руководителями группы «Белая роза» стали Ганс и Софи Шолль, студенты университета, и профессор Хуберт – преподаватель. Группа была немногочисленной, совсем не опасной для столь жестокого режима, но все же досаждала ему. Члены ее считали непреложным долгом бороться с фашизмом всеми доступными им средствами, а все, что они могли делать, – это заниматься в ограниченных масштабах подпольной пропагандой. Анна, жена Рошлера, окунулась в работу группы со свойственным ей энтузиазмом: писала листовки, рано утром доставляла их по назначению, по ночам под прикрытием темноты выводила мелом на стенах лозунги. Теперь она была связана с группой больше, чем ее муж, старалась и его втянуть в дела организации. Он не возражал, разделяя ее убеждения, хотя по натуре был пассивным. А посему часто, когда Анна уходила на задание, он сидел дома с сыном Генрихом. В то время как она составляла антифашистские листовки, он занимался своим делом – писал статьи.

Рошлер так и не узнал, откуда нацистам стало известно о его участии в делах «Белой розы», но только однажды поздно вечером двое людей в плащах остановили его на улице. Стоя под проливным дождем, они попросили его уделить им несколько минут для разговора. Оказалось, эти двое знают, что его жена на четверть еврейка. А поскольку это так, сказали они, то из этого само собой вытекает, что маленький Генрих Рошлер – тоже еврей. Следовательно, сам он, Герхард Рошлер, повинен в укрывательстве двух евреев. Но они понимают, что такое иногда случается, что любовь способна кого угодно столкнуть на скользкую дорожку…

В основном говорил один из них – высокий, представительный, спокойный, с хорошими манерами и дружелюбной улыбкой. Он сказал Герхарду Рошлеру, что им известно о причастности его и Анны к деятельности «Белой розы», и предложил сотрудничать с ними с целью ликвидации этой «мелкой занозы, этого прыща на заднице фюрера». При этом он доверительно усмехнулся Рошлеру. В противном случае, намекнул он, придется допросить Анну и, конечно, препроводить с матерью и маленького Генриха. Однако… Тут говоривший предложил Герхарду сигарету, дал прикурить и закурил сам, тогда как второй стоял неподвижно, не говоря ни слова… Однако есть выход, не так ли?..

– Все совершилось весьма безболезненно, – сказал Рошлер, погружая пальцы в кошачий мех и поскрипывая креслом. – Во всяком случае, так мне казалось. Я поступал правильно: что значили мои принципы, мое отвращение к Гитлеру и к войне в сравнении с жизнью моей жены и сына? Понятно, я ничего не сказал об этом Анне, но стал активнее участвовать в деятельности группы. Анна мною гордилась. Мой же повышенный интерес был вызван необходимостью получать сведения для передачи моему новому другу в плаще. Он хорошо платил мне за мою информацию, правда, какое-то время я не видел результатов. Группа продолжала действовать, а я периодически встречался с человеком в плаще неподалеку отсюда, в Английском парке, передавая ему разные сведения.

Но вот в ноябре сорок третьего года группа разработала план проведения широкой ночной операции. Я хотел удержать Анну, уговорить остаться дома, но мой новый друг заверил меня, что ей ничего не грозит. Я поверил ему. Анна отправилась вместе со всеми, и подпольщики «Белой розы» семьдесят раз написали краской «Долой Гитлера!» по всей Людвигштрассе. Семьдесят раз! И… может, это удивит вас, господа, но не было произведено ни единого ареста, не было никаких репрессий. Моя Анна вернулась домой живой и невредимой.

Несколько дней спустя Ганс и Софи Шолль были арестованы во время распространения листовок, написанных Анной, а вскоре забрали и профессора Хуберта. Их судили, приговорили к смерти и казнили. Анну даже ни разу не вызвали на допрос. А я получил от человека в плаще приличный куш: что ни говори, а именно благодаря мне они сумели арестовать руководителей группы. После этого я не мог больше поставлять им действительно ценную информацию, но с тех пор оказался… э-э… у них в кулаке. Теперь они могли обернуть против меня еще и мое предательство, что, впрочем, и делали, правда, весьма тонко, без грубого нажима. Порой я просто не мог поверить, что все это происходит именно со мной…

Потом Анна погибла в Мюнхене во время бомбежки – она оказалась случайной жертвой войны, – и мой друг в плаще утешал меня, как мог. Он приходил ко мне на квартиру, иногда мы пили вместе шнапс, и нас теперь связывали весьма своеобразные узы. Для него задание по раскрытию «Белой розы» было лишь интерлюдией – он служил офицером связи, был очень молод, но уже известен и даже любим в верхах. Бывая в Мюнхене, он неизменно заходил ко мне. Благодаря ему Анне были организованы вполне пристойные похороны, хотя сам он с ней никогда не встречался.

Генрих рос здоровым, способным парнем. Сейчас он архитектор, живет в Риме, у него своя семья, мать он почти не помнит. Кстати, мистер Купер, вы с ним одногодки… Что же касается моего друга, мы так и сохранили до сих пор нашу дружбу. Он знает о моей жизни все, а мне не раз случалось оказывать ему услуги в разное время, поскольку я до сих пор имею доступ в определенные круги, куда ему путь закрыт. В конце концов, я служу новой республике, принимал участие в работе ряда европейских комитетов, занимавшихся вопросами научного планирования, сам много писал, а временами выступал в роли дипломата-дилетанта… Видите ли, я один из оставшихся в живых членов «Белой розы» – нас не так-то много, – и, вполне понятно, сейчас я в почете. А он с тех давних наших встреч в Английском парке так и остался моим другом… и я всякий раз выражал ему благодарность за то, что он сделал для меня.

Как бывший подпольщик «Белой розы» я даже был членом комитета, который принял решение установить мемориальную доску на здании университета в память о Гансе и Софи Шолль и профессоре Хуберте, отдавших жизнь в борьбе с фашизмом. Будущие поколения должны знать своих погибших героев, не так ли? Мы увековечили их память. Университет стоит в конце Людвигштрассе, и она делит университетскую площадь надвое. Левая половина теперь называется именем Ганса и Софи Шолль, а правая – именем профессора Хуберта. И это вполне заслуженно. Вы скажете – злая ирония? Да, ирония… но я нахожу, что вся моя жизнь все больше и больше становится иронией. Не далее как на прошлой неделе я пил кофе на этой самой площади вместе со своим другом в плаще – он отправлялся по делам в Лондон и поинтересовался, не надо ли что-нибудь передать Генриху… он в это время находился там, работая над одним проектом, который финансировали итальянцы. Мой старый друг всегда был чутким человеком. Этот мой друг, как вы наверняка уже догадались – Гюнтер Брендель. – Рошлер улыбнулся за линзами очков, которые с одной стороны прикреплялись к дужке клейкой лентой. Он сощурил глаза, протянул Питерсону миску с орехами.

– Какого черта вы все это нам рассказываете? – удивился Питерсон. – Неизвестно откуда узнали, кто я… а теперь выкладываете нам то, что должно быть вашей глубочайшей тайной. Во имя чего?

– На этот вопрос, к сожалению, я не могу вам ответить. Скажу одно: как бы там ни было, я ваш друг. Можете мне доверять. – Он благожелательно улыбнулся.

В дверях кухни появились кошки, облизывая с усов сливки. Рошлер откинулся в старой качалке, щелкнул пальцами, подзывая их к себе. Снова глотнул немного шнапса.

– Появление на сцене Лиз с самого начала заинтересовало меня. Впервые я встретился с ней за ужином у Бренделя в узком кругу, и она показалась мне чрезвычайно пассивной молодой особой. Гюнтер никогда не был женат, хотя ему уже перевалило за сорок. Ей же было лет двадцать пять. Она попала к нему на ужин почти случайно, как мне тогда дали понять… хотя впоследствии я не раз задумывался над этим.

Надо сказать, Гюнтер сильно увлекся ею, и это было удивительно, уверяю вас, поскольку его сексуальная жизнь всегда вызывала у меня некоторое сомнение. Он вдруг принялся горячо ухаживать за Лиз. Что касается ее, то она казалась целомудренной и была совсем неопытной, но скрывала свою неопытность под маской отрешенности, что Гюнтер, похоже, находил особенно привлекательным. Спустя полгода со дня их знакомства состоялась свадьба, которая была весьма знаменательным светским событием здесь, в Мюнхене. Гюнтер был человеком состоятельным, а Лиз – из хорошей семьи, коренной баварской породы. Грандиозная свадьба. Молодожены поселились в большом доме около Нимфенбурга и еще сняли просторную квартиру. Сразу почувствовав себя женой Гюнтера, Лиз стала проявлять подлинный интерес к искусству. Опера, балет, вернисажи, общество кинодеятелей – она неизменно появлялась всюду, спокойная, тихая, замкнутая.

Вероятно, я не принял бы в ней такого участия, если бы она не казалась мне столь подавленной. Гюнтер даже советовался со мной по поводу жены: он всегда помнил, кем я мечтал быть еще там, в Вене. Лиз выглядела несчастной, порой по нескольку дней не выходила из своей комнаты, была молчаливой и оживлялась, лишь когда они принимали гостей. Как-то Гюнтер спросил меня, не секс ли тому причиной – он доверял мне, понимаете, как только может доверять один человек другому, о котором знает все, – и признался мне в их с женой, как он выразился, половой несовместимости. Он спрашивал, не следует ли ей больше общаться с людьми помоложе. Тогда она перестанет вести затворнический образ жизни, не будет чувствовать себя столь одинокой. Я ответил, что он, конечно, понимает: оставить симпатичную молодую женщину в обществе молодых мужчин – в этом есть определенный риск. Он согласился: да, риск есть, он понимает, но это мало беспокоит его. – Рошлер развел руками. – Что было делать? Я не спорил: некоторое разнообразие в ее жизни могло пойти ей на пользу. После этого он совершил, на мой взгляд, невероятную глупость: стал толкать ее в объятия Зигфрида Гауптмана. Я никогда бы не поддержал его, если бы знал, что он имел в виду Зигфрида. По существу, тем самым Брендель вовлекал жену в свои наиболее секретные дела. Просто непостижимо! Однако, видит бог, он сделал это.

Рошлер встал, прошел по вытертому ковру к окну и отдернул занавески, затем повернулся к нам:

– Давайте выйдем, подышим воздухом…

Он шел ровным, быстрым шагом, держась безлюдной стороны улицы. Было прохладно, но дышалось легко. Голос Рошлера четко звучал в ночи.

– Зигфрид Гауптман очень богат, очень красив, к тому же он лидер небольшой, но могущественной группы баварской элиты, сосредоточенной здесь, в Мюнхене. Все они фашисты. Однако никто не знает, насколько обширны их планы. Известно одно: все они молоды и группируются вокруг Зигфрида Гауптмана. И этого человека Гюнтер избрал жене в друзья. – Он покачал головой. – Возможно, с его стороны это был чисто политический ход… направленный, вероятно, на сближение своих политических интересов с интересами Зигфрида. Как-никак Гюнтер в наши дни представляет настоящих нацистов в Германии… и, очевидно, чувствует, что соперничество между старыми и новыми нацистами слишком затянулось. Или, если взглянуть на это с другой, прагматической точки зрения, он хочет успокоить приспешников Зигфрида, усыпить их бдительность. Не исключено, что Гюнтер готовит своим юным друзьям «ночь длинных ножей». Он на все способен. Впрочем, на этот счет у меня лишь общие представления. Деталей я не знаю.

Мы прошли еще немного. Питерсон сопел на холоде. У меня голова шла кругом, от страха и любопытства мысли путались. Рошлер казался абсолютно невозмутимым.

– Это Лиз просила вас рассказать нам об этом?

– Нет, мистер Купер, конечно нет… Известно ли ей о политической деятельности мужа? Или Зигфрида Гауптмана? Я не знаю, кому здесь что известно, – пробормотал он и внезапно остановился посреди улицы, взял нас обоих за руки, крепко сжал их. – Не знаю, – повторил он, – не знаю, что известно и ей. Честно говоря, я думаю, она законченный эгоцентрик. Вряд ли она замечает что-либо, что не касается ее лично. Я даже не вполне уверен, нормальная ли она. – Он взглянул на меня с ледяной улыбкой и потом всю дорогу до дома молчал.


Час спустя мы сидели в одном из кафе Швабинга, глядя друг на друга поверх чашек с крепким кофе. На улице падал снег, кружась в мягком свете парафиновых ламп. У меня вновь заболели глаза. Питерсон меланхолично всматривался в непроглядную ночь, рассеянно подносил к носу бензедриновый ингалятор. Я покачал головой:

– Две группы нацистов… конца этому не видно. Спорят, чья очередь бить. Я просто оглушен, даже не могу вспомнить, о чем он говорил.

– Удивительно не то, что он говорил, а почему он вообще рассказал нам все это, – заметил Питерсон. – Он знал, что вы придете не один, и был уверен, что мы проглотим всю эту сентиментальную дребедень: бедная Анна, дорогой малышка Генрих, печальная заблудшая Лиз, богатый пригожий Зигфрид и дорогой старый друг Гюнтер, единственный здравомыслящий человек из всей этой компании. В одном я уверен – это сумасшедший дом, Купер, воистину сумасшедший дом, потому-то так трудно что-либо понять. Настоящий психодром: Стейнз – чокнутый, Даусон – робот, Лиз – депрессивная маньячка. Повсюду шастают тени нацистов… в конце концов мы натыкаемся на опереточного убийцу вроде Майло Кипнюза, и я вынужден пришибить его в туалете. Вокруг все время кто-то умирает. Но вы живы. Как они ни стараются, никак не могут прижать вас к ногтю. Нелепая ситуация, если только они сами знают, чего хотят.

– Для меня ситуация вполне реальная, – проворчал я. – Я все думаю, что в конце концов они меня прикончат. Я чертовски устал от всего этого… Лишь бы они не добрались до меня, пока я не встречусь с ней завтра. Больше в данный момент мне ничего не надо, а что будет потом, мне все равно…

– Я пытался понять этих деятелей, проникнуть в их планы, уловить, что происходит. Они же, черт их дери, сами ничего не знают. Им плевать, кого укокошили, но работают они, однако, плохо. Это многое объясняет. Они халтурщики, дилетанты. Бог ты мой! – Его сияющее лицо с зажатой в зубах сигарой напоминало рождественский венок. – Рошлер!

– Что Рошлер? Вы не верите ему?

– Верю, не верю – какая разница? Каждый ведет свою игру – и Стейнз, и Брендель. А мы с вами пытаемся подстроиться под них, считая, что идет одна игра. Но тут мы ошибаемся. Их много, и все они разные. Когда я наколол Кипнюза, тогда мы начали свою игру. Когда вы позвонили Лиз, мы уже вели игру…

– В чем же она заключается?

– Ваша – выяснить, сестра она вам или нет… Моя – все остальное…


К утру Мюнхен стал совсем белым. Когда я вышел на улицу, снег, сухой и нежный, ласкал мое лицо, навевая воспоминания о прежних радостях жизни. Конькобежцы с развевающимися шарфами плавно скользили по льду маленького озерка. В Английском парке стояла такая тишина, что казалось, будто все звуки прибило к земле хлопьями снега. Я пришел к месту встречи заблаговременно и теперь наблюдал за фигурками, скользившими со сложенными за спиной руками, мысленно стараясь следовать совету Питерсона играть роль наивного американца, который разыскивает пропавшую сестру. Притворялся, будто не знаю, что Сирил, Пола, Долдорф, Кемпбелл и Кипнюз убиты. Но у меня все получалось так, как получается у зрячего человека, когда он пытается выдать себя за слепого.

Безмятежность парка благотворно действовала на мои взвинченные нервы, успокаивала. Если бы только я мог, ни о чем не думая, брести в этой кружащей белизне через маленький арочный мостик и дальше, в никуда, в пустоту… Тогда я, не колеблясь, с тихим вздохом удалился бы без всякого сожаления. Позже, вспоминая о прошлом, я понял, что в те минуты находился на грани безумия: тихо, холодно, я один, никто не пытается меня убить, мир лежит передо мной белый-белый, точно абстрактная картина – необъятный холст, на который я могу ступить и вроде бы со стороны наблюдать, как медленно растворяюсь, раздваиваюсь, присутствуя в двух местах одновременно. Я чувствовал себя так же, как герой какого-то фильма, который я в детстве смотрел в маленьком кинотеатре в Куперс-Фолсе. Он сидел за стойкой бара на пароходе, плывущем по бесконечному морю, и пил. Ему было горько, он страшно устал и не ведал, что был уже мертв, как и все на этом пароходе. Герои фильма – мужчина и женщина – догадались об этом и стали допытываться у стюарда, куда они плывут. «Вы плывете на небеса, – ответил он, – и, наверное, в ад, так что в конечном счете безразлично, куда именно».

Вот об этом и думал я в ту минуту, когда увидел Ли, остановившуюся на горбатом мостике, различил сквозь пелену снега ее расплывчатый силуэт. Она наблюдала за мной, потом спустилась по мостику, обогнула плавный изгиб озерка и неторопливо направилась ко мне, а я не мог сделать ни шагу навстречу ей.

Снежинки запутались у нее в волосах; руки она глубоко засунула в карманы кожаного пальто. На ней были темно-коричневые вельветовые брюки. Разделявшее нас расстояние быстро сокращалось, и вот она остановилась передо мной со спокойной улыбкой на лице, с открытым взглядом серых глаз, и вот опять… точь-в-точь как моя мать на портрете, написанном отцом: она смотрела на меня и одновременно мимо меня, и ничто не могло захватить ее внимания целиком.

Голос Лиз прозвучал деловито, слегка отрывисто, она говорила с чистым английским акцентом:

– Я наблюдала за вами, раздумывала, как поступить… Я боялась этой встречи. – Она развернула меня, продела свою руку под мою и сунула ее обратно в карман, прижавшись ко мне плечом. Мы направились назад по дорожке вдоль озера. – Я Лиз Брендель… во всяком случае, пока вы не докажете, что я кто-то другая. – Она высунула кончик языка, поймала снежинку. Я поглядел на нее. Она не улыбалась.

– Ничего я не могу доказать, – сказал я. – У меня нет фактов. Никаких. Только интуиция, надежда, любопытство… Но доказательств, увы, нет.

– Как и у вашего брата.

– Вы похожи на нашу мать.

Какой-то мужчина в красной куртке неожиданно шлепнулся на лед и, вскочив, быстро огляделся, не видел ли кто его неловкого падения.

– Да, он говорил мне это и многое другое. Рассказывал о вашей маленькой сестре, о бомбежке, о том, что тело ее так и не нашли. – Она пнула носком крошечный сугроб, потянула меня за руку. Напряжение постепенно спадало. – Я и сама очень хочу знать, кто я такая. И пытаюсь даже несколько бравировать этим. Пробовала делать это и с вашим братом, но он сразу осадил меня… Полагаю, вы такой же, как он, не так ли? – Она пошла дальше. – О чем вы думали, когда ждали меня? Вы думали в это время обо мне?

– Нет, я вспоминал фильм, который мы с Сирилом смотрели в детстве… Фантастика. Группа людей на корабле, которые плывут, не догадываясь, что они уже мертвы.

Мы шли с ней рука об руку, а снег все падал и падал.

– В конце фильма герои все же возвращаются в мир живых.

– Фокус не из легких, – хмуро заметила она, глядя вперед.

– Любовь побеждает все.

– Я очень сомневаюсь в этом.

– Тогда вам надо почаще ходить в кино.

Мы вышли на тропинку, ведущую из парка, пересекли улицу, утопая по щиколотку в снегу, спустились по узким заснеженным ступенькам в маленькую кофейню, где пахло свежевыпеченными сдобными булочками, теплой фруктовой начинкой и крепким кофе. Нас радушно встретила дородная женщина с седыми косичками и красным носом. По-видимому, Лиз была здесь частым гостем.

Я помог ей снять плотно облегавшее ее фигуру кожаное пальто. Оно скрипнуло у меня в руках. Лиз заняла столик у окна, выходившего в крошечный палисадник, который упирался в шестифутовую кирпичную стену над дорогой. За стеклом кружились пушистые снежинки. В камине плясали языки пламени. Сверху доносились звуки пианино.

– Вам нравится эта музыка? – спросила она.

Я кивнул.

– Это сын хозяйки. Он слепой, играет в джаз-клубе, где я иногда бываю.

– С Зигфридом?

Лицо ее вспыхнуло.

– Да, с Зигфридом.

Она вынула сигарету из помятой пачки, чиркнула спичкой. Облокотилась на стол, ссутулила прямые плечи. Плотно облегавший их вязанный продольными полосами свитер делал ее ужасно худой, почти безгрудой, по-мальчишески угловатой. Простоту ее одежды подчеркивало отсутствие драгоценностей. На лице выделялись большие серые глаза, высокие, резко очерченные скулы, широкий рот. Холодный свет, льющийся из заснеженного палисадника, придавал ее лицу удивительную бледность.

– Есть ли смысл интересоваться моей светской жизнью? Я прекрасно отношусь к мужу, а Зигфрид один из моих близких друзей. Доктор Рошлер – вроде бы как отец. Я веду очень тихий, замкнутый образ жизни. Преподаю в балетной школе, консультирую матерей своих воспитанниц, много читаю, стараюсь сохранить свой английский на пристойном уровне, пробую понять, почему мне больше ничего не дано в жизни. Интересуюсь, как живут другие люди, что составляет смысл их жизни, что движет ими изо дня в день… – Она строго поглядела на меня. – Боюсь, я не очень интересный человек, мистер Купер. Даже не особо сексуальна… Но я живая. Пожалуй, я могла бы стать интересной, если бы знала какой-то секрет. А такой секрет, я убеждена, есть… – Она говорила холодно, без малейшего намека на улыбку. – Так что теперь вы видите, что я собой представляю. Неврастеничка, не бог весть какая счастливая, пропитана буржуазной моралью, к тому же мне уже за тридцать.

От штруделя исходил аромат теплого изюма, яблок и корицы, карамель таяла, растекаясь по поверхности кекса.

Лиз налила нам кофе, добавила в него, не спросив меня, сахар и сливки – то и другое в изрядных количествах, – отломила большой кусок булочки, намазала его маслом и принялась жевать, оставляя мелкие крошки на слегка выступающей нижней губе.

– Вкусно, – сказала она, облизывая кончик пальца. – Большинство немок со временем приобретают пышные зады и пухлые руки от такой вот пищи. – Она откусила очередной кусок. – Я стараюсь избегать подобных соблазнов, но это не так-то легко. – Она отхлебнула кофе, и на ее верхней губе остались едва заметные усики от взбитых сливок.

Слепой юноша заиграл «Ты, ночь и музыка». Порыв ветра швырнул в окно пригоршню снега.

– Расскажите мне о брате, – попросил я. – Как он вел себя…

Она посмотрела на меня пустым взглядом:

– Ну, вы же знаете его. Приехал ко мне и без обиняков сразу выложил свою историю, заметил мое волнение и начал донимать меня вопросами. Он навел справки в Мюнхене, поднял на ноги многих людей – газетчиков и служащих городского архива. Это настолько обеспокоило Гюнтера, что он постарался поскорее выпроводить вашего брата из города. А мне он понравился… У него такие симпатичные веснушки. Мы с ним одинаково воспринимали смешное. Как-то он заметил, что самое смешное – это то, что стоит на грани трагического. – Она пожевала булочку, с минуту глядела в окно, словно что-то припоминая. – Мне понравилась эта его мысль. Он сказал еще, что, где бы я ни появилась на свет, моя душа все равно обитает в Шварцвальде. Мне он показался довольно поэтичным.

В палисадничке свистел ветер. Пианист заиграл «Дым ест твои глаза».

– Мой брат упоминал о причастности вашего мужа к политике?

Она усмехнулась, почти хихикнула:

– Вы имеете в виду его нацистскую деятельность? Опять Рошлер, не так ли? Пожалуй, именно это и показалось нам, я хочу сказать, Сирилу и мне, особенно забавным… Понимаете ли, здесь тот же принцип: от смешного до трагического один шаг. Я знаю кое-кого из друзей мужа, знаю о кое-каких его делах, но их нельзя воспринимать всерьез, вы не считаете?

– Но мой брат проявил определенный интерес?

– Да, он упоминал об этом. Но, послушайте, его интересовала я, а не мой муж. Не нацисты. В его интересе ко мне не было никаких намеков на политику.

– Он встречался с вашим мужем?

– Да, у него в конторе.

– И что же?

– Муж пришел домой раздраженный, раздосадованный. Хотел, чтобы ваш брат оставил нас в покое.

– Он угрожал брату?

– Мой муж никогда никому не угрожает, мистер Купер.

– Послушайте, – сказал я, твердо решив высказаться до конца. – Поймите, я просто вне себя… Да перестаньте же жевать на минуту, в конце-то концов, и выслушайте меня! Я приехал сюда не для того, чтобы кому-то причинить неприятности, поверьте мне, прошу вас. Да, я возбужден, но у меня есть на то чертовски уважительная причина.

Мои слова наконец заинтересовали ее – рука с булочкой застыла в воздухе.

– Вот как? Что же это за причина, мистер Купер?

– После отъезда из Мюнхена мой брат уже не думал, что все эти нацистские штучки – забава. Он считал их достаточно серьезными, чтобы отправиться даже в далекий Буэнос-Айрес. И все это время он возил с собой вашу фотографию. – Она неотрывно смотрела мне прямо в глаза. – Мне так и не довелось поговорить с ним ни о вас, ни о чем-либо другом.

– Почему так?

– Потому что сразу по возвращении домой его убили, Лиз… и я думаю, этого не случилось бы, не разыщи он вас. Мне кажется, именно вы – причина смерти моего брата. – Я смотрел на нее в упор.

Она опустила глаза:

– Вы очень жестокий человек, мистер Купер.

– Не такой жестокий, как тот, кто убил моего брата.

Она с усилием сглотнула, шмыгнула носом:

– Откуда мне было знать…

– Именно об этом я и хочу вас спросить. Вы знали? Кто-нибудь здесь знает? Вот что я вам скажу: я уверен, либо ваш муж… либо этот белокурый херувимчик Зигфрид…

– Вы знакомы с Зигфридом? – Она тут же прикусила язык, точно ловя неосторожно сказанное слово.

– Видел его в Лондоне. Я следил за вами… вернее, наблюдал…

– Право, вы просто смешны!

– Смешон?! Мой брат убит. Кроме него погибло еще несколько человек, а вы говорите – смешон! Я устал. Невероятно зол… Испуган… У меня даже голос дрожит.

Она протянула руку и прижала мою ладонь к скатерти.

– И рука тоже дрожит, мистер Купер. – От усилия на ее руке вздулись вены. Она уперлась грудью в край стола, на щеке ее дергалась мышца. – Вам нехорошо?

– Вот что, хотите разговаривать – давайте говорить, не хотите – не надо. В конце концов, вы мне ничем не обязаны. До вас доходит это? Вы хоть понимаете, что тут творится?

– Нет, не понимаю, – ответила она едва слышно, освобождая мою руку. – Но я постараюсь вам помочь.

– Тогда расскажите мне всю правду о том, что произошло с моим братом.

– Собственно, ничего не было, – тихо сказала она, но начала рассказывать…


Расстались мы у пагоды в Английском саду, и я долго стоял, глядя, как она растворяется в снежной дымке, словно призрак, потом повернулся и пошел назад вокруг озера.

Она сказала, что сообщила мне все, что ей известно. Мне хотелось верить Лиз, но мешала неопределенность, какая-то неясность наших взаимоотношений. Более того, мои личные впечатления усугубляли эту неясность. Меня привлекало в ней все: ее мысли, любовь к сдобным булочкам, незащищенность, холодные серые глаза, а также та легкая беззаботность, с какой она, похоже, относилась к своей невольной роли в этой столь необычной ситуации. Прежде всего она думала только о себе, и все же, даже зная это, я готов был принести себя в жертву ради нее.

История, которую она рассказала мне с характерной для нее серьезностью и прямотой, сводилась к следующему.

Приезд Сирила и его решительные действия были неожиданными для Бренделя, а настойчивые поиски Сирила вызвали у него сильное раздражение. Она призналась мне, что никогда прежде не видела мужа таким расстроенным и обеспокоенным. Сирил быстро разгадал характер отношений между Лиз и Зигфридом Гауптманом, о чем и спросил ее напрямик, но при этом главный упор он делал на политические разногласия между обоими мужчинами, считая, что старые нацисты стремились сохранить власть и одновременно заручиться поддержкой молодых. Она утверждала, что их надуманная фракционная борьба не представляла для нее никакого интереса, как и для любого человека, у кого есть хоть крупица здравого смысла. Однако Сирил упрямо твердил, что она и понятия не имеет об истинном размахе их деятельности.

Брендель прямо дал ей понять, что она ни под каким видом не должна больше встречаться с Сирилом. Она инстинктивно почувствовала, что Сирилу грозит опасность, и приняла меры.

С некоторым риском для себя она назначила ему встречу у пагоды в Английском парке. Естественно, при сложившейся ситуации ей пришлось обратиться за помощью к Рошлеру, и было решено, что Сирил должен немедленно уехать, пока до него не добрались. Лиз утверждала, что действовала интуитивно, поскольку она и мысли не допускала, что ее муж способен на насилие.

Ей пришлось положиться на Рошлера, которого она в большей степени считала другом, чем мужа. Это был риск, но иного выхода не было. Сирил провел две ночи в доме Рошлера, а на третью выехал на машине, перевалил через Альпы, и больше она его не видела. Как только он скрылся с горизонта, ни ее муж, ни Зигфрид ни разу не упомянули о нем.

Рассказав мне все это, Лиз помолчала с растерянным видом, а потом заключила:

– Словом, говорю вам искренне, я не одобряю политических увлечений мужа. И меня отнюдь не привлекает игра Зигфрида в нациста… Но какое это имеет значение? Почему это так важно? Кому какое дело? И какая разница моему мужу, кем я окажусь на самом деле. Ведь он любит меня! Неужели вы этого не понимаете? Неужели никто не может понять этого? Он женился на мне, а не на моей фамилии в брачном свидетельстве…

В том, что она говорила, конечно, был смысл.

– Однако, – сказал я, – представьте, что сомнения насчет вашего истинного происхождения все-таки существуют. Предположим, что вы Лиз фон Шаумберг. Если это так, то вашему мужу нечего было беспокоиться, когда Сирил начал расследование. Оно не должно было волновать Бренделя. Что же тогда заставило его пойти на крайние меры… такие меры, что вы сами сочли необходимым подыскать моему брату убежище? А если им есть что скрывать? Если они не хотели, чтобы Сирил узнал это? С чего они вдруг так переполошились? Вывод напрашивается один: Сирил был прав. Не в отношении нацистских дел – насколько я понимаю, существование нацистов можно с успехом отрицать: никто в Германии сейчас и слышать не желает ни о чем подобном, – а в отношении вас. Именно ваше происхождение почему-то вызывает у них страх.

Она медленно покачала головой, но не в знак несогласия, а как будто в изумлении. Машинально постукивая ложечкой о чашку, помешала кофе.

– Что вы скажете, Лиз? – нажимал я. – По какой иной причине ваше происхождение могло так беспокоить их? И почему Сирил, вернувшись в родной дом, встретил там свою смерть именно после того, как он нашел вас? – Кто мог бы мне объяснить, почему один из тех, кто покушался на меня на дороге, вдруг объявился в Глазго, потом в Лондоне, следя за мной, и кончил жизнь в туалете? У меня имелось чертовски много доказательств причастности Бренделя ко всей этой заварухе… но как было объяснить это ей? К тому же все эти факты вовсе не служили доказательством того, что Лиз на самом деле Ли… Вот только Сирил был уверен, что она Ли.

– Не знаю, – произнесла она. – Вы меня совсем запутали, вы так уверены во всем. Я верила мужу… а, собственно, на каком основании я должна была ему не верить? Теперь же… я не знаю. – Она снова вынула сигареты, закурила.

– Политика, фашистское движение, – настойчиво продолжал я. При каждом моем слове она, казалось, вздрагивала, сжималась. – Чем они по-настоящему дорожат? Вами? Вы уверены, что это так?

Она слегка пожала плечами.

Я помолчал, как школьник на диспуте, отстаивающий свою точку зрения, и уверенно заключил:

– Они дорожат своей политической деятельностью независимо от того, считаете вы ее шуткой или воспринимаете всерьез! Для них она не шутка. Нам точно известно, что ваш муж – нацист, махровый нацист, действующий под личиной благопристойного члена общества. Именно это движение с его конспирацией он ставит превыше всего.

Обращаясь к этой подавленной, притихшей женщине, я на мгновение мысленно перенесся в прошлое, вспомнил сделанные Стейнзом фотографии Бренделя, снятые на протяжении многих лет, вспомнил нападение на крепость Стейнза людей, явно связанных с Бренделем. Вот они, доказательства. Неопровержимые доказательства. И все нити тянутся в недавнее прошлое, к завьюженному шоссе в Висконсине, и сплетаются в узел в холодном, заснеженном, пронизанном леденящими ветрами Мюнхене.

– И Зигфрид – тоже нацист, но нацист другого поколения. Таким образом, главный вопрос сейчас в следующем: как и почему вы представляете для них угрозу с политической точки зрения? Какая им разница, Лиз вы или же Ли?

Задавая ей множество вопросов, я надеялся, что важность их дойдет до нее. Сейчас я делал только так, как велел мне Питерсон: проявлял агрессивность, форсировал события.

– Я полагаю, мне следует встретиться с вашим мужем.

Тут Лиз проявила инициативу и этим облегчила мою задачу. Но не слишком ли?.. Впрочем, эта мысль появилась у меня позже. Она свалилась на меня как снег на голову уже после того, как Лиз ушла.

– Завтра вечером у нас прием. Почему бы вам не прийти?

– Я не один, со мной приятель.

– Рошлер говорил мне. Приходите вместе.

– Брендель будет знать об этом?

– Вы так хотите?

– Нет. Я думаю, лучше сделать ему сюрприз.

– Как вас представить?

– Джон Купер, брат Сирила Купера. Любопытно будет взглянуть на его лицо.

– Я крайне пассивна, мистер Купер, почти во всех отношениях. Что касается меня, я считаю: пусть будет что будет, и если в квартире начнется стрельба, что ж, это внесет в нашу жизнь некоторое разнообразие. – Лицо ее оставалось спокойным, безучастным, и в какой-то миг мне подумалось, как, должно быть, трудно иметь с ней дело…

– Хорошо, – сказал я, – мы придем.

На этом наш разговор закончился, и мы вышли. Привычным жестом она продела свою руку через мою. Перед тем как расстаться, она остановилась и, приблизив припорошенное снегом лицо, поцеловала меня, предоставив мне на обратном пути через парк разгадывать смысл ее поступков. Меня поразило, что глаза ее горели лихорадочным блеском, хотя внешне она казалась спокойной.

Я постарался передать Питерсону не только содержание нашего разговора, но и свою оценку Лиз Брендель. Пересказать нашу беседу не представляло большого труда, а вот что касалось остального, то тут дело обстояло несколько хуже. Я рассказывал, а Питерсон сидел насупившись и смотрел на меня то с тревогой, то с изумлением.

– Вы описываете не свою сестру, Купер, во всяком случае, мне так кажется. – Он нахмурился. – Вы говорите об этой женщине совсем не как ее брат.

– Знаю, – согласился я.

– На мой взгляд, она просто чудище. Бр-р-р! – Он заулыбался, расстегнул жилет. – Прием, значит. Ловкий ход… не с вашей, с ее стороны. Слава богу, что вы хоть не отклонили приглашение. – Он расстегнул «молнию», снял брюки, открыв волосатые ноги с мощными, как у футболиста, мышцами. Он походил на туго сжатую пружину. Складывая брюки, взглянул на меня и осклабился, обнажив на мгновение зубы.

Мне пришло в голову, что, по всей вероятности, напряжение или возбуждение, вызванное нашими приключениями, явно заносило Питерсона куда-то не туда. Он стал вести себя как маниакальный убийца.

– Идемте со мной, – сказал он, поворачиваясь ко мне волосатой спиной.

Я последовал за ним в ванную комнату. Вода наливалась в ванну, почти доверху наполненную мыльной пеной. Он переступил через край, постоял среди пузырей, потом начал медленно погружаться, пока на поверхности не осталась одна голова, которая словно плыла на облаке пены.

– Теперь садитесь, и я расскажу вам историю о вашей бедной Лиз.

В ванной было жарко. На зеркале оседал пар, я весь вспотел. Сев на крышку унитаза, я приготовился слушать. Он улыбался, оскалив зубы, как голодная акула.

Прежде чем начать свое повествование, он попросил меня раскурить для него сигару, взял ее мыльной рукой. С ума сойти, ну прямо Эдуард Робинсон[10] в кинокартине «Ки Ларго». Мы и без того все больше увязали в каком-то нереальном мире, а тут еще Питерсон с дымящейся сигарой в зубах нежился в пенной ванне. Я схватил полотенце, вытер лицо.

– Ваша Лиз Брендель далеко не так невинна. Она – своего рода проблема и для мужа, и для прочей степенной публики из консервативного мюнхенского высшего общества. Более того, в определенных кругах на нее смотрят как на даму с несколько скандальной репутацией… в кругах, которые, в сущности, очень важны для герра Бренделя. Я имею в виду его старых друзей, аристократию, многочисленных родственников. Они весьма отрицательно относятся к этой молодой особе с сомнительным прошлым. Да-да, Купер, они тоже не очень четко знают, кто она такая. Невесть откуда ее сплавили Бренделю как девицу фон Шаумберг, которая на двадцать с лишним лет моложе его. Черт подери, многие считали, что он уже вообще никогда не женится. И вдруг – бац! – появляется Лиз, он сражен наповал, будто все заранее предопределено судьбой… Подайте-ка щетку для спины, Купер.

Закинув руку через плечо, он тем не менее продолжал говорить, и пепел с сигары сыпался на пену.

– А ваша Лиз палец о палец не ударила, чтобы привлечь всех их на свою сторону. Ходила задрав нос, нисколько не интересуясь светскими событиями. Различные общества, собрания, которые она должна была посещать, вызывали у нее скуку, она полностью отвергала всякие условности, стала обучать детишек балету, шататься по Мюнхену в джинсах, ни дать ни взять возомнившая о себе восходящая кинозвезда… Все это шокировало тех, в чьих жилах течет голубая кровь… Губку, Купер, – потребовал он, отдавая мне щетку с деревянной ручкой.

Я бросил ему губку. Она упала в пену, и поднятые ею мыльные пузырьки осели на его сигару.

– Впрочем, со временем люди привыкли бы к вывертам фрау Брендель. И уже даже начали привыкать, но тут она завела шашни с Зигфридом Гауптманом. Эта пошлая связь, да еще на глазах у почтенной публики, убедила всех, что их первое впечатление о ней было верным. Более того, по общему мнению, эта распущенная фрау сгубила Гюнтера Бренделя, превратила его в посмешище в глазах одних и в явно разложившегося типа в глазах других. В лице Гауптмана она нашла себе идеального партнера – богатый, порочный, гоняется, высунув язык, за знаменитостями обоего пола, завсегдатай модных курортов, растлитель малолетних, наркоман, ночной грабитель, насильник и так далее и тому подобное.

– Ну а то, что он нацист?

– Ну вы даете! – махнул он рукой. – Всем на это наплевать. Половина, а то и больше людей считают, что Гитлеру просто не повезло. Но в основном это их мало волнует. А раз мало волнует, значит, они толком ничего не знают. Ну есть какие-то нацисты, ну отираются по темным углам, но это либо безвредные маразматики, либо извращенцы вроде Зигфрида. Я не утверждаю, что это мнение верное, а просто сообщаю вам их мысли. – Он стал весело плескаться в ванне.

– Как вы докопались до всего этого, черт побери?

– Сыщики, Купер. Одни сыщики хорошо знают других. Старые профессиональные связи. Сантехники, куда бы они ни поехали, сплетничают с другими сантехниками. Страховые агенты откровенничают со своими собратьями. Так и сыщики всегда готовы поделиться информацией с другими сыщиками, если у вас есть правильный подход… а у меня он всегда есть.

Я наблюдал, как он намыливает под мышками.

– Скажите, Питерсон, а от такого пара у вас не вылезут волосы из парика? Нет, серьезно, клей не растворится?

– Нет, Купер, клей не растворится… Да что с вами, черт подери? Вы что, свихнулись?

– Просто любопытно, вот и все.

Он надулся, с минуту намыливался молча, потом продолжал:

– Одним словом, когда она спуталась с Зигфридом, все решили, что супружеству конец. Но как бы не так! Брендель, похоже, ничуть не встревожился. Вскоре они даже стали появляться на людях втроем, дав обществу основание предполагать худшее… то есть что Зигфрид нужен им обоим. – Он скосил глаза, чтобы посмотреть на меня.

– Ну и?.. Это так?

– Никто наверняка не знает. Да и откуда? Впрочем, как бы там ни было, все это слухи, верно? В конце концов, кому какое дело, кто с кем крутит? Все эти потаскухи, осатаневшие извращенцы… Мы с вами не сексологи, верно ведь? Мы Питерсон и Купер, и нам плевать на все эти слухи и сплетни. Мы идем по следу расы господ…

– И вот тут-то мои коллеги, – продолжал он, – когда я выставил столько шнапса, что его хватило бы, чтобы свалить с ног полк гусар, начали выкладывать мне все, что им известно. Рошлер прав, Зигфрид – главарь сильной неонацистской группировки, так сказать, новоиспеченных фашистов, не связанных узами с прошлым. Никто по-настоящему не знает, насколько это серьезно, однако в их распоряжении куча денег, и их ряды пополняются восторженными юнцами. Похоже на то, что Брендель весьма расчетливо спихнул на Зигфрида жену, от которой имел одни неприятности, чтобы одновременно использовать ее для наведения моста между старой фашистской гвардией и неонацистскими горлопанами. Лиз Брендель стала символом единения старого фашизма и нового. Не так уж это нелепо, как может показаться на первый взгляд. Те ребята, что сообщили мне это, не эльфы из Шварцвальда, они – полицейские, и вполне здравомыслящие… Полотенце, Купер, и отойдите немного, я выхожу. – Он с шумом вылез из ванны и, оставляя мокрые следы, направился в спальню.

– Известно ли им, кто она? – спросил я.

– Нет. Собственно, этим никто не интересовался, пока не появился ваш брат. Он-то и посеял у них сомнения. – Питерсон обернул вокруг талии полотенце и повалился на кровать. Закурил очередную сигару. – Да садитесь же, ради бога, не маячьте перед глазами! – И продолжал: – Я снова звонил в Куперс-Фолс доктору Брэдли. Он сказал, что Бреннеру с каждым днем становится все лучше, говорит пока мало, но, по-видимому, выкарабкается. Агенты ФБР продолжают шнырять по городу, но, понятно, обнаружить ни черта не могут. – Питерсон откинулся на подушку. – Знали бы они, что рассказал нам Стейнз… можете себе представить? У них глаза бы вылезли на лоб. А если бы они еще имели представление о том, что мой дружок из Колумбийского университета знает, что находилось в том ящике, то у них мозги съехали бы набекрень, Купер. Набекрень! – Он вздохнул с видом праведника. – Вы когда-нибудь задумывались над тем, что нам делать со всем этим? По-вашему, нам кто-нибудь поверит?

– Сейчас вопрос не в этом. Останемся ли мы вообще живы, чтобы рассказать обо всем кому-то?

– Я также позвонил в Буэнос-Айрес, разговаривал с Рокой. Мучается гриппом, бедняга, я даже чуть не прослезился от жалости. Он до сих пор не знает, куда запропастились Котман, Сент-Джон и пилот, а также и сам самолет. Похоже, ему уже на все начхать, а может, просто сказывается простуда. И наконец, я связался с Айвором Стейнзом. Надеялся выведать, кого он послал по душу Бренделя, хотя питал слабую надежду на то, что он скажет. Но мне никто не ответил, никого дома не оказалось. Впрочем, сдается мне, Бренделя нам все равно не спасти, если только мы его прежде не похитим. Кто-то уже приготовил для него пулю.

Он встал с постели, вышел в другую комнату и вскоре вернулся с бутылкой коньяка.

– Так что, мой юный друг, у вас более серьезные основания для беспокойства, чем забота о моем парике. – Он налил коньяк в фужер и передал его мне, потом наполнил свой. – Если Дик Мертвый Глаз[11] пристрелит старину Бренделя до завтрашнего вечера, мы с вами лишимся возможности побывать на вечеринке, куда нас пригласили.


Питерсон взял напрокат «мерседес», и мы медленно поехали по заснеженным улицам, с каждой минутой все удаляясь от центра Мюнхена. Снегопад не прекращался, на обочине уже навалило целые сугробы. Ночь была удивительно безмолвной, точно огромная рука в перчатке приглушила все звуки. Мы были во фраках, тоже взятых напрокат. Питерсон прихватил с собой револьвер. Ехали молча. Питерсон только один раз открыл рот и то только для того, чтобы выругаться по поводу костюма, который жал ему под мышками.

Снег мело через капот, ветер колотился о машину, все было белым-бело, и казалось, что за обочиной мир кончался. Это здорово напоминало мне ту ночь во время бурана, когда я повстречался с долговязым и Майло Кипнюзом.

Питерсон полез во внутренний карман. Я ожидал увидеть револьвер, но он вынул круглый плоский леденец на белой палочке и принялся сосать его. Я с удивлением посмотрел на него.

– Когда я был мальчишкой, – начал он, не вынимая леденец изо рта и напряженно глядя вперед, – я всегда перед сном молился, чтобы Всевышний прибрал мою душу на небеса, если мне не суждено дожить до утра. Потом я стал старше, несколько раз выполнял ночью опасные задания, зная, что, вполне возможно, больше не вернусь, и уже не рассчитывал на то, что Бог приберет мою душу в рай. И вот, собираясь на одно такое задание, я стал думать о самых простых житейских удовольствиях. Я вспомнил вдруг, как однажды отец повел меня на стадион «Ригли-филдз», когда играла бейсбольная команда «Чикаго-кабз». Мне тогда было лет восемь-девять. Моими кумирами были Большой Билл Николсон и Фил Каваретта. И вот мы отправились на матч, и… это поразит вас, Купер, но я даже не помню, кто победил. Мне запомнились всего две вещи: необычайная подача Николсона, в результате чего его команда выиграла очко, и то, что мой отец купил мне вот такой же круглый леденец на палочке. Он был с виноградной эссенцией, и мне показалось, что ничего вкуснее этого леденца я не пробовал… И я подумал тогда, что, если в эту ночь не вернусь, я так никогда их больше и не попробую. С тех пор, уходя на опасное дело, я всегда имею при себе целый запас леденцов и в подходящие моменты достаю их и наслаждаюсь виноградным привкусом. Действует успокаивающе, очень успокаивающе.

Он говорил и говорил, а я хотел, чтобы поскорее все кончилось. Молил Бога, чтобы он прибрал мою душу. Леденца у меня не было…


Квадратный дом стоял довольно далеко от дороги. Круглая лужайка перед ним, посреди которой высилась статуя, была посыпана гравием. Полная луна на минуту выглянула из-за облаков, осветила окрестности холодным голубовато-серебристым светом и вновь скрылась, оставив нас во власти метели.

Двое служителей в униформах помогли нам выйти из машины, вручили Питерсону парковочный жетон, отогнали наш «мерседес» в ряды прочих машин, которые выстроились, точно танки в ожидании приказа на наступление. Питерсон повлек меня за собой.

– Смелей, Купер, это всего лишь званый вечер. Давайте веселиться. – Он пытался отвлечь меня от все усиливавшегося чувства страха. Мы вошли в вестибюль, слуги бросились стягивать с нас пальто, в доме стоял гомон, взад и вперед сновали люди, повсюду звучала немецкая речь.

Я ничего не соображал, мне казалось, что я куда-то плыву, словно больной, привязанный ремнями к носилкам, которого в полубессознательном состоянии везут в операционную. Питерсон хохотнул, и я обернулся к нему, чувствуя, что бледнею.

– Что они сделают с нами, Купер? Убьют? – Он стрельнул в меня короткой усмешкой из-под усов. – Ну и ладно! Все когда-нибудь умирают… Лучше познакомьте меня с вашей сестрой, Купер. Потом возьмем этих сволочей в оборот…

Лица вокруг были чужими, но казалось, все знали нас. Мужчины были либо во фраках, либо в военных мундирах, большинство женщин – в длинных вечерних платьях с оголенными плечами. Сверкали бриллианты, отражая свет канделябров.

Мы стояли возле растущих в кадках папоротников и пальм. В дальнем конце зала играл струнный квартет: было видно, как над головами толпы взлетали смычки, сквозь неразборчивый говор, смех и приветственные восклицания слышалась музыка. Питерсон схватил с проносимого мимо серебряного подноса два бокала с шампанским, протянул один из них мне:

– Хочу леденец.

С застывшей улыбкой на губах я обернулся и увидел чудовищно бледную женщину. Ее коротко подстриженные черные волосы спадали с затылка на шею, как перья ворона. Платье было тоже черное, веки сильно подведены, отчего лицо казалось мертвенно-бледным. Из-за круглых очков в стальной оправе смотрели прозрачно-серые глаза. Возле правого глаза отчетливо виднелась небольшая продольная царапина. Совершенно чуждая этому обществу, женщина приближалась к нам, глядя куда-то в сторону. Я потянул Питерсона за рукав.

– Что такое?..

Это оказался вовсе не Питерсон, а высокий незнакомый мужчина в форме американского генерала, который уставился на меня поверх очков с полусферами.

– О-о… – протянул я. – Простите, я ошибся, вы – не мой друг.

– Очень жаль слышать это, сынок, – медленно растягивая слова, сказал он.

Крупная седовласая женщина с руками, висевшими точно спагетти, заскрежетала зубами.

– Вам нехорошо, юноша? – спросил мужчина.

– Он, по-видимому, пьян, – ответила «спагетти».

– Пойдите глотните свежего воздуха, молодой человек, – посоветовал генерал, покидая меня.

Я отвернулся, кончик листа папоротника попал мне в глаз, и тут я услышал, как кто-то окликнул меня:

– Мистер Купер, добрый вечер. Зачем так кричать?

Это оказалась та самая черноволосая женщина в очках, которые не только не скрывали синяк под ее глазом, а, наоборот, привлекали к нему внимание.

– Извините, я и не собирался кричать, но генерал, понимаете…

Она смотрела поверх моего плеча куда-то в зал. Подняла руку, точно собираясь меня ударить. Я отшатнулся, а она всего лишь отвела папоротник от моего лица.

– Мистер Купер, вы очень плохо выглядите.

Стекла очков увеличивали ее серые глаза. Только теперь я узнал ее. Это была Лиз Брендель.

– Сюрприз, – спокойно сказала она.

Я поднял бокал, расплескав шампанское себе на руку.

– Нравится вам у меня?

– Я только что пришел…

– Знаю, слышала. – Губы у нее были ярко накрашены, как у красоток в журналах. Я нервно переступал с ноги на ногу. Взаимопонимания, на какое я рассчитывал, пока не было.

– Что с вашим глазом?

– Чем вы так напуганы, мистер Купер? – Губы ее скривились в слабой улыбке с оттенком злорадства. – Все думаете о своих нацистах? Что ж, тут их пруд пруди. Гюнтер еще не разыскал вас?

– Вы же обещали ему не говорить. – Я плохо знал эту женщину, и мне вдруг пришло в голову, что она, возможно, что-то затевает.

– Я передумала и сказала о вас ему и Зигфриду. Реакция Гюнтера казалась мне довольно забавной, пока он не ударил меня в глаз. – Она нарочито громко вздохнула. – Чтобы вам не мешать, я пока займусь другими гостями.

Я посмотрел ей вслед. Она была босиком, и несколько человек обернулись, провожая ее взглядом. Их лица исказились: она вызывала у них ненависть.

Откуда-то из-за пальм вынырнул Питерсон:

– Что это еще за чучело, черт побери?

Я обдумывал, как ответить ему. Он затряс головой:

– О нет, нет! Надеюсь, вы не собираетесь сказать мне…

– Но она совсем не такая, какой была, – начал оправдываться я. – Я сам не узнал ее. Она все рассказала Бренделю. Обещала не говорить, а сама сказала.

Питерсон медленно перевел взгляд в сторону фойе, где у входной двери стояли несколько слуг, огромных, невозмутимых.

– Купер, вы видите тех людей у входа? Будь они чуть побольше, их пальцы касались бы пола. Так вот, если люди таких габаритов не пожелают, чтобы вы ушли отсюда, вы можете это сделать, лишь изрешетив их пулями. Вы к этому не готовы, а я готов. Поэтому не вздумайте уходить без меня. – Он искоса посмотрел в мою сторону. – А коль увидите, что я превращаю вашу сестренку в печеночный паштет, можете, конечно, вмешаться, но – серьезно предупреждаю вас – с риском для жизни. Видите ли, как ни странно, я вдруг стал одержим желанием выжить. Бренделю нельзя было сообщать о нас заранее. Это меняет все дело. Наше единственное преимущество испарилось. – Он так резко выбросил вперед руку, что я невольно отпрянул. – Доктор Рошлер! – воскликнул он, пожимая руку Рошлеру, который даже в вечернем костюме выглядел неряшливо. – Наконец-то хоть одно знакомое лицо! – Питерсон сиял самой что ни на есть дружеской улыбкой, какую только можно было вообразить. Он был способен, не моргнув глазом, застрелить кого угодно, а Рошлер выглядел таким кротким… как человек, который давным-давно пошел на компромиссы.

– Надо заметить, вы, как говорится, оказались на передовой, – произнес Рошлер.

Я то и дело оглядывался на толпу, ища глазами Лиз. Мне никак не хотелось верить в такую внезапную перемену в ее поведении. Это не укладывалось в голове. Как она могла предать меня?

– Насколько я могу судить, вы видели Лиз, – сказал Рошлер рокочущим голосом.

– Я просто не узнал ее. Доктор Рошлер, я ничего не понимаю.

– Она совсем спятила, – констатировал Питерсон. – Боже, ну и духотища здесь!

– Мистер Питерсон недалек от истины, – произнес Рошлер настолько тихо, что мне пришлось наклониться к нему. – Это ее стиль, а в некоторых случаях ее стиль граничит с безумием. Лиз многолика… – Он замолчал, коснулся моей руки. – Одна ее маска сменяет другую. Лиз никогда не будет знать, кто же она на самом деле, мистер Купер, – печально заключил он. Невозможно было понять, что он этим хотел сказать.

– Зато мы будем, – ответил Питерсон. Он был напряжен до предела.

– Поживем – увидим, – отозвался Рошлер. Он отошел, постоял с минуту, прислонившись к спинке стула, взял с подноса бокал шампанского, осушил его и медленно двинулся прочь в толпу гостей.

– Совсем уже старик, – заметил Питерсон. – Интересно, что ему осталось в жизни?

– А ей? – Я никак не мог взять в толк, что же все-таки происходило на этом вечере.

– Не знаю, но от нее одно беспокойство, Джон. Ей нельзя доверять. Вы слышите меня, Джон… не совершите еще одну ошибку.

Над толпой лилась музыка. Питерсон отправился разыскивать столы с закусками. У входа по-прежнему с угрюмым видом стояли здоровенные детины. Внутри у меня все сжалось.

Мы здесь, но зачем? Чего нам ожидать? Лиз оказалась дрянью: это не союзник и не друг во вражеском стане. Я не мог отделаться от ощущения жуткого страха. Положение было крайне серьезным. Этот зал, эти люди, этот страх – все это давило на меня, сжимало, а мне тем не менее хотелось хихикать и поминутно тянуло в туалет. Я повернулся к слегка приоткрытой балконной двери, вытер платком лицо, ощущая прохладное прикосновение ветерка к потной коже.

Когда я снова посмотрел в зал, он напомнил мне одно из небольших полотен Иеронима Босха. Ну прямо-таки взрыв буйства в сумасшедшем доме… И тут я увидел плывущую ко мне Лиз. За ней следовал Гюнтер Брендель, его я узнал сразу. Она улыбалась, отчего черты ее лица, казалось, сместились. С ними был еще и Зигфрид Гауптман, но его я заметил только тогда, когда они оказались совсем рядом со мной.

– Ага, вот вы где, мистер Купер! – весело воскликнула она.

Несколько человек обернулись в нашу сторону при ее приближении.

– Наконец-то мы вас нашли! Мы упорно искали вас, а вы, видите ли, стоите здесь в одиночестве и наслаждаетесь музыкой! – Пока она произносила эту нелепую тираду, Брендель невозмутимо разглядывал меня и молчал. – Мой муж Гюнтер Брендель, мой милый друг Зигфрид Гауптман, – представила она, поворачиваясь сначала к одному, потом к другому. – Оба весь вечер умирают от желания встретиться с вами. Не так ли, дорогой? – Это был явный камень в огород мужа.

Он чуть заметно поклонился:

– Рад познакомиться, мистер Купер. Я отлично помню вашего брата. – Он улыбнулся одними губами, повернулся к Зигфриду.

– Добрый вечер, мистер Купер. – Глаза Зигфрида сияли, как стекла окон, отражавшие ясное солнечное небо.

Лиз разразилась невероятно искусственным смехом, в котором не было и намека на истинную веселость. Муж поглядывал на нее с беспокойством.

– Как я понимаю, вам троим надо о многом поговорить друг с другом! – очень громко сказала она.

– Извините, мистер Купер, вы должны простить чересчур приподнятое настроение моей жены. Большой наплыв гостей часто вызывает у нее сильное возбуждение, я бы сказал, экзальтацию.

– Ничего подобного, – резко возразила она. – Если говорить откровенно, у меня на это есть весьма определенная причина.

– Я нисколько в этом не сомневаюсь, моя дорогая, – ответил Брендель. Он вдруг сильно сжал ее руку. – Я очень рад, что вы смогли приехать к нам, мистер Купер. Лиз права, нам с вами надо о многом поговорить. Надо полагать, вы нас еще не скоро покинете и мы с герром Гауптманом будем иметь удовольствие выпить с вами по рюмочке коньяка чуть позже…

Она не дала ему договорить, резко вырвав руку. Очки ее соскользнули на кончик носа. Зигфрид наблюдал за ними с некоторым удовольствием, точно это было давно знакомое, слегка надоевшее, но все же занимательное представление.

– А причина такого моего поведения, – сказала она, – заключается в том, что мне осточертела эта идиотская жизнь! Осточертели все ожиревшие подхалимы, которых ты величаешь своими друзьями… – Она понизила голос, заметив, как две потрясенные ее словами матроны с недоумением воззрились на нас из-за пальмы. Я откинулся назад, и острый край приоткрытой двери врезался мне в позвоночник. Она прошипела: – А также все твои потрепанные старые нацисты… – Брендель снова хотел схватить ее за руку, но не успел. Она отдернула руку, выбив при этом у Зигфрида бокал шампанского, и, ослабев, прильнула к нему. На шее Бренделя вздулась вена, но по глазам было видно, что такое ему не впервой.

– Зигфрид, – процедил он сквозь зубы, – пожалуйста, проводи Лиз наверх.

Лиз отозвалась глухим голосом:

– Он знает туда дорогу, не правда ли, милый? – Она расплылась в улыбке, лицо ее снова перекосилось, глаза из-под тяжелых век смотрели хитро, зло. – Впрочем, у нас троих так много общего… – И она перешла на немецкий, забыв о моем присутствии.

Игнорируя ее, Брендель обратился ко мне, тогда как Зигфрид уводил его жену, и сказал, точно мы были старыми друзьями:

– Жена не совсем здорова, мистер Купер. Она чересчур впечатлительна, и у нее слишком много свободного времени… Очень современная женщина. – Он пожал плечами и продолжал на безупречном английском языке: – И вот вам результат… Я очень сожалею. Но она права, я действительно хотел бы с вами побеседовать. Она рассказала мне, какой огромный путь вы проделали, чтобы встретиться с ней и задать ей те же самые вопросы, какие задавал ваш брат. Я знал, что это расстроит ее. Ваш брат очень встревожил ее. А теперь… – Брендель сдержанно пожал плечами, – теперь появились вы, и все начинается сначала. – Он остановился, отпустил мой локоть. – Так дальше не может продолжаться, мистер Купер. Психика моей жены довольно неустойчива. К тому же Лиз упомянула о вашем интересе к нашей политической деятельности. – Он помолчал, оглядывая своих гостей, расправил плечи и, не глядя на меня, с застывшей светской улыбкой на гладком загорелом лице сказал: – Давайте отложим сейчас этот разговор, мистер Купер, забудем о нем. Пожалуйста, развлекайтесь, не лишайте себя удовольствия от нашего вечера, а позже мы соберемся и поговорим все вместе: вы, я и Зигфрид. У нас будет достаточно времени для беседы. Только не вздумайте уходить отсюда. – Он улыбнулся мне. – Я и слышать этого не хочу. – Он снова чуть заметно поклонился: – Прошу прощения.

Я видел: Рошлер наблюдал за нами с другого конца зала, потом тяжелой походкой двинулся вслед за своим преданным другом. Утешитель, стремившийся помочь Бренделю понять жену. Через многие годы жены связали их крепкими узами.

Я остался один, гадая, куда же делся Питерсон и когда он наконец вернется.

Впрочем, я всерьез сомневался, что Питерсон может как-то помочь мне в сложившейся обстановке. Я проделал длинный путь, зная, что этот тип Брендель хочет убить меня… Я так и не выяснил, сестра мне Лиз или нет… Я добровольно явился на этот вечер, в этот дом… Непостижимо! Трудно было поверить, что все это сделал я. Глаза мне заливал пот, шея взмокла, рубашка прилипла к телу. Я взял еще шампанского и с бокалом начал пробираться сквозь толпу. Раздвигая длинные шторы, медленно брел из комнаты в комнату и вдруг нос к носу столкнулся с Мартином Сент-Джоном.

Его слипшиеся волосы свисали на лоб, как грязный флаг, вечерний костюм был помят, и кусочек краба из соуса покоился на лацкане пиджака. Сент-Джон провел по лицу широким красным платком в горошек и, увидев меня, плутовски улыбнулся. Потом откровенно подмигнул мне, запихнул красную тряпку в боковой карман. Другой рукой сунул в рот окурок, попыхивая, раскурил его, облизнул толстые губы.

– Мистер Купер, – сказал он. – Как приятно снова встретиться с вами! Ваши поиски завели вас очень далеко.

– Что вы тут делаете?

Рока разыскивал его на Огненной Земле, а он тем временем предавался веселью на званом вечере в Мюнхене, да еще и улыбался мне! Видно, такие люди, не имеющие ни стыда ни совести, даже будучи уличены во лжи, не смутятся. Он давился от смеха и потел, этот престарелый кондотьер, по уши погрязший во лжи!

– Да всего понемножку. Постоянно тружусь над чем-нибудь, ведь всегда находятся какие-то дела. А вот как здесь очутились вы, мой дорогой? Все ищете ту девушку? – Он широко улыбнулся. Кусочек краба отлепился от лацкана и скатился по пиджаку. Сент-Джон задымил сигаретой и подтолкнул меня локтем: – Нашли-таки наконец, а? – На губах его появилась двусмысленная ухмылка. Сейчас он скорее походил на торговца порнографическими фильмами, чем за одного из попечителей буэнос-айресской оперы.

– Да, нашел.

– И наверняка плохо думаете обо мне. Знаю, знаю. – Он провел меня мимо какого-то дерева в кадке и усадил на кушетку в стороне от движущейся толпы. – И я вас не осуждаю за то, что вы плохо думаете о старом Мартине Сент-Джоне, хотя напрасно, ей-богу, напрасно. Все мы в некотором смысле солдаты, вы не находите? Наша жизнь не принадлежит нам, во всяком случае, не полностью принадлежит… Ведь мы просто-напросто мелкая сошка… Черт возьми, ну и нудный же монолог получился, не правда ли? Это напоминает мне одного старшину, которого я знавал в Сингапуре, бедняга потом погиб. Однако я чересчур разболтался. – Он похлопал меня по колену, бросил окурок в кадку, пошарил в кармане в поисках другой сигареты, чиркнул спичкой об урну.

– Вы лгали мне, – сказал я. – Не могу понять зачем?

– Неужели? В отношении чего?

– Я уж и не помню. Но вы могли помочь мне.

– Вот те на, я же и помог… направил вас к Котману, дал фотографию. Ну если это вам не помогло, значит, старик Сент-Джон просто не знает, что такое помощь.

– Вы сказали полуправду. Почему не всю?

– А кто знает всю правду, мистер Купер? Я сообщил что мог. Всем нам кто-то отдает приказы, разве не так?

– Чьи же приказы вы выполняете в таком случае? Кто ваш хозяин?

– О-ля-ля, приехали!.. Хотите, чтобы я сказал прямо вот так? – Он затряс обвислыми щеками, откинул со лба волосы, поджал толстые губы. – А я не могу, мистер Купер. Придется вам обойтись без этого. – Он вздохнул. – Раз уж вы забрались так далеко, что вам стоит пойти чуть дальше?

– А я весьма сомневаюсь, надо ли идти дальше. – Я поднялся. Он смотрел на меня дружелюбно, просыпая пепел на костюм. – Вы с Бренделем заодно? Одна шайка? «Шпинне»?

– «Шпинне»?

– Не стройте из себя дурачка.

– Я удивлен, – медленно произнес он.

– Тем, что мне это известно?

– Нет, тем, что вы признаетесь, что вам это известно. – Вся сердечность, все дружелюбие улетучились из его голоса. – Это не слишком умно с вашей стороны.

– Ничего не поделаешь. Такой уж у меня характер. Я никогда не отличался большим умом. Всегда только слегка напоминал человеческое существо.

– Недостаточно, дружище. В наши дни мало слегка напоминать человека. Да и не только в наши дни. Жаль… С годами я все чаще начинаю о многом сожалеть. Садитесь же, что вы стоите, а то у меня шея заболела смотреть вверх…

– Значит, вы замешаны во всем этом?

– Не только я, многие из нас, и гораздо больше, чем кто-либо реально себе это представляет. – Он опять стал прежним Сент-Джоном, только теперь его глаза излучали холод. Что-то явно изменилось.

– Ваш центр здесь, в Мюнхене?

– Здесь, в этом самом доме, – ответил он. – Так будет точнее. Очевидно, существует еще одна инстанция выше… даже Брендель лишь солдат, он тоже исполняет чьи-то приказы. Я же получаю свои инструкции отсюда. Из этого дома. От этого человека. – Он поднялся, стряхнул пепел с лацканов. – Что ж, мистер Купер, было… э-э… чрезвычайно занимательно побеседовать с вами снова. – Рука у него была теплой и сухой, а улыбка холодной. Он всегда был земным, а сейчас выглядел отчужденным.

– Я уйду отсюда живым?

Толстые губы Сент-Джона сморщились.

– На вашем месте я бы на это не рассчитывал, мистер Купер. Нереально, вы же сами понимаете. – Он устало посмотрел мне в глаза. – Не осуждайте старика Сент-Джона. Я всего лишь солдат. И я искренне сожалею. Пусть вас утешит то, что, доживи вы до моего возраста, вы непременно стали бы оглядываться на прошлое и задавать себе вопрос: какой был смысл… если вообще был какой-то смысл. Вы ничего не потеряете, о чем стоило бы сожалеть. – Его голос звучал так, будто Сент-Джон нес на своих плечах тяжелую ношу.

Считая себя почти что мертвым, я медленно тащился назад по лабиринту комнат, по коридорам, уставленным вазами, статуями, увешанным картинами. С лепного потолка праздно и весело смотрели на меня амуры. Около книжных шкафов оживленно беседовал с высоким человеком во фраке мужчина с зализанными, крашенными в цвет воронова крыла волосами, показавшийся мне знакомым… Альфред Котман! Еще один комедиант из известной труппы Буэнос-Айреса.

Котман, должно быть, почувствовал на себе мой сверлящий взгляд, обернулся, холодно мне поклонился, не прерывая разговора с человеком, которого, как мне показалось, я где-то уже видел и который, похоже, успешно перенес пластическую операцию, в результате чего лицо его стало гладким и неподвижным.

На противоположном конце зала из балконной двери показался Питерсон, стряхивая с плеч снег. Я настиг его прежде, чем он снова исчез.

– Нас собираются убить! – выпалил я.

– Кто вам это сказал?

– Да все они! – неопределенно махнул я рукой. – Брендель, Зигфрид. И даже Мартин Сент-Джон. Я только что разговаривал с ним. Он сказал, что сожалеет, но ничего не может поделать. – Я истерически рассмеялся. – Вообще-то он был настроен очень благожелательно.

– Купер, слушайте, что я вам скажу. Вы сейчас немного пьяны. Если вы немедленно не протрезвеете, вы можете больше не думать о том, кто именно вас убьет, потому что я сам вас прикончу. – Он замолчал, чтобы до меня дошел смысл его слов. Питерсон и в самом деле мог пристрелить меня. – А теперь говорите, черт побери, где вы с ним столкнулись?

– Там, в задних комнатах, – кивнул я через плечо. – Он сказал, что он всего лишь солдат и получает приказы от Бренделя. Сказал, что этот дом – центр их организации, штаб-квартира «Шпинне». Сообщил, что есть еще одна инстанция выше, откуда поступают указания Бренделю, но сам он не знает, где она находится. – Я вздохнул.

Питерсон отобрал у меня шампанское, выплеснул его в стоявшую неподалеку кадку.

Снежинки таяли на его парике.

– Самое поразительное в их шарашке – это структура. Она как скульптура: спицы, стержни, изгибы. Все это сходится в нужном месте, но, только отойдя немного, можно увидеть фигуру в целом. Мы все время смотрели с близкого расстояния, различали лишь отдельные части каркаса. А нам надо было несколько отступить назад… чтобы получить полное представление о том, что это такое…

– И что же это?

– Земной шар, я полагаю. Подумать только, что ваш брат совсем случайно впутался в это! – Он вскинул голову, взглянул на меня. – Можете себе вообразить, как они всполошились, узнав об этом: совершенно посторонний человек набрел на их произведение искусства, сначала отломил кусок, потом что-то согнул… словом, поработал на совесть. – Он энергично замотал головой. – Представляете, Купер, что значит для них эта структура?! А тут какой-то несчастный сукин сын в поисках своей идиотки сестрицы проникает к ним и поднимает шум. Тот еще мир, ничего не скажешь, а?

Казалось, Питерсон совсем забыл о том, что нам грозило. А мне, помимо прочего, ужасно захотелось в туалет.

– Кстати, а вы-то где пропадали? – спросил я.

– Выходил подогнать машину. Поставил ее у самого спуска, сказал тем недоумкам на стоянке, что не хочу оставлять ее среди других машин, могут, мол, двери поцарапать. Теперь она, голубушка, стоит почти у выезда со стоянки. Все говорит о том, что служители не предупреждены о нас.

– Мне необходимо в туалет.

– Наверху.

Он пошел вместе со мной в вестибюль. Время близилось к полуночи, ручки реостатов перевели почти что в нижнее положение, значительно уменьшив силу тока, так что хрустальные канделябры едва светились. Слуги бесшумно сновали по комнатам, зажигая свечи в затейливо декорированных подсвечниках. Тени прыгали все неистовее – это суетливо, неуемно, несмотря на поздний час, веселились гости. В мягком полумраке не столь отчетливо видны были морщины и лысины, зато ярче горели ордена и медали, а бриллианты сверкали при малейшем движении дам.

– Вон тот человек и есть ваш друг Сент-Джон? – Питерсон указал сигарой в сторону.

Я кивнул.

– Боже, какая мразь! – произнес он с нескрываемым отвращением. – Он весь обляпан пищей. Ладно, мне с ним надо кое о чем потолковать. Вы ступайте, ищите туалет… А-а, вот и доктор Рошлер. Он выглядит все так же плохо. Это вызывает у меня беспокойство. Побеседуйте с ним при случае… – Питерсон говорил несколько рассеянно, наблюдая за Сент-Джоном, который, держа тарелку с закусками, болтал с молодой особой, длинные светлые волосы которой то и дело попадали в его салат. Питерсон потрепал меня по руке и неожиданно чихнул. – Вот что значит бегать раздетым в такой чертовский снегопад. В моей памяти вы всегда будете ассоциироваться со снегопадом.

Там, где лестница делала поворот, находилась обширная площадка размером с хорошую комнату, с тяжелыми портьерами по обеим сторонам высоких окон, терявшихся где-то в темноте под потолком. Свечи в массивных бра излучали теплый, мягкий свет.

Чувствуя от страха слабость в коленях, я присел на огромный старый диван у окна. На площадке стояли письменный стол, огромное кожаное кресло и книжный шкаф. Окно выходило в сторону длинного, машин на шесть, гаража. Густо валил снег в слабом свете фонарей вдоль подъездной дорожки; на лужайке перед домом он лежал нетронутым, и казалось, что она покрыта толстым слоем белой глазури. Но мне некогда было любоваться всем этим – я искал туалет.

На втором этаже царило безмолвие – голоса и звуки не долетали сюда, что, впрочем, было неудивительно: зал, где собрались гости, находился слишком далеко. Здесь на стенах висели гобелены, на которых в полумраке с трудом можно было различить сцены охоты. Пляшущие по гобеленам тени оживляли их, и единственное, чего недоставало сейчас, – это визга и предсмертного хрипа зверя.

Дверь в туалет оказалась слегка приоткрыта. Он был огромным: душевая кабина, ванна, закрытая дверь, ведущая в спальню, унитаз, двойная раковина, биде, зеркало в человеческий рост и изобилие всякого рода полотенец. Я щелкнул выключателем, и по помещению разлился бледный розоватый свет.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я настолько успокоился, что начал различать доносившиеся до меня голоса, мужской и женский… Они раздавались из-за закрытой двери.

– Я спрашиваю тебя, что мне с тобой делать? Что? – Я узнал Бренделя. Он говорил по-английски и, видимо, старался сдерживаться, поэтому голос его звучал сдавленно. – Отвечай! – Он явно терял терпение.

В голове у меня гудело. Я алкоголик, и Питерсон прав: мне надо протрезветь.

– Черт тебя подери, отвечай мне! Говори, чего ты от меня хочешь! – Он швырнул что-то об пол, и она в испуге вскрикнула:

– Не надо, Гюнтер, пожалуйста!..

Послышались звук удара и рыдание.

– Ты… тварь! – пробулькал он. – У тебя есть все: любовник, свобода, мое обожание… а ты ведешь себя как последняя шлюха. Позор! Подлая, растленная… – Он захлебнулся от ярости.

Потом все стихло, и я представил себе, как он, движимый сознанием своей вины, подходит к ней, обнимает ее, что-то тихо-тихо говорит, уткнувшись в ее волосы. Я слышал ее негромкие всхлипывания, которые постепенно перешли в странное хихиканье.

– Лиз… – испуганно произнес он.

– Не прикасайся ко мне! – крикнула она в истерике. – Берегись! Не то так врежу ногой! Педераст! Вонючий, старый педераст! – Хихиканье перешло в хохот. Это была совсем не та женщина, с которой я встретился в парке.

– В последнее время такое с тобой происходит слишком часто, Лиз. Я просто не знаю, что делать… Пожалуйста, переоденься, надень туфли и, бога ради, перестань позорить меня перед людьми. Можно подумать, что это доставляет тебе удовольствие.

– Разве это я позорю тебя? Ты сам себя позоришь… Это ты велел убить его брата?

– Что ты сказала?

– Это ты приказал убить брата Джона Купера? – Она чуть не задохнулась от смеха и рыданий.

– Он тебе сказал об этом? Ты говорила с ним?

– Разумеется. Я встречалась с ним в Английском парке. Он знает о тебе больше, чем знал его брат… если, конечно, все это правда.

– Ты несешь чепуху. И как ты могла пригласить его в мой дом? Зачем, Лиз?

– Я отдала его тебе на растерзание. – В бокале звякнул кусок льда. – Он утверждал, что ты – злодей. Я сказала, что ты безвреден. Так как же? Кто ты на самом деле?

– Ты прекрасно знаешь, кто я, Лиз.

– Нет, я и понятия не имею об этом. Так же как не знаю, кто я сама…

– Ты пьяна, Лиз. Или ты просто ненормальная.

– Нет, это ты ненормальный, Гюнтер. Ты лжец, убийца, гадкий извращенец… – Она намеренно взвинчивала себя. – Ага, покраснел, стал совсем багровым! – Она громко расхохоталась.

– Замолчи!

– А пошел ты…

Он снова ударил ее. Я слышал, как она упала, и не мог унять дрожь в ногах.

– Я любил тебя, – сказал он. – А теперь готов вышвырнуть тебя вон. Мразь!.. – Он зарыдал.

Она дышала тяжело и хрипло. Я представил, как она лежит на полу, как из носа ее идет кровь. Она гнусавила, наверное, он перебил ей нос, и пыталась говорить, превозмогая боль, захлебываясь кровью:

– Зигфрид бьет сильнее, чем ты… – Голос оборвался, ее вырвало, и я мысленно увидел, как рвотная масса побежала по платью, пачкая его. Захлебываясь, Лиз пыталась что-то сказать, но рвота мешала ей.

– Боже, я любил тебя! – со стоном вымолвил он.

– А я тебя – никогда!

– А ты любила только себя.

– Нет, ошибаешься. Как всегда, ошибаешься. Себя я тоже ненавижу.

Послышался скрип, очевидно, он помог ей перебраться на постель. Теперь она уже плакала навзрыд.

– Оботри меня, – просила она, – пожалуйста! Я не могу выносить этот запах…

– Нет, он вполне тебе подходит, Лиз.

Услышав, как дверь за ним затворилась, я осторожно отодвинул щеколду и открыл дверь в спальню. От тусклого света настольной лампы в комнате лежали густые тени. Лиз скорчилась на кровати спиной ко мне, подтянув колени к подбородку. Запах рвоты мгновенно вызвал у меня ретроспективный кадр: Майло Кипнюз лежит рядом с загаженным унитазом, медленно умирая в нечистотах. Я тихо закрыл за собой дверь, погасил свет в туалете, на цыпочках подошел к двери, ведущей в коридор, и чуть-чуть приоткрыл ее.

Брендель стоял на верхней лестничной площадке у перил, вцепившись в них обеими руками, слегка подавшись вперед, с поникшей головой, точно разглядывал складку у себя на брюках.

Потом он подошел к лестнице, начал спускаться. Я неслышно выбрался из туалета, пересек площадку и осторожно, крадучись вдоль стены, последовал за ним, моля бога, чтобы никто не обнаружил меня и не пристрелил так просто, ради забавы. Это был действительно сумасшедший дом. От страха почти протрезвевший, я притаился у гобелена. Здесь стояла тишина, и лишь где-то далеко внизу все так же пиликал струнный квартет. Брендель остановился в центре площадки, провел рукой по лбу. Пламя свечей играло на его твердом крахмальном воротничке и манжетах. Он бессильно опустился на огромный диван, уперся локтями в колени и обхватил голову ладонями.

Какое-то движение на ступеньках чуть ниже площадки привлекло мое внимание. Из полумрака показался высокий сутулый мужчина. Он неторопливо подошел к сидящему, должно быть, что-то сказал ему: Брендель медленно поднял голову и кивнул в знак того, что узнал его. Сутулый присел рядом с ним, положил руку ему на плечо, как бы утешая.

Это был Герхард Рошлер.

Связь этих людей казалась мне сейчас почти ощутимой: их связывало много общих дел и секретов, скрытых во мраке десятилетий. Рошлер протянул ему сигару, вспыхнула спичка, заклубился дым. Я не мог разобрать ни слова, доносилось лишь едва слышное бормотание низких гортанных голосов, и мне подумалось, что было бы неплохо в тяжелый момент иметь вот такого доброго друга, который бы меня так же утешил.

Наконец Рошлер тяжело поднялся с дивана, тронул Бренделя за плечо. Брендель остался сидеть понурив голову, а Рошлер, я слышал, утешал его, точно рассказывал сказку на сон грядущий. Продолжая похлопывать Бренделя по спине, Рошлер медленно вынул левую руку из кармана пиджака. Он сжимал в ней какой-то предмет, но я не мог разглядеть, что это было. Потом Рошлер вытянул руку вперед, медленно поднес ее к виску Бренделя. Я наблюдал эту немую сцену, и вдруг до меня донесся звук, похожий на приглушенный кашель. Точно такой же хлюпающий звук я слышал в коридоре дома в Глазго, в темных недрах которого я разыскал тогда Алистера Кемпбелла. Я понял, что доктор Рошлер только что всадил пулю в голову Гюнтера Бренделя.

Брендель дернулся в сторону и осел в углу между спинкой и подлокотником дивана. Рошлер приподнял обмякшее тело и перевалил его через спинку. Прошло всего секунд тридцать с того момента, как раздался хлопок выстрела. Рошлер оправил пиджак, снова сел на диван, и мне был виден тлеющий в темноте кончик его сигары. Я стоял в полном оцепенении, прислонясь к гобелену, с которого умирающий кабан глядел на меня золотистыми глазами.

Рошлер встал с дивана и начал подниматься по лестнице, направляясь в мою сторону. Я даже почувствовал запах его сигары. Остановившись рядом со мной, он посмотрел мне в глаза. Казалось, во всем мире остались только мы одни.

– Вы видели? – негромко опросил он.

Я кивнул.

– Это должно было случиться. Слишком много на то причин. Возмездие – одна из них. Он так долго меня использовал, так долго шантажировал… Я был его другом, пока не пришел мой черед поквитаться с ним. Моя ненависть оказалась сильнее нашей дружбы.

– Можете ничего мне не объяснять, – с трудом проговорил я. Язык стал сухим, шершавым.

– Как хотите, но кое-что вам следует знать. Я убил его не по собственной прихоти. Это было не обычное убийство. Тут есть весьма тонкий нюанс… – Мы оба повернулись к перилам, о которые незадолго до этого опирался Брендель, пытаясь взять себя в руки. – Это – политическое убийство. Вы понимаете?

Я тупо покачал головой.

– Я – человек Айвора Стейнза в Мюнхене, мистер Купер. Действую согласно его инструкции. Он приказал мне найти вас и оказывать помощь. – Рошлер внимательно осмотрел свою сигару, прежде чем продолжать дальше. – И он дал мне понять, что открыться вам я могу только после выполнения задания. – Он вздохнул. – Теперь у меня легче на душе. Однако боюсь, нам с вами предстоит долгая бессонная ночь. Необходимо проявлять крайнюю осторожность.

Рошлер… У нас не было ни малейшего шанса предотвратить убийство Бренделя. Мы все время двигались наугад, на ощупь, как слепые котята.

– Встряхнитесь, Купер, – прогудел Рошлер. – Не так уж все плохо. Хуже, если бы вы были стариком вроде меня, когда уже ничего не нужно, ничего не страшно и почти ничего не осталось, ради чего стоило бы жить.

Мои мысли, подобно магнитофонной пленке, словно отматывались назад, и я услышал голос Сент-Джона, который говорил, что я мало потеряю, если не доживу до утра. Нельзя было не признать: все философски относились к моей смерти.

– Ваш приятель Питерсон там, внизу. – Какое-то время Рошлер наблюдал за мной, точно опасался, что меня вот-вот хватит удар. – Спуститесь и разыщите его, мистер Купер, и приведите в комнату Лиз.

– Между ними только что произошла ссора. Я находился в то время в ванной и все слышал.

– Да, я знал о ссоре, он рассказал мне. Он безумно переживал и, пожалуй, даже хотел умереть в ту минуту. Он действительно любил ее. Ну да ладно, пойду поговорю с Лиз, надо сообщить ей, что произошло. – Он уже хотел идти, но помедлил: – Надеюсь, вы понимаете, что Стейнз оказался прав: Бренделя было необходимо обезвредить.

– Обезвредить? Что вы имеете в виду?

– Я сам толком не знаю, мистер Купер, но что-то должно произойти, что-то очень… важное. Правда, я не уверен, помешает ли этому смерть Бренделя… А теперь я должен заняться Лиз.

Оставшись один, я чувствовал себя на грани обморока, но какая-то сила неудержимо тянула меня к дивану. А что, если он все еще жив? Я ничего не мог с собой поделать, встал коленями на диван и перегнулся через спинку: Брендель лежал скрюченный, в неестественной позе, едва различимый в темноте.

– Что, скажите на милость, вы тут делаете? Блюете у окна?

Это был Питерсон. Не кто иной, как Питерсон всегда появлялся в подобные минуты. Он заглянул за спинку дивана.

– Боже мой, – прошептал он, – там… труп…

– Наш хозяин, – ответил я. – Агент Стейнза добрался до него минут пятнадцать назад. Я все видел.

Питерсон снова взглянул на труп:

– Кто его убил?

– Рошлер.

– Он – человек Стейнза?

Питерсон отказывался в это верить. Мои слова с трудом доходили до его сознания.

– Да. Он сам мне признался.

– И он застрелил его прямо здесь, на диване?

Я кивнул.

– Ловок сукин сын, – прошептал он.

– Он сейчас наверху, у Лиз. Велел мне найти вас и привести туда.

– А я, как всегда, застаю вас в обществе очередного мертвеца. – Он испустил вздох. – В таком случае, я думаю, надо пойти к нему. Но мне начинает хотеться, чтобы эта возня приостановилась хоть на минуту. – Кивком он указал на диван: – Представляете, его никто не найдет, пока не учуют запах.

Он рванулся вверх по лестнице, оскалив зубы. В этот момент он напомнил мне киноактера Хэмфри Богарта.

Лиз сидела перед трюмо. В комнате все еще стоял запах рвоты, который не заглушали даже ее духи. У ее ног лежало мокрое полотенце. Рошлер сидел в плетеном кресле. Мы остановились в дверях. Никто не двигался. В тишине под порывами ветра поскрипывали оконные рамы.

На ней были широкие брюки и бюстгальтер – тонкая белая полоска поперек худой, хрупкой спины. Она наклонилась, подняла свитер, натянула его через голову, завернула ворот на шее. Ее парик лежал на смятой постели, как дохлая крыса. Черное платье было наполовину засунуто в мусорную корзину. Широким гребнем она водила по волосам, спадавшим ей на лицо.

Наконец она встала, обернулась, вновь превратившись в женщину, с которой я виделся в парке. Ее серые глаза встретились с моими, и она, облизнув сухие губы, произнесла хриплым, каким-то заржавевшим голосом, точно в горле у нее все пересохло:

– Привет, Джон. – Взглянула на беспорядок в комнате, беспомощно пожала плечами: – Не знаю, что и… – Она с трудом сглотнула, издав звук, похожий на щелчок. – Извините за… – Снова пожала плечами, одной рукой подняла с пола полотенце, другую вытянула вперед и, поочередно опираясь о различную мебель, чтобы не потерять равновесия, медленно направилась в ванную.

Когда она проходила мимо меня, я ощутил тот самый запах: Брендель сказал, он ей подходит, это были его последние слова жене. Лицо Лиз покрывала жуткая бледность, нижняя губа была рассечена посередине, нос разбит на переносице, воздух со свистом вырывался из ноздрей.

– Извините, – повторила она, медленно проходя мимо Питерсона, и скрылась в ванной, оставив дверь слегка приоткрытой.

– Вы ей сказали? – спросил я.

– Я сделал ей укол, ввел сильное успокоительное, – ответил Рошлер. – Сказал, что Брендель мертв, этого пока достаточно. Она сейчас находится под воздействием лекарства, однако мое сообщение исподволь фиксируется у нее в мозгу. Но она слишком измучена, чтобы как-то реагировать. – Он встал, посмотрел в окно. – Скоро она полностью осознает, что в ее судьбе произошла резкая перемена, а успокоительное поможет ей справиться с этим.

– А она не уснет? – спросил Питерсон, поглаживая усы.

– Нет, пока мы будем тормошить ее. За последние двенадцать часов она приняла массу лекарств, чтобы как-то взбодрить себя и выдержать напряжение. Она провоцирует столкновения между заинтересованными сторонами, абсолютно не щадя себя, а вообще-то ей безразлично, кому она причинит страдания, лишь бы удовлетворить свое болезненное любопытство. – Заметив на наших лицах замешательство, он отвернулся к окну и стал расправлять складки на портьерах. – Все это может не понравиться вам, но вы должны постараться понять, что она не похожа на нас с вами, она одержима поисками собственного «я». Ввиду этого ее поведение непредсказуемо… то есть наперед о ней можно сказать только, что психика ее неустойчива, что сама она абсолютно безразлична к последствиям своих поступков и в своих действиях не видит ничего дурного. Она безжалостна к себе, но у нее нет жалости и ни к кому другому. Ей просто на все наплевать. Она одержима лишь желанием выяснить, в чем заключается смысл ее жизни… Теперь к делу, господа. Надо как-то вывести вас отсюда.

– Мне начхать, полоумная она или нет, – проворчал Питерсон, – но она пойдет с нами. Обнаружив тело своего хозяина за диваном, кое-кто из этих людей придет в ярость. Есть шанс, что его жена может оказаться для нас своего рода страховым полисом. Ведь она нужна была обеим сторонам – и Бренделю, и Зигфриду, верно я говорю?

– О да, несомненно. Вы правильно делаете, намереваясь захватить ее с собой. К тому же какое имеет значение ее похищение в сравнении с другими вашими преступлениями?

– Какими «другими преступлениями»?

Рошлер печально улыбнулся:

– Убийством Бренделя, например. Ясно, что именно вас обвинят в этом. Никому и в голову не придет, что застрелил его я, не так ли?

– Так или не так, но эта сумасшедшая дамочка поедет с нами! – отрезал Питерсон.

– Я не сумасшедшая, мистер Питерсон. – Лиз стояла в дверях, опершись о косяк. – Я безумно устала, но я не сумасшедшая.

Я проводил ее через комнату и усадил в кресло.

– Спасибо, Джон. – Глаза ее были закрыты, лицо в синяках и ссадинах, слова с трудом слетали с распухших, пересохших губ. Она сложила руки на коленях, ее ресницы слегка трепетали. Я стоял рядом, глядя на нее. Она откинулась на спинку кресла, тяжело дыша. Питерсон и Рошлер тихо переговаривались в другом конце комнаты.

– Я хочу пить… Джон, пожалуйста, принесите мне воды. – Она открыла глаза, но не могла ни на чем остановить взгляд. Положила руку на сердце, словно желая убедиться в том, что она все еще жива. Я поднес стакан к ее рассеченным губам, но она не открыла рта, и вода потекла по подбородку. Я взял салфетку, стал промокать воду с лица, потом окунул в стакан пальцы и смочил ее рассеченную запекшуюся губу. Лиз была почти без сознания. Я вспомнил прикосновение ее губ к моей щеке там, в парке, снежинки, упавшие ей на лицо.

Питерсон уже стоял рядом с нами, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

– Сейчас уходим, – сказал он. – Спустимся по лестнице, пройдем вестибюль и выйдем через парадную дверь. Рошлер говорит, что сможет провести нас мимо верзил у входа. Если ему это не удастся, немало людей пострадает. А эту чокнутую мы возьмем с собой как заложницу. Она – наш пропуск на выход из этого сумасшедшего дома. Теперь поднимайте ее, и мотаем отсюда. – Он подошел к двери и выглянул в коридор.

Рошлер достал из шкафа дубленку для Лиз.

– Ей нельзя переохлаждаться, – сказал он. – Ее организм сейчас практически лишен всякой сопротивляемости.

Питерсон снова подошел к нам, щелкнул пальцами:

– Пошли, пошли, кончайте эту волынку! Слава богу, что горят только свечи, никто не разглядит как следует ее лицо. Мама родная, у нее такой вид, будто она только что провела четверть часа со Шведским ангелом.[12] Рошлер, вы возьмете наши пальто, не можем же мы выйти в такую метель без верхней одежды.

Мы спускались по лестнице: Питерсон шел впереди, Рошлер замыкал шествие. Потом он отошел в сторону, чтобы взять наши пальто, а мы продолжали идти к выходу вдоль стены, на которой едва горели канделябры, и остановились только неподалеку от двери. Громилы преградили нам путь. С ними был Зигфрид, он следил за каждым нашим движением. В полумраке его белокурые волосы казались тусклыми. Со всех сторон лениво проходили люди, утомленно смеялись, переговаривались, выстраиваясь в очередь за своими манатками. Было уже около часа ночи.

Подошел Рошлер, держа в руках пальто. Помог мне одеться, одновременно пытаясь прикрыть собой Лиз. Пока я засовывал руки в рукава, она стояла между нами, и я вновь ощутил запах ее духов. Питерсон натянул пальто и повернулся к Рошлеру:

– Порядок, валяйте!

Рошлер направился к выходу, а мы следом за ним.

Зигфрид сдвинулся с места, прошел мимо Рошлера и остановился перед Лиз и мной.

– Куда ты, Лиз? Где Гюнтер? – спросил он высоким голосом. – Вы останетесь здесь, – сказал он мне.

Рошлер стоял у выхода и что-то говорил охранникам. Вид у него был обеспокоенный. Он жестом указал на нас, и охранники посмотрели в нашу сторону. Один из них, нахмурившись, отрицательно покачал головой, Питерсон тем временем подталкивал нас вперед, прямо на Зигфрида, на лице которого отразилась тревога.

– Вы не уйдете отсюда! – сказал он. Голос его из высокого стал пронзительным, и какая-то пожилая пара обратила на нас внимание. – Лиз, – повторил он настойчиво, – где Гюнтер?

Терпение у Питерсона лопнуло. Он протянул руку из-за моей спины так, чтобы не было видно окружающим, схватил Зигфрида за жилет и притянул его к нам вплотную, улыбаясь ему прямо в лицо.

– Сгинь! – прошипел он. – Понял? Убирайся отсюда! Мы уходим. Она идет с нами, и если поднимешь шум, то первым получишь пулю.

Питерсон с силой двинул Зигфрида в скулу, и тот с широко открытым ртом, задыхаясь, отпрянул назад.

Мы были уже у двери, когда Рошлер обернулся с выражением растерянности на волевом лице. Ничего не получилось. Нас не хотели выпускать. Мы стояли, не зная, что делать.

– Эти типы понимают по-английски? – спросил Питерсон.

Рошлер кивнул. Зигфрид стоял, прислонившись к стене, видимо, раздумывая, что делать дальше. Кроме Питерсона, никто толком не понимал, что происходит.

– Я переговорю с ними, – сказал он.

Мы сгрудились в кучку. Питерсон уставился на трех молодцов, застывших у выхода. Я слышал каждое его слово, поскольку он говорил медленно и отчетливо:

– Если мы сейчас же не выйдем через эту дверь, четверо умрут в течение двух секунд. Я прикончу вас троих, а мой друг, – указал на меня, – убьет фрау Брендель. Нам терять нечего. Вы же можете купить себе жизнь, выпустив нас отсюда. Если вздумаете нас преследовать, фрау Брендель придет конец. Решайте, дело ваше.

Питерсон жестом показал мне на выход. Я повел Лиз к двери, Рошлер распахнул ее перед нами. На улице было холодно, по-прежнему падал снег.

Лиз повернула ко мне лицо, заслонившись рукой от ветра. Было скользко, и мы шли мелкими, осторожными шажками. Я не знал, что происходило за нашей спиной, просто продолжал идти к стоянке. Где же, черт возьми, наша машина?

Наконец я оглянулся. Рошлер, Питерсон и трое охранников шли следом за нами – Рошлер впереди, Питерсон сзади, а трое молодцов между ними, точно под конвоем.

Служащие на стоянке двинулись было навстречу нашей процессии, но тут же остановились. Питерсон, подойдя к ним, потряс ключами и сказал:

– Наша машина – с краю.

Они повернули назад, в свою будку, к теплу и сигаретам, не обращая на нас больше никакого внимания, а Питерсон крикнул мне:

– Купер, она здесь, слева от вас, первая в переднем ряду!

Все семеро, включая трех легко одетых, дрожащих от холода охранников, стояли у машины, дожидаясь, пока Питерсон откроет передние и задние дверцы. Внутри вспыхнули лампочки. Когда он повернулся к нам, я увидел в его руке пистолет с насадкой на конце ствола.

– Рошлер, садитесь сзади, быстрее!

Рошлер, сгорбившись, неуклюже забрался на заднее сиденье.

– Купер, грузите ее рядом с ним! – Пистолет Питерсона был направлен в сторону мужчин, которые переступали с ноги на ногу, терли побелевшие руки.

– Если вы начнете преследовать нас или попытаетесь помешать нам, фрау Брендель умрет. Ясно?

Все трое согласно закивали.

– Возможно, вы думаете иначе, – продолжал Питерсон. – Поэтому, прежде чем совершить большую ошибку, разыщите герра Бренделя и спросите, что вам делать. Герр Брендель сам все вам объяснит. Усекли? А теперь давайте попрощаемся. Улыбнитесь нам широкой, открытой улыбкой. Ну что же вы стоите? Давайте улыбнемся все вместе! – Он повел пистолетом. – Улыбайтесь. Видите, я тоже улыбаюсь! – И он по-волчьи оскалил зубы.

Дрожа от холода, они попытались изобразить улыбку.

Питерсон по-приятельски хлопнул одного из них по плечу.

Держась за дверь, чтобы не упасть на обледенелом снегу, я залез в машину. Он захлопнул за мной дверцу. Нажав кнопку, я опустил стекло.

Питерсон, наслаждаясь своей властью, передал мне пистолет:

– Держите их под прицелом. Они должны помахать нам на прощание.

Он осторожно обошел машину спереди, быстро сел за руль и включил мотор. Перегнулся через мои колени, помахал им рукой.

Они пятились, махая в ответ.

– Проклятые недоноски! – выругался он. – Ничего, вам предстоят веселенькие минуты. – Он прыснул в темноте. – На заднем сиденье лежит бумажный пакет, Купер. Возьмите его и достаньте мне оттуда леденец. – Он тяжело вздохнул. – Не стесняйтесь, возьмите себе тоже. Отпразднуем удачу.

По пути в Мюнхен Рошлер рисовал нам картину ближайшего будущего. Во-первых, пройдет немало времени, прежде чем обнаружат труп Бренделя. За это время мы сумеем скрыться тем же маршрутом, каким в свое время уехал мой брат. То есть мы поедем на юг, затем через Альпы к затерянному в глуши старинному замку.

Во-вторых, ни тени подозрения не должно пасть на него самого, а посему он предложил такую версию: убив Бренделя, мы похитили его, чтобы беспрепятственно осуществить побег. Завтра утром экономка Рошлера найдет его привязанным к кровати.

В-третьих, нам предстоит остаться в замке до тех пор, пока мы не получим от него весточки.

– Что касается вашего дальнейшего передвижения, – продолжал Рошлер, – то мне нечего сказать. Смерть Бренделя вызовет у них замешательство, но лишь на короткое время. Они получали свои инструкции от него, но незаменимых людей нет, даже если они лидеры. Возможно, его место займет Альфред Котман или… сделает ход конем Зигфрид. – Он шмыгнул носом, высморкался. Лучи фар неуверенно прощупывали клубящиеся тучи снега. – Заранее предсказать поступки Зигфрида трудно. Он человек молодой, неуравновешенный, но мы не знаем, какая сила стоит за ним, какую финансовую поддержку он получает и откуда. Совершенно определенно – не из Мадрида. Я вообще сомневаюсь, не развалится ли его организация после смерти Бренделя. Без Бренделя жизнь с ее суровой действительностью покажется Зигфриду куда сложнее и труднее, чем он представлял себе. Меня не на шутку беспокоит, какую реакцию все эти события вызовут у него.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я предполагаю, что, проанализировав сложившуюся обстановку, он поймет, что Брендель был его главной опорой и поддержкой. Сообразив это, он может прибегнуть к последнему средству – Лиз Брендель, вдове великого человека. Возможно, он любит ее, возможно, нет – он очень современный молодой человек, и я затрудняюсь сказать, способен ли он вообще на какие-либо чувства, – но он может воспользоваться ею, чтобы сделать из нее своего рода символ. Если он сумеет разыскать Лиз, то возомнит, будто с ее помощью сможет восстановить свой престиж. Конечно, он понимает, что Котману не до него, а старая хитрая лиса Сент-Джон принадлежит к лагерю Котмана. Не исключено, что они и сами попытаются избавиться от Зигфрида и Лиз, чтобы укрепить свое положение. Зачем, собственно, им Лиз и Зигфрид? У них свои планы, и пусть гибнут люди, а они все равно будут двигаться к намеченной цели. Может, Зигфрид догадывается, что они его естественные противники. Если это так, то он либо скроется, либо попытается заполучить Лиз и предстать в глазах единомышленников героем, новым Зигфридом, которого много лет ждала Германия. – Прикрыв рот рукой, Рошлер чихнул.

Питерсон отыскал узкую улочку, где жил Рошлер, и тот велел ему свернуть в переулок, пересекавший аллею позади дома.

Лиз шла нетвердой походкой, слегка покачиваясь, но все же одолела узкую заснеженную тропку и вошла в теплую кухню, где пахло чем-то сладким. Она что-то невнятно бормотала, в ее покрасневших глазах стояли слезы. Я провел рукой по ее волосам, надеясь утешить ее. Питерсон мрачно наблюдал за мной. Под носом у Лиз запеклась кровь, пятнышками застыла на белых меховых отворотах. Я сел, глядя на нее, голодный, усталый. В глаза будто песку насыпали.

Должно быть, я задремал, потому что вдруг почувствовал, что Питерсон трясет меня за плечо.

– Пора, Джон. Мы поменяли номера на машине. Надо двигаться. Здесь оставаться небезопасно. – Он стал натягивать перчатки. – Все вещи уже в машине.

Лиз без сил повалилась грудью на стол, Рошлер стал приводить ее в чувство. В комнате пахло кофе. Питерсон плеснул в кружку коньяк, протянул ее мне. Я глотнул – коньяк обжег язык.

– Прощайте, мистер Купер, – сказал Рошлер, крепко пожимая мне руку, и с достоинством поклонился.

Питерсон передал мне ключи от «мерседеса».

– Забирайте свою ненормальную сестрицу и садитесь в машину, – сказал он, скорчив мину, а сам вышел из кухни вслед за Рошлером, и я услышал, как они поднимались по лестнице.

Я усадил ее на заднее сиденье, завел машину, включил отопление, снова вылез и пересел к ней. Она беспомощно прильнула ко мне, и я обнял ее. Но стоило мне начать думать о ней, как перед глазами сразу возникал Рошлер с приставленным к виску Бренделя пистолетом.

Я слышал, как с крыльца спустился Питерсон. Сев за руль, он обернулся к нам:

– Все в порядке! Тронулись.

Около четырех утра мы сделали остановку в Бад-Тольце. Ветер гнал по пустынным, слабо освещенным улицам мелкий сухой снег. Мы вышли, чтобы размяться, оставив Лиз, устроившуюся на заднем сиденье. Питерсон сжимал и разжимал пальцы, занемевшие от длительного вождения.

Было прохладно, но прохлада бодрила. Мы укрылись в каком-то подъезде.

– Не представляю, как вам удалось вывести нас из дома Бренделя, – сказал я.

Он смахнул снежинки с усов, поднял воротник. Ветер мел снег вдоль улицы, вздымая вихри, похожие на призраков.

– Все дело в средстве, и ни в чем ином. Охранникам было велено нас задержать. Однако, когда мы сказали, что попытка задержать нас может стоить им жизни, этим верзилам пришлось выбирать. – Он шмыгнул носом, похлопал руками, чтобы разогнать кровь. – Когда человеку предоставляется выбор между жизнью и смертью, в большинстве случаев он предпочитает первое. Решающим средством было, конечно, оружие. Всегда необходимо чем-то подкреплять свои угрозы. Если бы мы просто сказали: выпустите нас, не то мы измордуем вас своими кулачишками, – тогда нам был бы каюк. Тогда они скормили бы нас собакам.

Он направил «мерседес» прямиком через город – мутное пятно позади вьюжной мглы.

– Судя по карте Рошлера, нам надо свернуть с шоссе, вернуться назад, подняться в горы и остановиться почти что у австрийской границы в Альпах. Там нас никто не найдет.

Мы находимся где-то на полпути. Замок, в который мы направляемся, принадлежит Бренделю, но сейчас там никто не живет. По словам Рошлера, рядом есть убогая деревушка, дальше проехать невозможно, и до замка нас поведет человек по имени Линдт.

Рассвет наступил быстро, и даже в такое мутно-серое утро, как это, все вокруг – и серо-белые глыбы скал, и бесконечные снежные вершины, устремленные ввысь, постепенно теряющиеся в метельной пурге, бушующей где-то на заоблачных горных перевалах, – сразу начало приобретать четкие очертания.

Теперь чаще попадались дорожные указатели. Едва различимые, они торчали над сугробами.

Мы уже ехали где-то между Бад-Тольцем и Гармиш-Партенкирхеном. Здесь находились многочисленные лыжные базы. Глядя на эти места из машины, трудно было поверить, что кто-то отважится кататься тут на лыжах: казалось, стоит человеку лишь просто съехать по склону – и он навсегда исчезнет в снегу.

Небольшой приземистый замок внезапно возник впереди нас, и Питерсон, вздохнув с явным облегчением, заметил: «Вот он. Слава богу, приехали». Он выбросил в окно леденец и, резко затормозив, так что машина пошла юзом, остановился перед одним из строений, притулившихся у стен замка. Подбежав к дому, он постучался в дверь, украшенную резными пряничными завитушками по всей раме. Дверь тотчас открылась, и он нырнул внутрь.

Я разбудил Лиз. Она проснулась и, как ребенок, начала тереть кулачками глаза и тихонько хныкать тоненьким голоском. В первую секунду в глазах ее мелькнул ужас, потом она узнала меня.

– Джон, – произнесла она медленно, словно училась говорить заново, – пожалуйста, мне нужно в туалет.

Я помог ей дойти до дома и подтолкнул внутрь. Питерсон разговаривал с седым бородатым мужчиной лет пятидесяти в рубахе в красно-черную крупную клетку. Ветер свистел в большом закопченном камине с тлеющими углями.

– Герр Линдт согласен сопровождать нас до замка. Говорит, что у него есть взятые напрокат снегоходы, но в санях ехать удобней и теплее. Все равно мы не сможем везти эту чокнутую на снегоходе.

Вернулась Лиз, и в туалет отправился Питерсон. Лиз взяла мою руку и, улыбаясь, поднесла к своему лицу.

Линдт подбросил полено в кухонную печь и вышел, чтобы подготовить сани к поездке. Лиз пила кофе из огромной выщербленной глиняной кружки. Вернулся Питерсон, теперь в туалет отправился я. Интересно, помнила ли она, что ее муж мертв? Чудище вчерашнего вечера вновь превращалось в златокудрую красавицу.

– Вылезайте скорее! – загремел Питерсон, барабаня в дверь туалета. – Пора.

Он уселся впереди рядом с Линдтом. Мы с Лиз по уши зарылись в одеяла. До нас доносилось фырканье лошадей, шипение полозьев и шорохи ветра. Ее волосы касались моего лица. Она слегка приподняла голову. Щечки ее были свежие, темные очки скрывали синяк под глазом. Она улыбалась. Рот был широкий, дразнящий. Я поцеловал ее, но губы ее оставались неподвижными, и я понял, что совершаю ужасную ошибку.

Не знаю, сколько раз я прижимался ртом к ее губам, сколько раз мне хотелось, чтобы она ответила на мои поцелуи. Но она не отвечала, а я продолжал касаться губами ее лица, рассеченной губы, синяков, снежинок на лбу.

Но вот сани остановились. Линдт и Питерсон слезли и, отдуваясь и проваливаясь, стали пробираться по глубокому снегу. Мы тут же последовали за ними. Замок был опоясан балконом и выглядел как на фотографии в путеводителе. Я выпрямился, и глазам моим открылась потрясающая панорама за линией елей: далеко внизу лежало озеро, солнечные лучи играли на сером льду и снегу. Над озером, стиснутым горами, нависали огромные сугробы и ползли клочья тумана. Оно было прекрасно, как на картинке, и мне вдруг подумалось, что Гюнтер Брендель никогда больше не увидит его.

Я помог Лиз приподняться, чтобы и она могла полюбоваться, но она лишь пожала плечами и опустила глаза:

– Неужели я твоя сестра, Джон?

В огромном, на полстены, кирпичном камине полыхал огонь, согревая просторное помещение. Света не было. Линдт таскал дрова из сарая, а Питерсон тем временем открыл несколько банок с тушенкой и консервированным хлебом и теперь готовил еду на плите, работавшей от баллонов с газом. В комнате было тепло, и мы сбросили пальто. Лиз свернулась калачиком на диване возле камина, укрыв ноги дубленкой и держа в руке фужер с коньяком. Линдт принялся носить дрова наверх, в спальню. Трудно было поверить, что мы совершаем вовсе не увеселительную прогулку.

Питерсон услышал, как я вошел, и сказал, не оборачиваясь:

– Деликатность – это то, что мне совсем не свойственно, Купер. Вы уже могли убедиться в этом, не так ли? Правильно я говорю?

– Правильно. Вы человек бесчувственный, и я сожалею об этом. Но у вас есть и хорошие качества.

– В таком случае позвольте поговорить с вами начистоту. У этой дамочки, с которой вы всю дорогу обнимались и целовались, есть два больших недостатка, это совершенно ясно. Первый – она может оказаться вашей сестрой. Второй – она психически неполноценная. Вы согласны?

– Вопрос в том, какое вам до всего этого дело…

Он резко опустил деревянную ложку с длинной ручкой в кастрюлю с едой.

– Умников, которые суют нос в чужие дела, Купер, никто не любит. – Он бросил в кастрюлю щепотку перца. – Поэтому я советую вам как мужчина мужчине: подумайте хорошенько, прежде чем путаться с этой полоумной вдовой. Вот и все. – Он повернулся и посмотрел мне в лицо. – Это я говорю вам как друг. Вам надо оставить ее в покое. Обращайтесь с ней как со своей сестрой. В противном случае, Купер, быть беде, притом очень большой.

– Поймите, мне очень трудно справиться со своими чувствами… Я совсем не хотел этого.

– По ее милости вам будет еще хуже, поверьте мне.

– А если я скажу, что ничего не могу с собой поделать?

– Я вас пойму, но мне будет очень жаль, потому что в данный момент независимо от того, что она для вас значит, она стоит последним номером в моем перечне неотложных дел. – Он вздохнул, провел рукой по щетине на подбородке. – Вы хороший малый, Купер, но несколько наивный. Мне хочется, чтобы вы выпутались из этого кошмара. Что касается ее, мне безразлично, доживет она до завтра или нет.

Появилась Лиз, подошла к кухонному столу, мы уселись и молча принялись за еду, до донышка выскребая миски. Потом Лиз уснула на диване. Какое-то время я сидел в глубоком кресле, глядя на нее и вспоминая, как совсем недавно своими глазами видел, что случилось с ее мужем.

После обеда Питерсон поднялся наверх, а когда наконец спустился, лицо его было выбрито, усы аккуратно подстрижены, а сам он был облачен в толстый свитер с высоким воротом и джинсы – все эти вещи лежали в наших сумках, которые Линдт добросовестно перегрузил в сани из багажника «мерседеса». Выглядел Питерсон достаточно свежим. На его согнутом локте лежали две винтовки, вынутые из шкафа на балконе, обе с оптическим прицелом. В руке он держал коробку с патронами. Он сел за длинный стол на козлах рядом с диваном, где спала Лиз, положил винтовки поперек стола и начал проверять их. Я не стал спрашивать, зачем он это делает.

Потом я заснул, а когда проснулся, уже стемнело. Лиз все еще спала, лежа на боку, слегка приоткрыв рот и вытянув руку к огню. Я прошел в кухню. Питерсон поднял голову, взглянул на меня.

– Тушенка, – сказал он. – Должно быть, Брендель обожал тушенку. Ее тут такой запас, что хватит прокормить весь Четвертый рейх. – Он бросил мне штопор. – Открывайте вторую бутылку.

– А как же Лиз?

– Пусть спит.

Крайне утомленные, мы ужинали молча. У Питерсона начался сильный кашель, и он выложил перед собой на столе кучу таблеток.

– Как по-вашему, ничего, если я запью их вином? – Он взял пилюли, помешал в ладонях, как кости. – Рошлер дал их мне от ангины, простуды и начинающегося воспаления легких.

Немного позже мы отнесли миску тушенки Лиз, потом все втроем сидели при свете камина и беседовали. Питерсон держался с ней весьма корректно, и она вела себя вполне нормально. Мы не упоминали о прошедшем вечере, как будто его и не было вовсе.

Мы с Питерсоном курили сигары Бренделя и потягивали его портвейн, сонно глядя на огонь камина. Наконец Лиз взяла свечу, пожелала нам спокойной ночи, поднялась по лестнице и скрылась в одной из спален. Я смотрел ей вслед.

– Как по-вашему, долго нам придется ждать? – спросил я.

Питерсон пожал плечами:

– Кто знает. Может, до завтра, может, до послезавтра, если сюда вообще возможно добраться. Мне проще было бы ответить на ваш вопрос, если бы я знал, кому доверять.

– Что вы этим хотите сказать? Что мы – хорошие люди, а они – плохие?

– Кто «мы» и кто «они»? Все, что нам известно, мы знаем с чужих слов. Что-то рассказал вам Сент-Джон, что-то сообщили Котман, Алистер Кемпбелл, Айвор Стейнз, Рошлер, Лиз… Каждый рассказывал нам что-то свое. Но какой черт может сказать, кто из них говорит правду, а кто лжет? Мы только и слышим: какой-то план, близкий к завершению; деньги в Мадриде; загадочные подводные лодки; планы захвата мира; какая-то группа заговорщиков под названием «Шпинне».

Меня больше всего интересует одно: если это нацистское предприятие действительно настолько широкое, мощное и опасное, то почему никто – ни ЦРУ, ни русские, ни кто-либо другой – до сих пор не раскрыл его и не положил этому конец? Почему Сирил? Почему мы с вами? Мы же не разведчики, Купер, мы случайные люди. Ни вы, ни я ничего подобного не искали – мы натолкнулись на это ненароком. И самое большое мое желание – поскорее из всего этого выпутаться. Но нам этого не позволят. Пренеприятная ситуация. Вот что значит случайность.

– Именно случайность! Может, этим все и объясняется? Трудно заранее предусмотреть случайности.

– Разумеется. Но мы как раз и проникли к ним случайно. Но, черт меня дери, почему они не взяли и просто не убили вас? Или нас обоих? – Полено в камине рассыпалось, взметнулся целый сноп искр.

– Надо полагать, кому-то там наверху мы очень приглянулись.

В трубе завывал ветер.

– Сдается мне, ваша догадка правильна, – сказал Питерсон. – Кто-то оберегает нас.


Когда я проснулся, стояла кромешная тьма. Чей-то голос звал меня, но я ничего не соображал. Наконец окно в моих глазах приняло четкие очертания, языки пламени в камине обрели контуры, запах тлеющих головешек стал осязаемым, и это оживило мою память. Я взглянул на склоненную надо мной фигуру со свисающими прядями волос. Это оказалась Лиз. Она говорила по-немецки и была, похоже, на грани истерики. Полы ее дубленки распахнулись, и мех касался моего лица.

– Что случилось?

Она вся дрожала, стоя босиком на полу и зябко кутаясь в дубленку.

– Я проснулась, никого нет. Не знала, где я. Позвала Гюнтера, но потом поняла, что одна, и начала плакать. Мне показалось, что снаружи кто-то ходит. – Она всхлипнула. – Я думала о Гюнтере. С ним все в порядке? Кто-то сказал мне, что он умер, а может, мне это приснилось. В голове все перемешалось, я так устала. Проснулась и никак не могла вспомнить, как сюда попала. Кто-то ударил меня. Гюнтер, наверное… Затем мне сказали, что он убит. – Она пристально посмотрела на меня.

Я чиркнул спичку из коробка, что лежал на тумбочке у кровати, и зажег принесенный вечером из кухни огарок свечи.

– Где он? Пожалуйста, скажи… Джон.

– Он мертв, Лиз. Его убили у вас на вечере.

– Твой брат тоже убит. Да?

– Да, и он тоже.

– Что же нам делать?

– Не знаю.

Она снова всхлипнула, дотронулась до губы:

– Впрочем, людям, по-видимому, все безразлично. Как по-твоему?

– Мне было совсем не безразлично, когда я нашел брата мертвым. Теперь боль утраты немного утихла… Мне очень хотелось найти тебя.

Она смотрела на меня широко открытыми глазами, взгляд ее казался отрешенным.

– Я должен был найти тебя, – продолжал я. – Если ты моя сестра, ты мне дороже всех на свете, и я не остановился бы ни перед чем, пока не нашел бы тебя. – Я потянулся и взял Лиз за руку. Боже, кто же все-таки она?

– Зачем? – вяло спросила она. Ее холодная, безжизненная рука лежала в моей. – Я не знаю, кто я, не знаю, почему я здесь, а мой муж убит. – Она словно осела внутри своей тяжелой дубленки. – Ты целовал меня в санях… Стоило ли?

– Не знаю.

– Ты рад, что нашел меня?

– Не знаю.

– Зачем ты разыскивал меня? Был ли смысл?

– Моего брата убили. И у него была твоя фотография.

– Значит, какой-то смысл все-таки был…

– Ты моя сестра?

Слезы повисли у нее на щеках, точно сосульки.

– Наверное, этого я никогда так и не узнаю…

– Если ты моя сестра, все было не зря…

– Почему ты мог целовать свою сестру… так? – Она, не отрываясь, следила за пляшущим язычком пламени свечи.

– Я ничего не мог с собой поделать, только и всего.

– Значит, ты хочешь меня?

– Да… не знаю, Лиз.

Она откинула плед, забралась в постель и вытянулась рядом со мной, холодная как лед, трясущаяся, оцепенелая. Во мне не было желания. Я смотрел ей в лицо, бледное, неподвижное. Глаза ее были устремлены в потолок – широко открытые, застывшие, точно на мраморной статуе. Она лежала как труп, обессилевшая, безжизненная. Я нагнулся над ней, почувствовал прикосновение ее обнаженной ноги, ее дыхание на своей шее. Задул свечу. Все было напрасно. Я поцеловал ее в холодные, мертвые губы, провел рукой по бедрам – кожа была нежной, бархатистой. По ее телу пробежала дрожь.

– Ты была права, – сказал я наконец.

– Что ты имеешь в виду? – Она говорила со мной точно откуда-то издалека.

– Это не имеет никакого смысла.

Мы спали, не касаясь друг друга. Будто мы уже умерли и понимали это, лежа в полном сознании в гробу и слыша, как лопатами бросают на нас землю. Я слишком устал, чтобы звать на помощь.

Когда я проснулся, еще стояла глубокая ночь. Лиз уже не было. Я поднялся с постели, натянул брюки и рубашку и сел у огня, закутавшись в плед. Потом подошел к окну. Над горами в появившихся между облаками просветах висела луна, похожая на медную монету. Снег ложился на землю ровным белым покрывалом. Внизу, за деревьями, виднелось озеро, похожее, как и луна, на монету.

Мой «ролекс» показывал пять часов утра. Я попытался мысленно как можно точнее в хронологическом порядке восстановить события последних тридцати шести часов. Мы выехали из Мюнхена в горы ровно сутки назад, ночью. Экономка Рошлера должна была найти его в то же самое утро несколько позже, то есть часов двадцать назад. Как они поступили потом? Сообщили полиции о насильственной смерти Бренделя? Или нацисты предпочли замять это, сославшись на естественные причины, получив свидетельство о смерти от одного из собственных врачей… может, даже от самого Рошлера? Какая была бы ирония судьбы! Я глупо улыбался в темноту, глядя в заледенелое окно. Подумать только, Рошлер все это время работал на Стейнза! Все было не таким, каким казалось с самого начала. Даже моя маленькая сестренка Ли…

Но что же происходит в Мюнхене сейчас? Я пошуровал кочергой в камине, подняв целый сноп искр, и подбросил еще одно полено. Даже если нас пока не разыскивает мюнхенская полиция, сообщники Бренделя наверняка нас ищут. Ведь они считают, что именно мы убили их лидера и похитили Лиз… проникли в их организацию и теперь находимся в безопасном месте, а они ничего не знают о наших намерениях. А пока они нас не найдут, мы все время будем представлять для них угрозу.

Послышался какой-то странный звук. Сначала я решил, что это трещит пожираемая пламенем кора. Звук не прекращался. Он исходил снаружи, с балкона. Это было какое-то шарканье, всхлипывание… Я подошел к двери, прислушался. Было тихо. Стоило мне прикрыть балконную дверь, как ее в тот же миг сильно толкнули прямо на меня. Ручка ударила меня в живот, а плоская деревянная поверхность стукнула по лицу, расквасив нос. Кровь полилась по губам. От неожиданности я отпрянул назад, не удержался и навзничь рухнул на дубовый пол, больно ударившись спиной об угол стула.

В дверях стоял Зигфрид Гауптман. Его серебристый костюм для езды на снегоходе блестел в лунном свете, а на золотистых волосах лежали тускловатые блики. Одной рукой он крепко держал Лиз, одетую в поношенные джинсы и блузу из грубой ткани. Другой рукой, чуть согнутой в локте, держал автомат с торчащим снизу продолговатым магазином и металлическим приспособлением наподобие приклада. Я зажал нос рукой, пытаясь остановить кровотечение.

– Вставай! – приказал он мне шепотом, поводя стволом автомата. – Вставай, и ни звука! – Лиз застонала, он прижал ее к себе. – Прошу тебя… Прошу тебя, Лиз, тише…

Она всхлипнула, втянула воздух. Губы у нее дрожали, как у ребенка, готового вот-вот снова заплакать. Я поднялся. Ноги были точно резиновые.

– Вниз! – приказал он. – В гостиную!

Пошатываясь, я вышел из комнаты. Они спустились следом за мной по лестнице и подошли к камину.

– Садись, – сказал он.

Я сел на диван, а Лиз съежилась в большом кресле. Она долго возилась с коробком спичек, прежде чем ей удалось наконец зажечь свечу на столе рядом с собой.

– Где твой друг? – Руки у Зигфрида дрожали, и ствол автомата устрашающе прыгал.

– Не знаю. – Я опустил окровавленные руки на колени и запрокинул голову, как некогда учила меня моя няня. И действительно, кровь перестала хлестать из носу и текла теперь тоненькой струйкой.

Он положил автомат на каминную полку, вынул из внутреннего кармана пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и, вдохнув дым, несколько расслабился.

– Я так и думал, что она приведет вас сюда. Пока позволяла дорога, я ехал на машине, а снегоход тащил на прицепе. Потом пересел на него, а сюда добрался уже пешком. – Он театрально нахмурился, выпустил дым, раздувая ноздри.

Лиз встала и прошла в кухню. Он следил за ней, но не сделал попытки остановить.

– Что вы собираетесь делать? – Мне хотелось, чтобы он продолжал говорить. Куда это, черт его побери, запропастился Питерсон?

– Вы даже не представляете, сколько мне пришлось перенести после того, как вы уехали. Они обнаружили тело Гюнтера рано утром, когда я все еще находился там. Это было ужасно… – Незаметно для себя он разговорился. Все-таки было в нем что-то женственное. – Мне здорово досталось. Они ясно дали мне понять, что я – лишний…

– Кто «они»?

– Да все эти старики – Котман, Сент-Джон и другие. Болваны, увешанные орденами, дряхлые генералы, которые проиграли войну… упустили господство над миром тридцать лет назад. – Он весь кипел, в горле клокотала ненависть. – Эти сальные латиноамериканские ничтожества, нафиксатуаренные брюнеты с золотыми аксельбантами… Они-то вдруг оказались наверху. А я? Ничто.

Он стряхнул пепел на пол и для уверенности потрогал автомат. Вернулась Лиз, принялась хлопотать надо мной, приложила ко лбу мокрое полотенце.

– Ну и зачем ты притащился сюда? – грубо спросила она.

– Чтобы забрать тебя обратно. Они будут со мной считаться, если я привезу тебя. – Голос выдавал его растерянность.

– Ты просто идиот! – отрезала она. – На что я им нужна? Что я для них значу без Гюнтера? Ничего! Так что зря ты перся в такую даль, болван!

– Ошибаешься, Лиз, – ответил он, сдерживаясь. – Вот увидишь, когда я привезу тебя, им придется задуматься. Мои люди имеют кое-какое влияние. Они поймут, что мы можем значительно усилить движение. Вот увидишь… – Он закурил еще одну сигарету.

Лиз склонилась надо мной, взяла за плечи. Он следил за ее руками. Глаза его сузились.

– Почему ты решил, что я с тобой поеду? Что мне делать в Мюнхене? Мой муж мертв, а ты – смехотворный позер, педераст, пустышка, насмешка природы…

– Поедешь, все равно поедешь!

– Нет, я остаюсь с Джоном. – Ее голос делался все более резким. Она перехватила инициативу, начала новую игру, теперь уже используя меня.

Зигфрид подошел к камину и остановился, глядя на огонь. Лиз обошла диван и встала позади него.

– Убирайся отсюда! Оставь нас в покое, – сказала она, перейдя на немецкий, и вцепилась ему в спину. – Сам возись со своими педерастами!

Не сказав ни слова, он повернулся и двинул ее автоматом в бок. У нее перехватило дыхание, она упала на пол, ловя воздух широко открытым ртом. Он смотрел на нее с каменным лицом и никак не мог нащупать спусковой крючок. Этот негодяй собирался пристрелить ее! Я бросился вперед, схватил его сзади за ноги. Он брякнулся на колени и вскрикнул от боли, ударившись ногой об острый угол камина. Автомат резко крутанулся, задев меня по носу. Слезы застлали мои глаза, я ничего не видел. Мы продолжали возиться у камина, как вдруг дверь распахнулась и я услышал хохот Питерсона.

Я лежал на спине, прикрыв собой Зигфрида. Лиз, рыдая, корчилась на полу неподалеку. Питерсон с любопытством смотрел на нас.

– Ночь дилетантов, – произнес он.

Зигфрид попробовал выпрямиться. Питерсон пнул его в пах. Зигфрид свернулся, как креветка, на губах у него выступила пена. Питерсон пнул его снова. Глаза у Зигфрида закатились, стали видны только белки, потом глаза закрылись совсем, а голова бессильно поникла.

Питерсон наклонился и поднял меня на ноги.

– Этот негодяй расквасил вам нос, – сказал он, потом повернулся к Лиз и жестко спросил: – Как вы?

Она попыталась сесть, но сморщилась от боли. Лицо у нее было серым, а в уголках глаз собрались морщинки.

– Больно.

Я опустился рядом с ней на колени.

– Оставьте ее! – резко сказал Питерсон. – Возможно, этот подонок сломал ей ребро. Пусть пока полежит, не трогайте ее. – Он поднял мокрое полотенце и бросил ей.

– Спасибо, – простонала она.

Но Питерсон уже отвернулся от нее.

– Где вы были? – спросил я.

– На улице мерз. Я видел, как этот идиот топал из лесу. Нес автомат, как бутылку с шампанским. Тогда-то я и вышел из дома и стал ждать. Хотел узнать, что он задумал… Стоял у двери и слушал. Боже, какой же он болтун! – Питерсон обратил взор на медленно приходящего в себя Зигфрида. – Гаденыш, – пробормотал он.

Зигфрид, держась за пах, с трудом сел. Питерсон подошел к нему, и он, отпрянув, съежился у камина.

– Не пинайте его больше, – взмолилась Лиз.

– Закройте пасть! У вас хватает своих проблем. Об этом дерьме уже поздно беспокоиться.

Он наклонился и одним рывком поставил Зигфрида на ноги – так штангист поднимает штангу. Зигфрид согнулся пополам, прикрывая пах. Питерсон схватил его за волосы, потащил и бросил на диван. По безвольному смазливому лицу Зигфрида катились слезы. Красавчик старел буквально на глазах.

– Что тебе здесь нужно? – спросил Питерсон.

– Лиз, – выдохнул тот. – Я готов пойти на сделку. Отдайте мне Лиз, и я не скажу им, что вы здесь. Вы сможете уехать…

– Какую еще сделку? Это не я, а ты сидишь здесь, дрожа от страха. Ты, видать, совсем рехнулся. Слушай внимательно. Ты расскажешь нам, что происходит там, в Мюнхене, и, может быть, я тебя не убью… Ну как, устраивает тебя такая сделка?

Питерсон ушел на кухню. Мы ждали. Спустя какое-то время он вернулся:

– Они ищут нас?

– Не знаю.

– Они послали людей на поиски?

– Не знаю.

Питерсон взял руку Зигфрида в свою, повернул ее ладонью кверху. Его другая рука скользнула по ладони Зигфрида, и тот отпрянул, со свистом втянув в себя воздух. Кухонный резак оставил глубокий порез на ладони, который тут же побагровел от крови. Я поднялся, держась за подлокотник дивана.

Лиз наблюдала за происходящим полными ужаса глазами. Кровь потекла по руке Зигфрида.

– Они послали людей разыскивать нас? Они шли по твоему следу, Зигфрид? – терпеливо допрашивал Питерсон.

Я испытывал такую боль, что мне было не до сломанного ребра Лиз, не до раны Зигфрида. В конце концов, так и должно было случиться.

– Ну так как же? – продолжал Питерсон. – Кто займет место Бренделя?

– Котман, я думаю, – прохрипел Зигфрид. Кровь из пореза уже капала на пол. Подойдя к ним, я даже ощутил ее запах.

– А как твоя бравая команда?..

– Котман и его люди хотят нас вытеснить.

– Надо признаться, вполне разумное решение.

– Вы не понимаете…

– И ты хотел притащить фрау Брендель назад как трофей, чтобы доказать, какие вы серьезные ребята. – Он покачал головой. – Боже, какая скука! – И снова отправился на кухню.

Я последовал за ним. Он начал готовить кофе.

– Все это так отвратительно, – сказал он. – Невозможно остаться чистым, когда всюду такая грязь. – Он поставил чашки на кухонный стол – Люди – такие хрупкие существа.

– За исключением вас, – заметил я.

– О да… я – хищник.

Питерсон связал Зигфриду руки за спиной и завалил его на диван. Выпив кофе, все мы улеглись спать. Было начало восьмого.

Разбудил меня какой-то звук. Питерсон не спал. Лежа с открытыми глазами, он следил за Зигфридом, который встал и пытался открыть наружную дверь. Руки его были связаны за спиной, на серебристом костюме запеклась кровь.

Питерсон приложил палец к губам. Зигфрид кое-как все же открыл дверь и нетвердой походкой вышел. Мы встали и подошли к двери. Он удалялся, увязая в глубоком снегу, неуклюже продираясь по корке наста, с трудом удерживая равновесие. Сквозь серые тучи кое-где пробивались лучи солнца, и серебристый костюм Зигфрида отражал этот скудный свет, сочившийся сквозь них. В этом костюме он сиял, точно новенький оловянный солдатик или астронавт, бредущий по поверхности иной планеты. Он приближался к кромке леса, под покров деревьев. Несколько раз он падал, как раненый зверь, раскачивался, стоя на коленях, потом снова с усилием поднимался. Мы следили за ним, пока он не добрался до опушки, где его поглотили тени и гонимый ветром снег, нависавший над землей ватной куделью.

– Пусть идет. Как ушел, так и назад приплетется. Все равно руки ему, ублюдку несчастному, не распутать. – Питерсон зевнул, потянулся. – Я чертовски устал, чтобы бежать за ним вдогонку. – Он вошел в дом, посмотрел на Лиз.

– Ей немало досталось, – заметил я.

– Ничего, она живет этим, – произнес он ядовито. – Ей это нравится. Бейте ее, ломайте ей ребра, проявляя самый изощренный садизм. Это отвлекает ее. Режьте ее на куски, и она будет стонать от восторга.

– Может, вы все-таки заткнетесь наконец?

– Вы с ней переспали?

– Какое это имеет значение?

– Теперь уже, пожалуй, трудно сказать. – Он отошел к противоположной стене, оглядывая громадный, встроенный в стену книжный шкаф, провел пальцем по полке, собирая пыль. Потом достал толстый, потрепанный том, сдул пыль с корешка. – Фрейд. Фрейд бы просто влюбился в вас с Лиз. То-то был бы праздник старичку!

– Глупости, – сказал я.

– Боже, вы просто чудовище.

Мы разбудили Лиз.

– О, взгляните, кто проснулся. Как дела, чокнутая?

– Джон, заставь его замолчать. – Она выпрямилась, превозмогая боль.

– Какая у нас теперь игра? – спросил он. – Будем играть – Джон против Олафа? Вы надоели мне, фрау. Вы – нудная неврастеничка, которая, возможно, доводится сестрой моему другу Куперу, а возможно, и нет. В любом случае мне начхать на это. – Он подошел и бросил книгу ей на колени. – Мне просто хочется от вас избавиться. – Он ткнул пальцем в книгу. – Прочтите. Хоть время убьете. – И поднялся наверх.

– Мерзкое чудовище, – сказала Лиз и заплакала. – Мой муж убит. Зигфрида он изрезал ножом. Мне больно, Джон, у меня болит бок и что-то внутри.


Днем снова пошел снег, поднялся ветер, налетая с горных вершин. Лиз сидела на кухне у камина, курила и безучастно смотрела на огонь.

– Пожалуй, надо пойти поискать его, – сказал Питерсон. – Если он останется там до темноты, то вряд ли сумеет вернуться назад.

Мы натянули свитеры Бренделя, поверх надели свои пальто, замотали шарфы, прикрыв нос и рот, и вышли. Снег слепил глаза, мороз обжигал лицо. Я слышал, как Питерсон ругался. Мы упрямо вспарывали наст в направлении опушки, где видели Зигфрида, пока он не исчез среди деревьев. Быстро сгущались сумерки, и мы ускорили шаг, а потому, когда наконец добрались до леса, пыхтели как паровозы и обливались потом. Снегоход мы нашли без труда, но Зигфрида рядом с ним не оказалось. Снегоход почти полностью занесло снегом, на поверхности торчал только руль. Если Зигфрид и был здесь, то его следы давно уже замело.

Следующая наша находка поразила нас.

Ярдах в двадцати в глубине леса стояли в ряд еще три снегохода, только слегка припорошенные снежной крупой. Солнце уже скрылось за горами, наступила почти полная темнота, но мы заметили в лесу каких-то людей.

Питерсон рванул шарф, освобождая рот.

– Я думаю, мы проиграли нашу игру, – сказал он. – Я их не слышал. – Он напряженно смотрел на снегоходы, будто ожидая, что они объяснят ему, как такое могло случиться, потом пнул ближайшую машину и, расстроенный, повернулся к ней спиной.

Двигаясь между черными деревьями, мы обнаружили Зигфрида. Питерсон буквально натолкнулся на него. Руки у Зигфрида по-прежнему были связаны. Он замерз, стоя на коленях. Питерсон легонько толкнул труп, похожий на чучело большого зверя, и тот опрокинулся, окоченелый, – обледенелая глыба, некогда бывшая человеком. Питерсон зажег спичку и, прикрыв ладонью пламя, поднес ее к голове Зигфрида. На затылке зияла страшная рана.

– Казнили, – заметил Питерсон.

В замке нас ждали. Снегозащитные комбинезоны были брошены поперек длинного стола, а на полу стоял огромный, цвета хаки, брезентовый рюкзак. Их было трое. Все крепкие, светловолосые, с квадратными челюстями. Они негромко переговаривались. Лиз сидела в своем большом кресле бледная, отрешенная и выглядела совсем больной. Когда мы вошли, один из мужчин, голубоглазый, с короткой стрижкой, поднялся и стоял, пока мы снимали пальто.

– Добрый вечер, – сказал он. – Вам необходимо выпить немного коньяка.

Другой дал нам по большому бокалу:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Мы сели. Первый мужчина, который выглядел несколько старше остальных, вынул из кармана брюк трубку, положил на стол непромокаемый кисет с табаком. Неторопливо набил трубку, чиркнул спичкой, раскурил. Все они походили на роботов: одинаковые, стандартные лица, без всякого выражения, лишенные индивидуальности.

– Господа, – сказал он, сложив руки на груди и цедя слова сквозь зубы, сжимавшие черенок трубки. – Мы прибыли сюда, чтобы доставить вас и фрау Брендель в Мюнхен. Мы привезли вам соответствующее снаряжение для половины пути. Затем мы поедем в лимузине, который будет ожидать нас на дороге. – Он вынул изо рта трубку. – Вам придется довериться нам.

– Кто вас послал? – спросил Питерсон.

– Никаких вопросов, сэр.

– Вы не немцы, не так ли?

– Никаких вопросов, сэр, – повторил он. – Извините. – Он снова зажег спичку и поднес ее к вересковой чашке трубки. – А теперь выпейте на дорожку коньячку – и в путь.

– Вылей этот коньяк себе на голову! – Питерсон встал, подошел к камину, протянул руки к огню.

– Нет оснований для оскорблений, мистер Питерсон. Мы всего лишь выполняем свою работу. – На вид, казалось, ему едва за тридцать, если не считать выражения глаз. Люди с такими глазами еще две тысячи лет назад бросали игральные кости у подножия креста, на котором распяли Христа, всего-навсего неукоснительно подчиняясь приказам, выполняя лишь свою работу. Такие, как они, загружали печи в Дахау и поднимали людей на дыбу в недобрые старые времена.

– В таком случае я тебе скажу: ты выполняешь свою работу весьма посредственно, если не сказать – чертовски халтурно. Мы нашли в лесу большой кусок падали. В апреле, когда наступит оттепель, он превратится в гниль и начнет смердить.

– О нет… – Лиз повернулась ко мне, задохнувшись. – О нет…

Трое незнакомцев не изменились в лице. Питерсон обернулся к Лиз.

– О да… О да… чокнутая. Ты лишилась не только мужа, но и своего дружка.

Она снова заплакала, прижимая руки к больному месту в боку. Я залпом осушил бокал.

Один из прибывших расстегнул «молнию» на рюкзаке и вынул синий снегозащитный комбинезон. Я взял его. Второй он передал Лиз. Питерсон тем временем рассматривал свой.

– Отправляемся через полчаса. – Старший положил на стол трубку, и все трое сверили часы. Питерсон пошел наверх, и двое последовали за ним.

– Помоги мне, – попросила Лиз.

Мы остались одни. В камине, дымя, догорал огонь. Она стала натягивать комбинезон, смахивая при этом слезы с лица и тяжело дыша.

– Джон, – прошептала она, – кто они? Что теперь со мной будет?

– Не знаю.

– Нас будут бить?

– Не думаю.

– Ты видел Зигфрида?

– Да.

– Они убили его? – Щека у нее начала подергиваться.

– Видимо, да.

Она вцепилась в мою руку.

– Мне страшно, – сказала она. Дыхание ее было прерывистым.

– Мне тоже.


Как и было обещано, нас поджидал лимузин – длинный роскошный «мерседес». Ночь стояла холодная, промозглая. Из горных расселин на дорогу наползал туман. Включенные фары освещали путь нашим снегоходам. Луна то появлялась из-за туч, то исчезала. Мы молча пересели в машину. Лиз привалилась к моему плечу.

Несмотря на усталость, уснуть я не мог. Питерсон тихо похрапывал. Я смотрел в проплывавшую за окнами ночную тьму. Когда мы были уже недалеко от Мюнхена, начался дождь. Ожидание подходило к концу.

Дождь барабанил по крыше автомобиля. Снег таял, превращался в грязь, и она стекала в водосточные канавы. Место, которое мы проезжали, показалось мне как будто знакомым, но лишь спустя минуту я узнал его. Парафиновые фонари отбрасывали тусклый расплывчатый свет, и, пока мы ехали, они постепенно гасли один за другим. Это был Швабинг.

Когда я понял это, у меня перехватило дыхание, и я обернулся к Питерсону, смотревшему в окно с другой стороны:

– Они везут нас к Рошлеру. Мы спасены… Это – хорошие ребята.

Спустя минуту Питерсон подергал себя за усы, кивнул.

– Похоже, что так, – сказал он. – Факты, сведенные воедино, приобретают смысл. Во всяком случае, так должно быть… Рошлер посылает своих людей привезти нас в целости и сохранности. Прекрасно. Но зачем убивать Зигфрида? Зачем выполнять за Котмана его работу? – Он покачал головой, потер нос. – Надо думать, мы скоро это узнаем.

Машина медленно ехала по узкой аллее позади дома Рошлера. Как только она остановилась, трое наших молодцов сразу же выскочили, открыли задние дверцы и помогли нам выйти. Дождь хлестал по кирпичной стене и крыше, порывы ветра, попавшего в ловушку в замкнутом пространстве аллеи, швыряли нам в лицо холодные капли. Я обнял Лиз за талию, помогая ей подняться по ступенькам заднего крыльца. Кто-то открыл нам дверь. Свет из кухни осветил кроткое улыбающееся лицо. Это был Рошлер. Он принялся квохтать над нами, потащил в дом, в тепло. Лиз и я прошли через уютную кухоньку в гостиную, в которой мы с Питерсоном в прошлый раз сидели с хозяином. Потрескивал огонь в камине, сонно потягивались кошки, разбуженные поднявшейся суматохой. Косой дождь бился в оконное стекло. Лампа под абажуром отбрасывала желтоватый неяркий свет.

Лиз и я остались одни. Все были заняты, перетаскивая вещи из машины на кухню, и никто не обращал на нас внимания. Я помог ей снять комбинезон, а она остановила меня, притянула к себе. Я почувствовал на своем лице ее дыхание и невольно задрожал. Она шагнула назад, встала у огня, похожая на стройного, худенького мальчишку в джинсах. Глядя на ее прекрасный профиль на фоне отблесков плясавшего пламени, я понял: какой бы она ни была, я люблю ее и никогда не перестану любить. Плохая она или хорошая, нормальная или ненормальная, Лиз или Ли – теперь это уже не играло никакой роли.

Было за полночь, когда мы снова собрались все вместе в гостиной. Питерсон стоял у камина. Лиз устроилась на полу рядом со старым креслом с потертым подголовником. Рошлер в своей необъятной, вытянутой шерстяной кофте сидел в кресле-качалке, и две пестрые кошки согревали ему колени, уткнувшись носами в его сухие морщинистые руки. Он налил всем шнапсу. В воздухе, как и прежде, летала кошачья шерсть.

– Наконец-то! Я несказанно рад снова видеть всех вас живыми и невредимыми, – прогудел Рошлер. – Как ты себя чувствуешь, милочка? Все в порядке?

Лиз кивнула.

– У нее, видимо, сломано ребро, – сказал Питерсон. – Покойный герр Гауптман врезал ей раз-другой своей пушкой. Но она молодец, стойкая, – заключил Питерсон с кислой миной. – Перенесла все как солдат. Так ведь, чокнутая?

Рошлер гладил кошек. Поскрипывало кресло-качалка.

– Позвольте заверить вас, что здесь вы в полной безопасности. События, которые начались после того, как обнаружили труп герра Бренделя, – извини, Лиз, дорогая, – развивались своим чередом. О, сейчас я все объясню…

Питерсон явно был настроен агрессивно. Но в данной ситуации он ничего не мог поделать. Это чувствовалось по его поведению, горечи в его голосе, по тому, как он вобрал голову в плечи.

– Если я не ошибаюсь, нам придется напрячь все силы, – проговорил он.

– Боюсь, вы правы, мистер Питерсон. Однако доверьтесь мне.

Питерсон расхохотался, прошел к окну и остановился, глядя в темень и дождь.

– Рошлер, вы просите невозможного… хотите, чтобы я поверил в то, что еще не перевелись честные люди?

– Мистер Питерсон, у вас чутье на такие вещи, – усмехнулся Рошлер. – И по-своему вы правы. Я подозреваю, вы уже догадались, что все это время я был не совсем откровенен с вами. – Он глубоко вздохнул. – Лиз, это я ликвидировал твоего мужа, моего старого друга. Он был воплощением зла. Он должен был умереть. Только так можно было его остановить. – Он взглянул на нее, поглаживая кошек.

– Вы? – проговорила она монотонно. – Его убили вы?

– Не убил, а казнил.

– Не понимаю я всего этого.

Я ожидал, что это известие сломит ее, но она даже не переменила позы, оставаясь все такой же безучастной.

– А вам, Джон, я вынужден признаться, что я не просто орудие в руках Айвора Стейнза, вовсе не дрожащий старик, жертва обстоятельств, каким я себя поначалу представил.

Я сжал ручки кресла, а Рошлер продолжал:

– На профессиональном жаргоне я – двойной агент. Вы уж простите меня за мелодраму. По крайней мере, нацисты думают, что я с ними. Брендель считал меня своим сподвижником. Да, доверие… Он доверял мне, иначе я не мог бы по-настоящему быть чем-то полезен полковнику Стейнзу. Я не совсем сторонний наблюдатель в движении: они убеждены в моей непосредственной причастности к нему.

– К чему тогда была вся эта дребедень о «Белой розе»? – спросил Питерсон, по-прежнему глядя в окно. – О вашей разнесчастной женушке-еврейке?

Рошлер сжал пальцы. Кошка, которую он гладил, моментально раскрыла глаза, оскалила мелкие белые зубы, выпустила когти.

– В настоящий момент ваше замечание, мистер Питерсон, к делу не относится. Удовлетворитесь тем, что я, подобно двуликому Янусу, смотрю в обе стороны, делаю все возможное в обществе, где господствуют нацисты – старые и новые. В судах, в полиции, на выборных государственных должностях, в правлениях фирм, в системе образования – от детских садов до аспирантур – всюду сидят нацисты, и, чтобы действовать в их среде, я, естественно, должен делать вид, что я тоже нацист. – Его благообразное лицо стало жестким. – В дополнение к событиям, о которых вам уже известно, позвольте сообщить, что произошло дальше. После того как труп Бренделя был обнаружен, а экономка нашла меня привязанным к кровати, я спешно был вызван на совещание к вам в дом, Лиз, созванное Альфредом Котманом. Он – человек честолюбивый. Но его амбиции, как правило, превосходят его способности. – Рошлер отпил немного шнапса и потянулся к миске с орехами, вставил один в щипцы и расколол. – Котман возглавил фракцию Бренделя без особых возражений. Сент-Джон, естественно, поддержал его. Основное и главное достоинство Альфреда – его коварство. Потому-то он и держится так долго. И хотя не возникало никаких сомнений в том, что вы, господа, укокошили беднягу Гюнтера и скрылись, захватив Лиз и меня в качестве заложников, он мгновенно углядел удобный случай, чтобы взвалить это убийство на Зигфрида. Мотив убийства? Желание утвердить главенство своей фракции или, возможно, личный конфликт из-за Лиз – ревность. Собственно, мотив не имел существенного значения. Важно то, что со смертью Бренделя старая гвардия получала возможность отделаться от Зигфрида и таким образом нейтрализовать дилетантов, как называл их Котман.

– Вы говорите абсолютно серьезно? – В голосе Лиз появилась некоторая твердость. – Неужели действительно шла борьба за власть? Какие идиоты…

– Совершенно верно, борьба за власть, но вряд ли они идиоты. Котман сумел убедить остальных, что Зигфрид всегда был слабым звеном в движении. Котман также выразил сомнение в отношении значимости Лиз. Может, ей тоже стоит исчезнуть? Зачем рисковать, оставляя ее в живых? Кто знает, что ей известно и что она может разболтать? Всегда есть шанс, что кто-то прислушается к ее словам и поверит ей.

Мне поручили заняться Зигфридом. Я, как никто другой, подходил для этой цели, поскольку перед уходом на совещание Зигфрид звонил мне по телефону. Он был на грани истерики, на грани отчаяния. Хотел разыскать Лиз и молол всякую чепуху. И я направил его в замок, убедил поехать туда, выложить вам все, заключить с вами сделку и с триумфом привезти Лиз обратно.

Питерсон снова рассмеялся:

– Кто кого здесь, черт возьми, провел?

– Несчастный глупец сразу ухватился за это. Видите ли, если бы Котман не предложил убрать Зигфрида, мне пришлось бы сделать это самому. Тут с чьей точки зрения ни смотри – с нацистской или с моей собственной – Зигфрид представлял опасность для всех нас.

О вас же Котман беспокоился гораздо меньше, несмотря на неприятности и беспокойства, которые вы причинили. Когда вы исчезли, он склонен был думать, что вы просто испугались. В отношении Лиз, когда я высказался против ее ликвидации, он сначала колебался, но другие тоже не поддержали его, поэтому он пошел на попятную, заявив, что о ней мы поговорим позже, если мне удастся привезти ее в Мюнхен. – Он обернулся к Лиз: – Повторяю, милочка, здесь ты в безопасности. Но я несколько забегаю вперед. Так вот… Мне надо было как можно скорее послать своих людей, чтобы они устранили Зигфрида. Тогда я мог бы доставить вас сюда и уберечь от Котмана, у которого мог возникнуть любой коварный замысел. – Он встал, держа в каждой руке по кошке, и бережно опустил их на подушку в кресле. Взял сигару из ящичка, лежавшего на буфете, аккуратно откусил кончик и выплюнул его на потертый ковер. Зажег спичку, подождал, пока обгорит серная головка, неторопливо поднес ее к сигаре и тогда закурил, окутавшись ароматными клубами дыма. Раздавалось мерное тиканье старинных часов, точно чьи-то шаги по безмолвному коридору. – Итак, дела обстоят следующим образом, – продолжал он, подходя к часам и открывая застекленную дверцу. – Бренделя как руководителя движения в Германии временно заменил Котман. Зигфрид мертв, и влияние неонацистов существенно уменьшилось. Котман доволен. – Рошлер позволил себе сухо рассмеяться, поправляя стрелки часов на циферблате. – Его очень увлекает южноамериканская авантюра, а посему на днях он вылетает в Буэнос-Айрес. Сент-Джон, я полагаю, пока останется здесь. Он управляет Котманом, как марионеткой, дергая за веревочки, а этот надутый осел даже понятия не имеет об этом. – Рошлер медленно прикрыл дверцу, запер ее и, потирая руки, обернулся к нам. – Теперь остается лишь вопрос о вас троих, не так ли? – Он сиял своей доброй улыбкой Деда Мороза, которая по мере того, как он приближался к нам, постепенно угасала. – Боюсь, что вам предстоит пережить несколько неприятных моментов, но это неизбежно. От этого никуда не денешься. И именно мне придется отвечать на все те вопросы, каковые у всех у вас, должно быть, имеются.

Я посмотрел на Лиз, улыбнулся, но ее взгляд был устремлен поверх моего плеча, мимо меня, точь-в-точь как у нашей матери на написанном отцом портрете. Она думала о себе. Такова была природа Лиз, и ничто не могло ее изменить.

– Кто же такая Лиз? – медленно произнес Рошлер, переводя взгляд на нее. Она в это время принялась выписывать пальцем какие-то вензеля на плотно облегавших ее линялых джинсах.

Питерсон, который занимался сигарами Рошлера, взглянул на нас.

– Лиз Брендель и есть Ли Купер, – сказал он и для пущего эффекта потряс сигары в ящичке.

– Подождите, мистер Питерсон, – остановил его Рошлер, раскачиваясь в кресле-качалке.

Питерсон закурил сигару и снова отвернулся к окну.

– Ваш отец Эдвард Купер, – обратился Рошлер ко мне, побарабанив кончиками пальцев по подлокотнику кресла-качалки, – был человеком поистине необычайного мужества, гораздо большего, чем вы можете себе представить. С помощью одного из его друзей, некоего Артура Бреннера, знавшего его с детских лет и причастного к работе определенных правительственных служб, вашего отца зачислили в Королевские военно-воздушные силы Великобритании. Он был отличным пилотом и имел вполне серьезные причины сражаться на стороне Англии.

– Мой отец хотел искупить – это, пожалуй, наиболее подходящее слово – грех своего отца, приверженца нацистской идеологии. Он испытывал жгучий стыд, моральные страдания от того, что был сыном Остина Купера. – Я говорил слишком горячо и быстро, чувствуя, что краснею. – Он верил, что, сражаясь в ВВС Великобритании, сможет доказать, что быть Купером вовсе не означает быть предателем…

– С помощью влиятельных людей, – кивнув, продолжал Рошлер, – удалось сделать так, что к нему приехала жена. Она была в то время беременна. Безрассудство? Возможно, но молодая пара хотела быть вместе, когда родится ребенок. Вас, мистер Купер, оставили в Куперс-Фолсе на попечении вашей няни, слуг и деда. В результате вы никогда больше не увидели ни своего отца, ни своей матери. Таковы превратности времени и войны, Джон. – Он вздохнул, проглотил шнапс, протянул руку с пустой рюмкой к Питерсону, и тот наполнил ее. – Итак, Эдварду Куперу присвоили офицерский чин, определили его в состав ВВС. Он отличился в битве за Англию и подучил орден из рук премьер-министра Уинстона Черчилля. Репортаж об этой церемонии опубликовали газеты всего мира, ибо Эдвард не только стал одним из первых героев-американцев во Второй мировой войне, но и сыграл огромную роль в кампании за вовлечение Соединенных Штатов в войну против Германии. Он был истинным патриотом своей страны.

Меня одолела усталость. Со времени смерти отца минуло столько лет…

– Когда пробил его час, он погиб героем. В последний раз его видели, когда он преследовал на своем уже дымящемся «спитфайре» подбитый немецкий «мессершмитг», который пытался скрыться в тумане. Самолет Купера так никогда и не нашли, и о нем самом никто больше никогда не слышал.

– Что стало с его женой и дочерью? – спросил Питерсон.

– Они предпочли остаться в Англии до окончания войны, – ответил Рошлер. – Обратный путь домой был далеко не безопасен, и они остались. Богатство и связи позволяли им это. Я не знаю подробностей их жизни, только однажды шальная серия бомб обрушилась на Белгрейвию и разрушила их дом. – Он вздохнул и кашлянул. – Мать была не настолько изуродована, чтобы ее нельзя было опознать. Что касается дочери, тут дело несколько сложнее. Ее тело так никогда и не обнаружили. Нашли кое-какую одежку, полуобгорелую, изодранную, куклу, разбитую на куски, – словом, ряд косвенных доказательств, что ребенок, то есть ваша маленькая сестренка Ли, разделил судьбу матери. В тот день было слишком много жертв… Вполне естественно, жену Эдварда Купера и его дочь занесли в список погибших. Так произошла ошибка. Девочка осталась жива.

Ли подняла голову, спокойно спросила:

– Вы знаете это точно?

Рошлер кивнул.

– Почему же вы не сказали мне об этом раньше?

Рошлер поднял руку:

– Дежурный противовоздушной гражданской обороны, первым подоспевший на место происшествия сразу после взрыва бомбы, не отразил в отчете всего, что видел, скорее всего, потому, что в тот момент не придал этому большого значения. Однако другие очевидцы заметили, как двое мужчин вынесли из руин ребенка. Эти мужчины оказались соратниками Эдварда Купера. Англичане… нацистские агенты, действовавшие в английском государственном аппарате.

– Не понимаю… – Я весь взмок. Питерсон и Лиз, не отрываясь, смотрели на меня. – Почему нацистские агенты? Какое отношение они имеют к… к… к моему отцу? – Голос у меня дрожал. – Выражайтесь яснее, черт побери! – крикнул я, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла. – Говорите мне правду! – Ог волнения у меня пропал голос.

– Я говорил, что ваш отец исключительно мужественный человек, Джон. Так оно и было. Он рисковал жизнью в своем «спитфайре», но сражался в стане врагов. Выдавал себя не за того, кем был. Выступал публично против своего отца – все это требовало огромного мужества. Джон, ваш отец Эдвард Купер был немецким агентом по воспитанию, по своим убеждениям, то есть он был истинным сыном своего отца. И он верил в правоту своего дела. Верил настолько, что публично отрекся от собственного отца, чтобы стать в глазах многих людей американским патриотом…

Рошлер уставился на меня из-под насупленных седых бровей, его зрачки под тяжелыми веками сузились, глаза пылали огнем. Я почувствовал, что падаю, теряю сознание, задыхаюсь.

– Что с ним? – опросил кто-то.

Итак, мой отец, оказывается, был фашистом. И я вышел из этого змеиного гнезда… Мой отец, мой дед… моя сестренка Ли…

– Он просто переутомлен. Это было для него большим ударом.

Услышав голоса, я открыл глаза. Передо мной все плыло.

– Когда-нибудь это кончится? – прошептал я.

– Скоро, – ответил Рошлер. – Уже почти кончилось. Ну-ка выпейте.

Это был коньяк, крепкий, обжигающий. Я дернул головой, встряхнулся, как собачонка.

– Сожалею, – сочувственно сказал Рошлер. – Искренне сожалею, Джон. Вы меня слышите? Все равно рано или поздно вы бы узнали… Вы слишком глубоко проникли во все это. Никто не думал, что это вам удастся. Но вам это удалось и вот к чему привело. Вы меня слышите? Вы понимаете, о чем я говорю?

Я кивнул:

– Слышу… Понимаю ли? Я не совсем уверен.

– Валяйте дальше, доктор, – нажимал Питерсон, – Джон уже очухался. Я ручаюсь за него. С ним все в порядке.

– Эдвард Купер, ключевой немецкий агент, – возобновил рассказ Рошлер, – уговорил мистера Артура Бреннера определить его на какое-нибудь ответственное место; он использовал Бреннера, который по-дружески к нему относился. Попав в Королевские военно-воздушные силы, Купер стал связным, через которого шла секретная информация из министерства авиации, и передавал ее тем двоим, что оказались возле его дома в день бомбежки. – Рошлер кашлянул, раскурил погасшую сигару. – Видите ли, ваш отец не погиб над Ла-Маншем. Он переправился на своем «спитфайре» на французское побережье, где его поджидали сотрудники немецкой разведки. Одним из них был молодой Гюнтер Брендель. Он-то и препроводил вашего отца в Германию. Подробности о жизни и деятельности Эдварда Купера в оставшийся период войны мне неизвестны.

Какое-то время ваш отец работал в Норвегии с Квислингом, затем получил назначение на Балканы, а оттуда – в Мадрид. Он, как призрак, появлялся то тут, то там, был идеальным агентом – мог внедриться в любом месте. Мало кто знал о нем, но для большинства из них он был своего рода легендой. Вы спросите, почему нацисты не использовали его успех с целью произвести большой пропагандистский эффект? Почему не разгласили, что американский герой в действительности был фашистским шпионом, то есть нацистским героем? – Глядя на меня, он улыбался, как бы посмеиваясь над причудливыми поворотами судьбы. – На то существовала весьма серьезная причина. Его работа еще не была закончена. Его берегли для послевоенных лет. Для того времени, когда фашизм возродится. Именно тогда ему предстояло сослужить величайшую службу на пользу этого движения. – Рошлер пристально посмотрел на меня. – Вы слушаете меня, Джон?

Я кивнул. Часы стучали, точно молот по наковальне. Я с трудом воспринимал то, что он говорил, но внимательно слушал.

– Существовал долгосрочный план, – продолжал он, – в котором вашему отцу отводилась важная роль. Все зависело от окончательной победы фашизма. Если бы она наступила в результате войны, главной фигурой остался бы ваш дед Остин Купер. Он возглавил бы филиал организации в Соединенных Штатах. Но война была проиграна, и возникла необходимость ждать, строить все заново, и роль, отводимая вашему деду, перешла к вашему отцу. Он все еще был сравнительно молод и находился в полной безопасности: всему миру было известно, что он погиб. Нацисты обеспечили его документами на чужие имена, а когда настал бы срок, они раскрыли бы, кем он является на самом деле, и вернули бы его на родину. Не качайте скептически головой, мистер Питерсон. Согласен, все это кажется невероятным. Однако многое может казаться невероятным, пока не становится явным. Люди с поразительной легкостью приспосабливаются к условиям. История все время переписывается заново. Историческая правда относительна. И если бы Эдвард Купер вернулся в Америку героем, миру поведали бы совершенно иную правду и его не называли бы нацистом.

Это вещи очень тонкие, вы понимаете? Он мог бы называться республиканцем, или демократом, или даже социалистом, а возможно, стал бы основоположником какого-нибудь нового движения. Название никакой роли не играет. Он мог прибегнуть к поддержке евреев, или негров, или пролетариата, или бизнеса. Главное – сохранить генеральную линию. Поверьте мне, латиноамериканский план, который вот-вот вступит в действие, не представляется миру как второе пришествие нацизма. Это относится и к африканскому движению, которое набирает силу. А возьмите контроль над ближневосточной нефтью. Много мы слышим о нацистах? Отнюдь нет. Всем известно, что фашисты давным-давно стерты с лица земли.

Он говорил прикрыв глаза, слегка улыбаясь, поглаживая мурлыкающих кошек.

– Где же теперь мой отец?

– Ваш отец провел некоторое время в Каире, работал с теми, кто уцелел после войны. Потом в Париже, после этого – в Алжире. – Рошлер шмыгнул носом, чихнул, уткнувшись в шерсть кошки, энергично высморкался в скомканный платок. – Эдвард Купер скончался от рака три года назад в Швеции. Его место занял другой. Кто? – Он покачал головой. – Имеет ли это значение? Всегда кто-нибудь да будет…

Я неотрывно глядел в светло-серые глаза Лиз и видел там такие безбрежные дали, в которых мне никогда не доводилось и, надо полагать, никогда не доведется бывать. Где-то там затерялась и боль, пережитая ею. Вероятно, таков был ее способ самозащиты, вернее, способ выживания. Я же целиком сосредоточился на своих страданиях. Поведение Лиз я объяснял тем, что она была неспособна страдать. И только сейчас мне вдруг пришло в голову, что ей нанесен более ощутимый удар, чем мне, и это вернуло меня к действительности. Я стряхнул с плеча руку Питерсона, желавшего меня утешить, и подошел к ней.

– Ли, – сказал я, привлек ее к себе и прошептал: – Не надо плакать. – Я ощутил на своей щеке ее слезы и трепет ресниц. – Не плачь.

Она обхватила меня, все ее тело сотрясалось, она билась о мою грудь. Как бы то ни было, именно я стал невольной причиной ее боли.

– Вы не закончили, доктор, – сказал я. – Вы рассказали мне об отце… но главный вопрос в другом, не так ли? Во всяком случае, не с этого следовало начинать. Что стало с девочкой? Вы остановились на том, как двое таинственных незнакомцев, забрав ее, незаметно скрылись в тумане…

– Не незнакомцы – товарищи по агентуре, сподвижники. Они унесли ее. Это был перст судьбы, что они оказались рядом с домом как раз тогда, когда началась бомбежка, иначе малютка Ли погибла бы вместе с матерью. Потом ее отвезли в Ирландию, где у фашистов было много сочувствующих. Там девочка оставалась два года, воспитывалась в деревне. Она была слишком мала, чтобы помнить тот период своей жизни. Потом ее переправили в Норвегию, в Берген, но уже как ирландку. Оттуда в Австрию, затем в семью фон Шаумберг, где она и получила свою окончательную фамилию – Лиз фон Шаумберг.

Лиз рыдала, опустившись в кресло.

– А где был мой отец? – Это был крик души, полный глубокой горечи.

– Он страшно переживал, моя милочка, – утешительным тоном ответил Рошлер. – Но у него была своя, новая жизнь и еще не выполненный до конца долг перед движением. Он принял окончательное решение в соответствии с уготованной ему судьбой. После смерти жены он счел, что его дети должны иметь возможность жить спокойно, чтобы его тень не витала над ними. А это значило, что он больше не должен видеть ни одного из вас, чтобы перед вами никогда не возникла дилемма – признать его или отвергнуть. – Он помолчал, глянул на меня, потом на Лиз. – Он был исключительно волевым человеком и очень хорошим. Он любил всех вас. И его планы в отношении вас, Джон, и вашего брата Сирила осуществились. Как он и рассчитывал, вы жили собственной жизнью и верили в миф о его патриотизме. – Рошлер по-стариковски тяжело, устало вздохнул; этот бесконечно длинный вечер завершался. – С его маленькой дочерью Ли все получилось далеко не так просто…

Стрелка остановилась на цифре два, и часы мерно пробили время. Питерсон отправился на кухню и принес кружки с кофе. Кошки, когда он проходил мимо них, провожали его взглядом. По окнам стекали капли дождя. Передо мной разворачивалась моя жизнь или, вернее, те события, на фоне которых она протекала…

– Лиз, – обратился к ней Рошлер, – все эти годы то, что я знал о твоей судьбе, не давало мне покоя. Сидя в соборе в день вашего с Гюнтером венчания, я мучительно снова и снова задавал себе вопрос, знаешь ли ты, на что идешь. Позже Гюнтер сказал мне, что ты ни о чем даже не догадывалась.

– Почему ее просто не отправили в Куперс-Фолс к деду, когда война кончилась? – спросил Питерсон, стоя у камина и зажав в массивном кулаке кочергу.

– Сейчас я объясню вам, – ответил Рошлер. – У нас еще достаточно времени до вашего отъезда. Так вот, Эдвард Купер и понятия не имел, какую работу ему придется выполнять в Англии, а тем более, что от него потребуют бежать в Германию и посвятить свою жизнь нацистскому движению…

– Вы говорите о нем так, будто он служитель культа, – заметила Ли.

– Да, именно так. Сравнение вполне подходящее. Если бы ему пришлось вернуться в Соединенные Штаты, возможно, семья сохранилась бы. Но его отозвали в Германию служить рейху. А когда его жена погибла во время бомбежки, немецкие агенты просто не знали, что им делать с девчушкой. В Ирландию они отвезли ее по собственной инициативе, согласитесь, это была далеко не легкая задача для двух шпионов… Лишь спустя какое-то время разведслужбе, которая занималась Эдвардом Купером, стало известно о судьбе его семьи, но у нее не было тогда возможности связаться с Купером и спросить у него, как поступить с девочкой, которая к тому же официально считалась погибшей в Лондоне. Естественно, все, что было предпринято, еще более изолировало девочку от семьи. Когда наконец Купер вновь всплыл на поверхность, завершив одну из своих вылазок на вражескую территорию, ему сообщили о смерти жены и чудесном спасении малышки. Как он воспринял известие о печальной судьбе супруги и счастливом жребии ребенка, не знаю… Знаю одно: он понимал, что не может взять на себя заботу о ней, но она должна нормально расти и воспитываться в той стране, которую он избрал. Таким образом, моя милочка, ты стала Лиз фон Шаумберг, а твой отец, заведомо зная, что больше никогда не встретится с тобой, распорядился, чтобы его постоянно держали в курсе твоей жизни. Он сохранил за собой обязанности отца, но вынужден был отказать себе в родительских радостях.

– Выходит, Гюнтер знал моего отца, – сказала Л из.

– Несомненно. Он встречал его, когда тот перелетел Ла-Манш. Работал с ним.

– Я видела его когда-нибудь?

– Нет, не думаю.

– Отец одобрял мое замужество?

– Он был доволен твоей жизнью. Он уважал твоего супруга.

– О боже, – простонала она, вцепившись пальцами в лицо, закрыв глаза, мотая головой из стороны в сторону, издавая какие-то невнятные звуки вместо слов, содрогаясь от ужаса, горечи, разочарования, несбывшихся надежд, полного одиночества в своей жизни. Питерсон безучастно наблюдал за ней. Наконец ее рыдания стихли. Она сидела, подняв плечи, узкие, хрупкие, точно у подростка, съежившаяся, скорбная, несчастная.

– До прошлой осени, – Рошлер повернулся, чтобы взглянуть на часы, – все шло согласно плану. Вы и Сирил оставались полностью в стороне. Лиз – возможно, несколько неуравновешенная современная женщина, но не более неуравновешенная, чем большинство из них, – была вполне удовлетворена своей жизнью. Политической деятельностью мужа она не интересовалась, а посему не представляла никакой угрозы для нацистского движения. Гюнтер сознавал, что его семейная жизнь далеко не идеальна, однако считал свои отношения с тобой, Лиз, значительными по двум причинам: во-первых, он любил тебя как женщину, а во-вторых, ты представляла собой фигуру в смысле преемственности внутри движения. Неважно, что ты даже не догадывалась о своем происхождении, главное, что он знал это. Ты для него была гораздо больше, чем просто жена. В Южной Америке дела шли отлично. В Африке и на Ближнем Востоке – тоже.

Питерсон прервал его:

– Доктор, позвольте вставить слово.

– Только не тяните, мистер Питерсон. Времени остается в обрез.

– Опять судьба, маленькие жернова судьбы, от которых кости трещат. Хорошо, Гюнтер Брендель едет в Глазго на торговую ярмарку провернуть сделку по продаже в Германии нового сорта виски. Отупеть можно! – Кулак Питерсона с силой врезался в ладонь. – Чертовски здорово! Абсолютно чистая случайность: он и понятия не имеет, что Сирил Купер как-то причастен к этому паскудному зелью, которое Брендель собирается закупить по дешевке! Да и откуда ему знать? Имя Купера нигде не фигурирует. И вот Брендель отправляется в Глазго, и вы думаете, он едет в эту, казалось бы, небольшую обыкновенную деловую поездку один? Как бы не так – он прихватывает с собой несчастную, неуравновешенную молодую жену: у нее, видите ли, депрессия, ей нужна перемена обстановки, в общем, какого черта, махнем в Глазго, удерем хоть на время от всей этой рутины! – Питерсон был весь в поту, на губах играла зловещая, как ночь в джунглях, улыбка. – В самом деле, почему бы и нет, черт побери?! И они уезжают. Теперь следующий роковой поворот судьбы: Джек Дамфриз договаривается с Алистером Кемпбеллом, дошлым, вечно пьяным мелким газетчиком, сделать снимок своего знатного немецкого гостя. Весьма удачный шаг мистера Дамфриза – отличная реклама для сивухи с запахом грязных теннисных носков плюс еще одна удачная сделка, есть чем похвастаться перед хозяином, а также немного пощекотать самолюбие приезжего немца. Прелестно. А фрау Брендель – ну чем не кинозвезда, красавица, тиснем и ее в газету!

– Снова судьба! Чем дальше в лес, тем больше дров. – Он оглядел нас, сверкая белыми зубами из-под своих бандитских усов. – Может, Дамфриз хотя бы знает, когда Сирил Купер наведается в Глазго и зайдет в контору? Черта с два! Случай… Появись Сирил неделей, месяцем позже, Дамфриз, возможно, успел бы забыть свой кратковременный взлет, а эта газета никогда не оказалась бы на столе, за которым завтракал Сирил Купер. Однако не дьявольщина ли – Сирил появляется в Глазго как раз в тот самый день, когда выходит газета с этой фотографией! И что же он видит? Как по-вашему, черт побери? Он видит портрет своей матери!

Рошлер смотрел на Питерсона, и во взгляде его было что-то похожее на восхищение. Ли слушала открыв рот. Питерсон подмигнул мне.

– Тогда Сирил Купер отправляется в Германию. Что у него на уме? Не знаю. Скорее всего, его не интересуют запутанные политические махинации Гюнтера Бренделя. У него лишь фотография и зародыш идеи. В самом деле, почему не навести кое-какие справки, чего он теряет? Он связывается с вами, Ли. Докучает вам, выбивает почву из-под ваших ног. Интересуется, известно ли вам, кто вы родом, и вы решаете, что, может, и взаправду этого не знаете. Он говорит с вами, доктор, и договаривается до того, что его приходится тайком вывозить из города. Но ему что-то становится ясно. Одному богу известно, как он допер до всего этого, но он, возможно, что-то пронюхал о своем отце. Помните телеграмму, Джон? Там говорится, что семейному древу нужен уход. После этого Сирил, до смерти встревожив здесь всех, решает махнуть в Буэнос-Айрес, чтобы «побеседовать» с Котманом и Сент-Джоном. Уверяю вас, он уже успел сообразить, что к чему.

– Почему они тогда же не убили его? – спросила Ли.

Она выглядела ужасно, глаза ее покраснели, лицо покрылось пятнами. В конце концов, это ее жизнь, и ничего важнее для нее быть не могло.

На ее вопрос ответил Рошлер:

– Потому что он был сыном Эдварда Купера. Убей они его – и им пришлось бы отвечать перед кем-то свыше.

– Разворошив муравейник в Буэнос-Айресе, – продолжал Питерсон, – Сирил отправляет телеграмму Джону в Кембридж, и Джон на машине пускается в путь. Сирил прилетает чуть раньше самолетом, приезжает в родительский дом в Куперс-Фолсе и поджидает, когда прибудет Джон. – Питерсон поднял руку и начал на пальцах отсчитывать события. – Итак, Джон мчится через всю страну в Куперс-Фолс. Сирил в свой последний вечер поджидает брата дома. В пути на Джона совершают нападение двое мужчин и бросают его на дороге, полагая, что он убит. А Сирила действительно убивают – ядом. Джон остается в живых после нападения и приезжает домой на следующий день или, точнее, в тот же день, но поздно вечером. Дома нет никого, и он проводит ночь во флигеле, а назавтра обнаруживает труп Сирила Купера – тот мертв уже, считай, сутки, убит приблизительно в то самое время, когда Джон вернулся домой. Не исключено, что убийца все еще находился в доме, когда приехал Джон и решил, что там никого нет. Выходит, доктор Рошлер, кому-то было в высшей степени наплевать, придется ли ему отвечать перед «кем-то свыше». Правда, надо заметить, что с тех пор они покушались на Джона Купера неоднократно, причем крайне неумело. И это были люди Бренделя. Сейчас нет смысла вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что некоторые из них погибли за последнее время…

Рошлер в недоумении вскинул брови.

– Одного из них, по имени Майло Кипнюз, из тех двоих, что устроили Джону засаду на шоссе, я прибил в Лондоне. Другого прикончил сам Джон в Куперс-Фолсе. – Питерсон глубоко вздохнул, отошел и облокотился о каминную полку. – А все из-за того, что Лиз Брендель на самом деле – Ли Купер, сестра Джона, сестра Сирила…

– Тут вы не совсем правы, – вставил Рошлер. – Чья она сестра, никогда не имело значения. Важно – чья она дочь, в этом было все дело.

Моя сестра вытерла слезы полой джинсовой куртки. Я увидел ее тоненькую обнаженную талию, заметил, как дрожали ее руки. В наступившей тишине она подняла глаза, спросила:

– Что же будет со мной?

Никто из нас не знал, что ей ответить.


Рошлер стал туго стягивать Ли грудь эластичным бинтом на случай, если у нее повреждено ребро. Перевязывая ее, он стоял у кухонного стола, излагая нам план дальнейших действий, беспрестанно поглядывая на часы. Ли сидела на столе, обнаженная до пояса. Плечи ее были отведены назад, глаза закрыты, лицо напряженное, обиженное и очень усталое.

Рошлер сообщил нам, что организовал наш вылет в Соединенные Штаты рейсовым самолетом из Мюнхена через Лондон в Нью-Йорк. В Нью-Йорке нас встретят друзья и препроводят дальше. Сказал, что выбора у нас, собственно, нет – поиски моей сестры завершены, настало время возвращаться домой.

– Вы хотите сказать, что это все? – спросил Питерсон.

– Именно так, мистер Питерсон. – Продолжая перевязывать Ли, Рошлер поднял на нас глаза. – И вы сделаете так, как вам сказано. Без моего содействия вы оба – мертвецы. На этот раз промашки не будет, уверяю вас. – Улыбка сошла с его лица. Перед нами стоял уже не тот доктор Рошлер, какого мы знали. Теперь он приказывал нам, и Питерсон понял это.

Спустя какое-то время Рошлер и Питерсон поднялись наверх соснуть часок-другой. Наш вылет был назначен на семь утра. Мы с Ли остались в комнате одни. Сидели на полу возле камина, глядя на огонь. В доме было тихо. Огонь в камине догорал, через дымоход доносился шум дождя и ветра.

– Что делать? – спросил я.

Ли со стоном задвигалась у огня.

– Сегодня вечером ты уже будешь дома.

– Я имею в виду тебя. Пойми, Ли, все, что я делал с того момента, как увидел в Буэнос-Айресе эту газетную вырезку с твоей фотографией, я делал ради тебя. Забыв обо всем на свете, я перестал искать убийцу своего брата, думал лишь о том, как найти тебя, увидеть своими глазами, убедиться, что ты моя сестра.

– Что ж, ты преуспел. Я уже раньше задавала тебе вопрос, стоило ли делать все это. Спрашивала, какая разница… – Глубоко вздохнув, она сморщилась от боли.

– Значит, это тебя не волнует? Я нашел тебя. Из-за этого гибли люди…

– Мой муж и мой любовник погибли из-за тебя.

– Я сожалею об этом.

– Конечно, сожалеешь. Но ты можешь вернуться к своей прежней жизни, понимаешь, а у меня ее больше нет, ничего не ждет меня впереди, разве только Альфред Котман со своими оловянными солдатиками.

– У тебя есть Рошлер…

– Да, и он постарается удержать меня от чрезмерного увлечения лекарствами. Он не даст меня в обиду, если кому-то вздумается причинить мне вред. У меня остается мой балетный класс. Я могу заполнить свои дни, занимаясь с девочками. Я вернусь в загородный дом, где убили моего мужа. Слуги наверняка уже привели дом в порядок после того вечера, в вазах стоят свежие цветы, а весной мы откроем окна и проветрим весь дом.

– Почему бы тебе не поехать с нами?

– Зачем?

– Ты ведь из семьи Куперов. Поедем со мной в Куперс-Фолс.

– С какой стати, скажи на милость?

– Будем вместе. Узнаем друг друга поближе.

– Вот что, Джон, я не желаю узнавать тебя ближе. Ты слышишь меня? Ты можешь думать, что я – Купер, можешь хотеть, чтобы я была рядом, хотеть лучше узнать меня… можешь хотеть многое другое. Ты стремился найти меня во что бы то ни стало, и ты добился своего. Но моя жизнь из-за тебя стала бессмысленной. У меня никого не осталось – ни Гюнтера, ни Зигфрида, никого. Ты разрушил все… Нет, будь добр, выслушай меня. Я говорю тебе это в первый и последний раз. Когда ты уедешь, я останусь совсем одна. Попытайся понять меня, я так хочу. Ты мне не нужен – ни здесь, ни где-нибудь еще. У меня нет ненависти к тебе, просто я хочу забыть тебя. Но я никогда не смогу забыть о том, что ты и твой друг сделали со мной, с моей жизнью. Но я немка, я сильная женщина и не совершила ничего, о чем мне пришлось бы сожалеть. Ты же совершил и теперь будешь жить, терзаясь тем, что ты со мной сделал. Помочь тебе я ничем не могу, простить тебя я не хочу, а просто постараюсь продолжать жить так, как сама считаю нужным. Ты понимаешь меня?

У меня не было сил ответить, а она жестко продолжала:

– Я не испытываю к тебе сочувствия. Ни капельки. Ты потерял брата. Я потеряла гораздо, гораздо больше.

– Он был и твоим братом. – Слова душили меня.

– Может, ты в самом деле ненормальный? – заметила она спокойно. – Ты называешь его моим братом. Он был твоим братом. Для меня он никто, так же как и ты. Ты – это просто имя, связанное с причиненным мне злом. Я выживу, смогу преодолеть все, смогу прийти в себя. Я уже начала приходить в себя. Помоги мне подняться, пожалуйста.

Я встал, подал Ли руку, поставил ее на ноги. Лицо сестры было абсолютно невозмутимым. Она смотрела мне в глаза, стояла рядом, но я чувствовал себя совсем одиноким. По щекам у меня текли слезы.

– А теперь прощай, Джон.

Импульсивно она притянула к себе мою голову, и я ощутил на губах ее поцелуй, неторопливый и бесстрастный. Я осторожно взял ее за плечи, чтобы не причинить боль, поцеловал мягкую сухую щеку, глаза, волосы. Она начала медленно отодвигаться от меня, потом высвободилась совсем.

– Тебе надо немного отдохнуть, – сказала она уже на ходу. – Когда вы уедете, я буду еще спать. – Она остановилась в двери, ведущей в коридор. – Прощай, Джон.

Я смотрел ей вслед, пока на лестнице раздавались ее шаги.

– Прощай, Ли.

Но никого уже не было, никто меня не услышал. Моя маленькая сестренка Ли ушла.


Утро выдалось пасмурное, дождь лил не переставая. Снег почти весь растаял. В канавах журчала вода. Машина стояла под навесом. Свет фар прорезал пелену дождя. Блестела булыжная подъездная дорожка. Питерсон разговаривал с Рошлером.

– Если он попросит таблетку, – говорил Рошлер, – дайте ему одну желтую. Это его успокоит, он сможет поспать. За полчаса до посадки в Нью-Йорке дайте ему одну красненькую и одну зеленую, это взбодрит его и немного поднимет настроение. – Они говорили обо мне. Рошлер тронул меня за рукав: – Вам нужен отдых и нужно время, чтобы правильно все оценить. Запомните мои слова: вы изумитесь, насколько прекрасным будет ваше самочувствие после недельного отдыха. Теперь же, – он легко похлопал меня по спине, – чем скорее вы уедете отсюда, тем лучше. – Он пожал руку Питерсону.

Я же думал о ней: она где-то там, в доме, лежит в своей постели без сна, дрожа от холода. Вспомнив ее последние слова о том, что я с ней сделал, я с трудом проглотил комок в горле.

– Поддержите ее, – попросил я.

Водитель распахнул дверцу «мерседеса», держа над моей головой черный зонт. Питерсон уже сидел в машине.

– Не беспокойтесь, – сказал мне вслед Рошлер.

Он стоял на ступеньках крыльца, пока мы медленно ехали по узкой аллее. «Дворники» метались по стеклу. В конце аллеи я оглянулся. На третьем этаже узкого старого здания в одном из окон вспыхнул свет, раздвинулись белые занавески, но машина уже свернула на улицу, и на этом все кончилось…


Аэровокзал сверкал чистотой, блистал металлом, был ярко освещен, точно школьный зал в дождливые дни моего детства. Я плохо соображал, с трудом ориентировался и без Питерсона наверняка запутался бы и пропустил свой рейс. Но он взял все на себя, сдал багаж, оформил посадочные талоны. Углубленный в свои чувства, я предоставил ему заботиться обо мне, в то время как мои мысли беспомощно блуждали в воспоминаниях, вытеснявших из сознания действительность. Я сидел в кресле у окна, глядя, как крупные, точно слезы, дождевые капли растекались по стеклу, по мере того как самолет набирал скорость, разгоняясь по взлетной дорожке. Потом я покорно, как послушный ребенок, съел свой завтрак, пока мы выходили из облачности и полосы дождя и поднимались в расплавленное небо, где, как расходящиеся золотые спицы, блестели солнечные лучи. Германия осталась позади.


Лондон | Сокровища Рейха | cледующая глава