home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



БЕЛЯНА

Ждала я плохих дней, сердцем чуяла – что-то не так с Олегом в Ладоге, неладное что-то. Ночами спалось плохо, все казалось – не вернется он больше, а коли вернется, то не скоро… Корила себя, что не воспротивилась мужней воле, не пошла с ним вместе – да как ему воспротивишься? Олег – не Славен… Тот строптивость простил бы, а этот только вид сделает, будто простил, а на деле запомнит, затаит обиду. Не хотелось мне вновь мужа сердить, не хотелось с ним ссориться – вот и ждала, как давно уж привыкла, тихо, безропотно. Хозяйствовала помаленьку, девку взяла в услуги – Рюрик прислал, принимала редких гостей, чаще из Олеговых хирдманнов… Они после его отлучки ходили понурые – обижались, что с собой не взял. Оттар и вовсе себя уж братом Олеговым числил – дулся, косился смурными глазами в сторону, говорить о нем не хотел…

– Он к другу давешнему уехал, – объясняла я. – К такому, который чужих людей не привечает…

– Что ж это за друг тогда? – спрашивал Оттар.

Сперва я и ответа не находила, лишь плечами пожимала, а потом решила – будь что будет, совру, так хоть камень с души Оттаровой сниму – парень-то он неплохой, да и впрямь никого у него не осталось, кроме Олега моего. Схожи мы с ним оказались…

– Друг этот – волх. Колдун по-вашему… Олег из-за меня к нему отправился – о ребенке вызнавать. Сон мне недобрый приснился, будто что-то случиться должно с ребеночком, коего ношу, – вот и спровадила мужа…

Врать тошно было, но посмотрела на посветлевшее лицо Оттара и радость почуяла – не зря обманула. Легче ему стало…

Ему-то легче, а мне… Недаром говорят люди – помянешь беду, она и явится. Проснулась я как-то поутру, да вставать не захотела – разнежилась в теплой постели, прижимая к себе пояс Олегов, мужа вспоминая – дни наши счастливые, ночи жаркие. Лежала, поминала и вдруг услышала негромкий шепоток у оконца. Сперва показалось – девка-чернявка друга сердечного завела и милуется с ним, от хозяйки втайне. Хотела уж прикрикнуть на нее, что вылезала, не пряталась – глупо любовь свою по углам скрывать, но услышала, как сказала она имя Олега, – и не крикнула. Наоборот, глаза закрыла, оставив лишь малые щелочки – углядеть, коли на свет выйдет, с кем это она о муже моем судачит… И углядела! Углядела, да не девку, а двух птиц больших, белохвостых, с черными клювами и быстрыми глазами. Выпорхнули они от окна к самой моей лавке. А когда стала в их клекоте слова разбирать – чуть не завыла с испуга, хорошо – сдержалась вовремя, сообразила, что сплю да во сне сорок-вещиц вижу. Наяву разве такое увидится?

Сороки-вещицы твари не простые – ведьмы они, из тех, что птицами оборачиваются. Прилетают они к беременным бабам, когда мужья в отлучке, и подменяют плод в животе. Когда на веник-голяк, а когда на горбушку хлебную… Бабе, чтоб уберечься от них, всегда надо под рукой мужнюю вещь иметь.

Хоть и сон это был, а страшно стало – неприметно согнула руки под шкурами, подтянула поближе к ребеночку Олегов пояс. Вещицы не заметили – шибко меж собой спорили.

– Давай, веник подложим! – убеждала та, что побольше казалась. Черной она была, будто сажа, лишь белое перо в хвосте торчало…

– А коли ведогон вернется? – сомневалась другая, белобокая с красными глазками.

– Не вернется! Он с волхом на Бессмертного пошел. Бессмертный их всех убьет, а то и в Мореновы спутники скинет.

– А если вернется все же? Олег больше ведогон, чем человек, – выживет и найдет половинки наши, не птичьи, в подвале спрятанные… Сама ведаешь – нет в нем жалости… А за ребеночка и вовсе сожжет. Останемся тогда навеки птицами брехливыми.

– Экая ты трусиха! – застрекотала большая. – Вернется не вернется, а ребеночек – вот он, тут, – вытащим да съедим! Никто и косточек не сыщет… А баба, коли родит потом веник голый, так ведогон и знать не будет – с чего…

– Ладно, сестра, – наконец согласилась белобокая. – Только смотри, чтоб не проснулась она… Крепкие чары напусти.

Они поскакали ко мне по полу, звонко цокая коготками.

Пусть и сон все это, а себя оборонить я и во сне сумею! Я попробовала шевельнуться. Сон тем и плох, что тела своего в нем не чуешь, – не поднялась у меня рука, даже палец не дернулся… А детоубийцы уже близко постукивали коготочками – еще немного, и на лавку заскочат…

Девка! Где же девка?! Почему не прогонит глупых птиц?! Ах да, ведь сплю я, а во сне не все, как взаправду, случается.

Маленькая круглая головка поднялась над шкурами, холодные красные глаза заглянули в мои прищуренные.

Белобокая… Она глухо стрекотнула, испуганно отпрыгнула:

– Сестрица, она не спит!

Другая сорока у меня на груди копошилась, пыталась сбросить клювом да лапами шкуры, живот прикрывающие.

Ринула бы я маленькую гадкую тварь, уберегла ребеночка, внутри меня живущего, да все тело омертвело – не двигалось…

– Ну и что? – Старшая уже последнюю шкуру стягивала. – Нам какое дело, спит она иль нет?

– Она мужу расскажет, кто ребенка съел…

– Да он ей в жизнь не поверит! Он и так не верит никому.

– Он на кромке сейчас с волхом. После кромки, коли жив останется, он в любое чудо верить будет!

– Не хочешь мне помочь… – Большая сорока сбросила наконец последнюю шкуру, обнажила мой живот.

Я зубы сжала от желания защититься. Проник сквозь рубаху холодок Олегова пояса. Почему он не спасал меня?! Ведь говорили знахарки – отгоняют мужние вещи сорок-вещиц от плода…

– А-а-ай! – взвизгнула тоненько большая сорока, коснувшись пояса. – Гадина! Гадина! Она Олегов пояс на живот нацепила! Дрянь!

– Видишь, сестра, – спокойно зацокала меньшая. – Ничего не поделаешь, права я – не по нам эта девочка…

Какая девочка? Я? Ах нет, верно, она о ребенке говорит! Значит, не сын? Дочка – матери помощница? Как Олег эту новость примет? Порадуется иль расстроится, что не сын у него?

– Я есть хочу!!! – уже не таясь, завопила большая сорока, заскакала к моему лицу, вгляделась быстрыми, хитрыми глазками в мои глаза. – Радуешься, баба?! Рано радуешься! Сдохнет твой Олег и приятели твои, с ним ушедшие, тоже сдохнут! Не будет у твоей дочери отца!

– Не зарекайся, сестрица, – попробовала урезонить ее меньшая, легко коснувшись клювом гладкого бока, но та вскинула голову, заверещала еще громче:

– Ты мужа любишь, да и он умрет, тебя поминая! В последний миг лишь о тебе думать будет – мечтать, чтоб закрыла его глаза незрячие твоя рука! А ты дома будешь сидеть, ждать. Всю жизнь прождешь мертвеца!

Ох, пришибла я бы кликушу эту и суп из нее сварила – собакам в усладу! Жаль, руки да ноги не слушались…

– Уймись, сестра! Ты путей божьих не ведаешь, а коли соврешь в предсказании – никогда больше птицей не обернешься, дар свой вещий утеряешь! – Белобокая переживала за сестру, подпрыгивала, сучила ногами…

– Я поперед богов будущее вижу! – запальчиво выкликнула та. Белобокая покачала головой по-человечьи и взмыла к потолку:

– Пора, сестрица, светает уже!

– Сдохнет Олег, тебя дожидаясь! – злобно выплюнула мне в лицо большая, вылетев в приоткрывшуюся дверь.

Едва выпорхнули они – сумела я глаза открыть… Первым делом на окно глянула – чисто, пусто. Потом на дверь – закрыта плотно, человек не отворит, а уж птица – и подавно… Попробовала пошевелиться – двигались и руки, и ноги, и головой крутила как хотела…

– Что ж ты, хозяюшка, одеяла-то на пол скинула? – Подошла ко мне чернявка, подняла с полу съехавшие шкуры. – Слышала я сквозь дрему – возишься ты что-то, а подойти не решилась. Подумала – снится тебе сон дурной, а разбужу – испугаешься, да и родишь уродца…

– Сон и впрямь дурной был. – Я встала, натянула одежду, убрала волосы под белый теплый плат. – А рожу я девочку, и красавицу такую, что не бывает краше…

Чернявка засмеялась:

– Иначе и быть не может!

Не стала я говорить ей про вещиц и про странное чувство, будто все это не во сне – наяву видела… Муторно было на душе, мерещился Олег, весь в крови, в ранах страшных. Звал он меня печальным голосом, а я не слышала – будто стояла меж нами стена прозрачная, неодолимая…

– Позови Оттара. Скажи – я прийти прошу, в ноги кланяюсь… – велела под вечер чернявке.

Та закраснелась и быстро побежала указ выполнять. Чуть не засмеялась я над ее поспешностью. Любы девкам вой – хоть наши, хоть северные… Чернявка моя к ним в дружинную избу, точно на гулянье помчалась…

Оттар ждать себя не заставил – сразу пришел, едва кликнула. Девка за его широким плечом пряталась, румянилась, видать, по пути вой с ней парой добрых слов перемолвился…

– Чего кликала, Беляна? Беда иль вести добрые? – спросил урманин.

– Садись, вой, – пригласила я. – Хочу тебя об услуге просить…

Хирдманн усмехнулся, приспустился на колено:

– Ты мне как сестра, что пожелаешь – все сделаю…

Верно я ему соврала об Олеге… Правильно пожалела…

– Пойдем завтра в Ладогу. Нехорошее у меня на сердце…

– Олег?! – взметнулся вой.

– Не знаю… – Я покачала головой. – Думаю – бабьи выдумки больше, потому к тебе и обратилась. Другие лишь посмеялись бы, а ты понять сможешь… Сам знаешь – на сносях я, одной тяжко дойти будет.

– Пойду, куда велишь, коли тем Олегу помочь сумею. Завтра на рассвете и двинемся. – Оттар поднялся, поклонился мне до земли. – Благодарствую за веру твою да за ласку…

На следующий день в путь отправились. Быстро дошли до Ладоги. Приютил нас на ночь усмарь ладожский – Волока, а поутру отправилась я, Оттара не упредив, на Княжий двор.

Суетился там люд разный, копошились вой. Сам Меслав на крыльце стоял – прямой, гордый, прежней хвори будто и не было…

Меня увидел, улыбнулся:

– Слыхал о тебе… Говорят, ты – Олега, воеводы Рюрикова, жена… Чего же тебя к нам привело?

Замялась я. Как ответить ему? Сказать: мужа ищу – только насмешить всех… Подумают – спятила жена ревнивая, уж и в поход воеводе уйти не дает…

Я сказала уклончиво:

– Да дела разные, хлопоты… Как здоровье твое, светлый Князь?

– Слава богам, не жалуюсь… – Он глазами меня ощупывал пытливо. Видать, понимал – явилась неспроста, да намерения свои втайне держу. – Ты как? Здорова ли?

– Ничего, светлый Князь. – Я воздуха побольше в грудь набрала, выдохнула. – Как сын твой?

Почему потемнело лицо Меслава, будто туча грозовая? Почему выронил раб, у крыльца стоящий, из рук конскую упряжь? Что не так молвила?

– Даже тебе, жене воеводской, меня оскорблять не дозволено! – рыкнул на меня Меслав.

Почему? Чем его оскорбила?

Я голову в плечи невольно вжала под гневными взглядами, со всех сторон устремленными, еле вымолвила:

– В чем же ты обиду углядел?

– Она еще и насмехается! – Передо мной выскочил молодой вой, еле сдержался, чтоб не ударить. – Тебе ли не знать – нет у Князя сына! Умер в дальних краях!

Как умер?! Когда?! Почему же я ничего сердцем не почуяла? А Олег? Олег – тоже умер? Но они об Олеге ничего не сказали… Значит, о нем ничего не ведомо…

Непрошеные слезы навернулись на глаза, еле удержала их, шепнула бессильно:

– Когда?

– Ты что, и впрямь не ведаешь ничего? – удивился вой. Да и Меслав смягчился, увидев, как головой мотаю и губы кусаю:

– Умер мой сын… Малолеткой еще умер…

Не понимаю… А волх как же?! Чужак?! Он – кто? Ведь все его называли Княжичем… И Меслав не отрекался от него! И Гуннара он изобличил…

– Не понимаю, – призналась я.

– А что понимать-то! – Молодой вой усмехнулся – Да успокойся ты – это дело прошлое, Князь на тебя обиды не держит.

– Не держу, – подтвердил Меслав. – Потому и приветить рад в избе своей как гостью…

– Благодарствую.

Как вымолвила еще, каким чудом на ногах устояла?

Вой мою слабость заметил, подвел к поленнице, прислонил спиной:

– Передохни. В твоем положении волноваться нельзя…

Открытое лицо, глаза добрые…

– Слушай, а волх, что у вас жил, – он где?

– Какой волх? – удивился еще больше вой. Может, он сам недавно здесь, вот и не ведает ничего? У кого ж еще спросить?

Я оглядела двор. Люди, от бояр до челяди мелкой, вновь своими делами занялись, на меня глазеть перестали…

– Я у Князя с рождения, – продолжал вой. – Стрый он мне, а о волхе я ни разу не слыхивал…

Стрый! Как раньше не догадалась! Брат Василисин! Он-то все помнить должен, все знать…

На двор влетел разгоряченный Оттар, схватил за грудки первого встречного, горячо залопотал ему что-то. Тот испуганно указал в мою сторону.

– Твоего мужа человек? – поинтересовался молодой вой.

Я кивнула. Оттар подошел, рыкнул на меня:

– Почему не позвала? – И тут же перекинулся на воя, меня поддерживающего: – Убери от нее руки! Не лапай чужое…

– Эк ты суров! – Парень послушно отпустил меня.

Ноги не удержали, стала валиться на утоптанный снег. Оттар подхватил на плечо, вновь рыкнул: – Домой пойдем…

– Нет, – слабо возразила я. – В кузню, к Стрыю… Урманин заворчал недовольно, а все же потянул меня к кузне.

Стрыя я и не узнала сперва – поник он как-то, постарел. И меня он не сразу признал. От брызг огненных, видать, ослеп немного – долго вглядывался, а потом негромко спросил:

– Беляна?

Спросил вполголоса, а шум мехов, гудение печи да звон молотов заглушил.

Я кивнула, ухватилась, как за надежду последнюю, за крепкую шею кузнеца. Он обнял меня, бережно погладил по голове:

– А я думал – вовек не простите…

За то каялся, что Бегуна с охотниками погнал из знахаркиной избы…

– Дело давнее… – Я махнула рукой, а оторваться от кузнеца не могла.

Оттар на нас косился подозрительно – все подвоха ждал… Он с Олегом одной науке учен был да одним вожаком…

– Неулыба недавно приходила. – Стрый говорил глухо, будто слезы внутри держал, выплеснуть их боялся. – Сказывала, чтоб, как явишься ты, ни мига не медлила, к ней бежала… Дело какое-то спешное. Болтала она об Олеге и о болотниках. Говорила – спасать их надо… И Вассу…

А Чужака? О Чужаке ничего не говорила знахарка? Хотя, что толку Стрыя расспрашивать, коли Неулыба медлить запретила. К ней идти надо.

Я оторвалась от прокопченной груди, провела ладонью по сразу помолодевшим глазам кузнеца:

– Сам себя не вини, а остальные обиду уж забыли давно…

– Так ли? – Он всмотрелся в мое лицо.

Я и глазом не моргнула, соврала, будто чистую правду сказала:

– Неужто они не заходили к тебе перед походом? Хотели ведь…

Он засиял улыбкой, прихлопнул могучими ладонями:

– Правда?! И огорчился:

– Верно, не застали они меня. Я-то давеча в Дубовники ходил – к Догоде… Загостился там…

– Значит, не застали, – покорно согласилась я и повернулась к Оттару: – Идти надо.

Хирдманн усмехнулся, кивнул:

– Понял уж. К Неулыбе…

Я поглядела на его суровое лицо. Раньше довелось бы с ним встретиться – испугалась бы до смерти, а теперь лучшего защитника и сыскать не могла… А ведь он других не лучше… И он, как прочие, убивал да избы жег, и он бросал детей малых средь трупов холодеющих, и он женщинам животы вспарывал…

Может, прав Олег – никому нельзя верить? Да как жить в этом мире без веры, как век свой доживать? Не по мне была ноша такая, не по мне…


СЛАВЕН | Ладога | СЛАВЕН