home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



СЛАВЕН

Что бы ни говорили люди, а вдалеке от родной земли не шел ко мне сон и мучили дурные предчувствия…

Княгиня обихаживала меня, словно боярина, – кормила, поила, ластилась кошкой домашней, коготки спрятавшей, а ближе к ночи одним жестом отослала от себя всех и поманила меня на мягкое ложе.

Опытна она оказалась в любви. Не одна девка в моих объятиях побывала, а не доводилось встречать такую. Тело у нее, будто у оборотня, менялось – то мягкой шелковой водицей по груди текло, то пламенем обжигало. Ловкие руки и ласкали, и рвали до крови…

Измотала меня страсть ее сумасшедшая – лишь к рассвету очухался. Под лучами мягкими не сразу вспомнил, кто я да где… Глянул на Княгиню. Она раскинулась на ложе – красивая, властная, даже во сне на других не похожая… Будь Беляна на ее месте – не смог бы оставить, оторваться от нежного тела, а к этой вовсе не потянуло, словно не было безумной ночи и горячечных губ. Пустая страсть быстро забывается…

Я натянул порты, осторожно подкрался к пологу. Может, и был я гостем у волховки, а только видел, как косились на меня ее вой, – так собаки на вещь смотрят, что хозяин стеречь поручил. Волховка во мне усладника видела, вот и стерегли вой, как умели, хозяйкину забаву…

Взять меч и обоих одним ударом положить? Или лучше ножом по горлу – и верней, и тише? «Твоя забота – Эрик», – сказал Чужак. Положу я этих стражей и еще двоих, у темницы, а дальше что? Потащу Эрика в лес на плечах? Волх мне не помощник – коли решил он с Княгиней сцепиться, сцепится непременно, и наплевать ему будет на наши беды. Уйду ли далеко с ньяром на спине? Вряд ли шамаханские незнати мне четыре жизни, невинно погубленных, простят. Догонят, как пить дать… Одна надежда – оглушить воев, покуда они в дремоте у входа сопят, и рвануть к Кутихе, о которой Чужак сказывал. А как уймется все – в лес, за своими. Троим легче будет ньяра вытянуть, чем в одиночку. Только поспешать надо…

Я перевернул меч плашмя, легко выскользнул за полог, даже не обернувшись на волханку, – спиной чуял – спит. Один из воев посапывал мирно, а другой проснулся от шороха, вскинул на меня недоуменные глаза:

– Куда? Не велено…

Дурак! Чем болтать попусту, лучше бы вовремя голову прикрыл! Ударил я не сильно – лишь на время обездвижил болтуна. Перешагнул через его тело, покосился на второго – не проснулся ли? Он молод оказался, совсем мальчишка еще, не привык к дружинной службе – сопел, сладко причмокивая… Вот и ладно.

Короткими рывками, от шатра к шатру, от ямки к ямке, я перебежал двор, выскользнул за ворота.

Печище рано утром встает, еще до первых петухов – поутру любое дело лучше спорится, да и скотина ждать не станет, покуда отоспится хозяин – зачахнет. А городище, каким бы ни был – большим иль малым, – ленив, встает лишь после вторых петухов, а на первых еще и глаз не размыкает. Никто мне по пути не встретился.

Шамахан с Новым Городом словно братья-близнецы роднились – те же дворы, те же избы. Может, потому и нашел Кутихину избенку до того, как услышал с Княгининого двора громкий злой крик. Проснулся-таки нерадивый страж! Сейчас гвалт поднимут, искать примутся…

Я толкнул узкую дверку, нырнул в полумрак избы. Холодно было в ней, нетоплено – как только жить в такой? Может, ошибся я – не о той избе Чужак говорил?

– Пошел прочь, кто бы ты ни был! – послышался из темноты скрипучий старческий голос.

Нет, похоже, верно пришел…

Я приложил ухо к двери, прислушался. Уже голосили по дворам – меня сыскивали…

– Пошел прочь, говорю!

– Отстань, – отмахнулся я.

– Таишься? – заинтересовались из темноты.

– Помолчи! – Я обежал глазами клеть, силясь отыскать подпорку под дверь – на крайний случай.

У печи валялось большое корявое полено. То, что надо! Одним прыжком скакнул к печи, подхватил дровину.

– Мое! Положь, откель взял! Мое-е-е!!! – истошно заверещала из угла хозяйка.

Этак меня по ее воплям быстро сыщут… Я швырнул полено на пол, шагнул к заваленному шкурами полку:

– Рот закрой, ведьма старая! Не до тебя сейчас!

– Воры!!! Грабят!!! Убивают!!! – окончательно разошлась старуха.

Верно Чужак сказал – зла да сварлива эта Кутиха. Не хотел я ей зла чинить, да, видать, придется…

Шкуры оказались истертыми, легкими, их и стаскивать не пришлось – сами поехали грудой на пол, едва прикоснулся. Я уж и меч приподнял – стукнуть слегка бабку, чтоб не орала, а едва сползли они – замер. Давно никого мне жалеть не доводилось, на любого ворога мог руку поднять, ребенка, и того не пощадил бы дела ради, но то, что под шкурами лежало, не мог ударить!

Как жила еще Кутиха? Каким чудом еще светились огромные, совсем не злые глаза на страдальчески сморщенном лице?

– Уходи! Уходи! Уходи! – вновь завопила старуха, прикрываясь костлявыми руками.

Не мог я поверить, что живет она одна. Она ведь и печь растопить не сможет – помрет под тяжестью полена малого…

– Ты – Кутиха? – спросил недоверчиво.

– Уходи! Уходи! Уходи! – заладила она, скрючиваясь, и вдруг зашлась тяжелым надрывным кашлем.

Я этот кашель знал – помнил его с детства. Нередкой гостьей у нас в Приболотье была девка-Верхогрызка, что одним поцелуем здоровенных мужиков в землю вгоняла. По весне, едва снег сходил, Сновидица по всем избам золу, из семи печей собранную, разносила. Бабы на той золе воду настаивали и все избы обмывали, чтоб не зашла ненароком в какой-либо дом проснувшаяся после зимней спячки Верхогрызка. Сновидица же и говорила, будто девка эта – одна из Сестер-Лихорадок, и будто обычному человеку она лишь в темноте видима, а ведунам да знахарям и днем является – тощая, высокая, в длинной, белой, без единого пятнышка рубахе. А еще она сказывала, что девка эта не всякого целует, а лишь ее испугавшегося. Мол, является она и начинает стращать человека по-всякому. Того, кто выстоит, не струсит, она с миром оставляет, а того, кто испугается, – целует в лоб, а то и на спину влезает. После ее поцелуя чахнет человек… Поговаривали также, будто Верхогрызку тоже напугать можно – тогда заболевший и вылечится, да только у нас мало кто вылечивался, как ни стращала ее Сновидица…

– Чего же гонишь? – беззлобно спросил я Кутиху. – Ведь сама знаешь – помрешь скоро… Неужто одной отходить легче?

Бабка орать и охать перестала, сверкнула на меня шалыми глазами:

– Коли помру, значит, время мое за кромку заступать приспело! А тебе-то какая с того печаль? Поди вон, покуда людей не созвала!

Будто кто на ее зов явится! Верхогрызка всех страшит – никто в ту избу не сунется, где она гнездо свила… Ори не ори – никто сюда не придет. Будто заранее догадывался волх о страшной болезни, в Кутихиной избе поселившейся… Будто?..

– Давно ли кашляешь, Кутиха? – поинтересовался я. Старуха смягчилась, пробурчала:

– Сколь живу – столь и кашляю…

Чужак… Знал о Верхогрызке, потому и сказал, что никто меня здесь искать не будет! А Кутиха бедой своей, небось, уже не одну жизнь спасла! Хорошо, что я ее мечом не стукнул…

– Уходи!

Поздно… Ежели приметила меня девка – за мной пойдет. А как не приметить?.. Вопли, с Княгинина двора доносящиеся, стихать начали… Теперь по избам шарить станут…

– Успокойся. – Я устало присел на полок к старухе. – Не боюсь я болячки твоей. Поздно мне бояться чего бы ни было…

Кутиха упала лицом вниз, заскрипела зубами по дереву полока, а от спины ее будто белое марево отделилось, двинулось ко мне, покачиваясь в темноте туманным облаком:

– Меня не б-о-оишь-шь-ся?

Вот и довелось с той свидеться, что мать мою унесла. Думал, увижу ее и испугаюсь, а страха не было. Лишь возродилась в душе прежняя ненависть да клятвы мальчишечьи. Клялся – отомщу убийце, кем бы ни был он… Давно это было, а казалось, будто вчера только…

– Иди сюда – поглядим, – сказал спокойно.

Марево остановилось, проглянуло сквозь него человечье лицо – холодное, с губами синими и щеками впалыми:

– От объятий моих, красавец, тебе плясать захочется, да так, что лишь Белая – Морены посланница – ту пляску остановить сможет! От поцелуя моего схлынет краска с твоего лица, замучит жажда, задавит грудь камень тяжкий…

Стерва! Еще пугать меня вздумала! Пуганый я да битый – слыхал, как родственница ее дальняя – Чума, в огне визжала. На ту управа нашлась, так и на эту сыщем!

Я углядел на стене длинный кнут, каким коров погоняют, сдернул его, прищелкнул о полок:

– Иди сюда, тварь!

Кутиха, перестав кашлять, ожила сразу, поползла подальше от угрожающе качающейся тени и кнута, что даже коровью кожу до крови продирал. Верхогрызка замерла, потянулась ко мне руками – тонкими, цепкими, словно крючья.

– Меня взять хочешь? – Я взмахнул кнутом, полоснул по ее рукам. – Получай!

Плетеная кожа легко прошла сквозь белое марево, рассекла его на рваные клочки, ударила громко об пол. Верхогрызка взвыла, качнулась ко мне – едва отшатнуться успел да еще раз полоснуть кнутом. Я разъярился, а она и вовсе зашлась – зашипела, точно змея, закружила по клети, норовя со спины зайти и вцепиться намертво, как раньше к Кутихе цеплялась. Она опыт немалый имела, да и мне не впервой спину было сберегать. Спина в любом бою – первая мишень, потому и учил меня Ролло сперва о спине своей заботиться, а уж затем о прочем. Одно было худо – не сталкивался я еще с такими шустрыми бабами… Кружилась Лихорадка, словно вихрь, – едва поворачиваться да хлестать призрачное тело успевал… Уж и промахивался иногда…

– Вот тебе! – неожиданно вклинился в свист Верхогрызки чей-то голос.

Пролетело мимо меня полено, ткнулось прямо в середку туманного марева. Кутиха! Подползла к печи да швырнула то самое полено, которое мне отдавать не желала… Хорошо, в меня не угодила…

Верхогрызка застонала по-человечьи, туманом на пол склонилась и, странно заламывая к потолку белое лицо, поползла, растекаясь, к Кутихе. Та углядела, сжалась в комок, не смея убегать от девки, с которой всю жизнь мучилась…

Добить тварь!

Я заступил Верхогрызке путь, полоснул кнутом по запрокинутому лицу. Она пискнула слабо, отклонилась, быстро заскользила туманной дымкой мимо меня – чуть не по ногам. Не разбирая, где тело у ней, а где голова, я принялся лупить по туману. Пот застил глаза, ноги не держали, да нельзя было останавливаться. Уже совсем тихо подвывала Верхогрызка! Еще немного – и все… Не будет она больше у малых детишек матерей и отцов отнимать, не будет за чужими спинами жировать, не будет страх на печища наводить!

– А-а-ах… – застонала в углу Кутиха.

Я обернулся. Незамеченный мной туманный клочок медленно вползал на ее спину, всасывался в тело. Приживется – и вновь наберет былую силу!

Кутиха смотрела на меня жалобно, чуть не плакала…

– Я ничего не могу… – прошептала вдруг и зашлась глухим кашлем.

Не было у меня выбора. Не от моего кнута, так от Верхогрызки умрет Кутиха. Все одно – недолго ей жить осталось. Истощенная Лихорадка все соки из нее высосет, что остались еще…

– Задирай рубаху! – заорал я старухе.

– Нет!

– Задирай, дура! – Я крутанул Кутиху лицом к стене, не глядя на ее слабые рывки, сорвал исподницу, обнажил дряблое старческое тело.

Кнут свистнул, опустился на сухую желтую кожу. Кровь брызнула мелкими каплями. Кутиха пискнула глухо и рухнула на пол лицом вниз, будто мертвая. Вот и ладно, что обеспамятела, – боли не почует… Я еще раз ударил. Кровавая полоса легла подле первой, из спины Кутихиной послышался легкий всхлип. Когда бы мог подумать, что буду бесчувственную старую бабу кнутом по спине охаживать? А пришло время – хлестал, сжав зубы, силясь не замечать глубоких рубцов на коже да не ощущать тяжести набрякшего от старухиной крови кнута.

– Ух-о-о-ожу…

Сизая дымка вытекла из маленького сморщенного тела, плавно скользнула к двери.

С этим кнут уже ничего не мог поделать. Дымка текла ровно, но вдруг, наткнувшись на полено, резко свернула в сторону. Осина! Полено было осиновым!

Я плашмя кинулся на пол, ухватил круглый край, швырнул полено в уже почти скрывшуюся за дверью Верхогрызку. Оно звонко шмякнуло о порог, отскочило, громыхая покатилось обратно. На круглом боку алело большое размытое пятно.

– Не трогай. – Кутиха не могла шевельнуться, лишь смотрела на меня ясными чистыми глазами. – Сжечь его надо… Не думала… что сможешь… Она очень сильна…

– Была. – Я приподнял старуху, плеснул водой на раны. Как только жива она осталась?

Кутиха легла на лавку животом, шепнула:

– Печь затопи да поешь, коли что найти сможешь…

– Не ты ли гнала недавно?

– Так то недавно… – Она вздохнула, закрыла глаза. Ничего, оклемается… Та хвороба пострашней была, чем просто спина порванная. Коли от Верхогрызки не сгинула, значит, и от кнута оправится…

Я разжег огонь, выгреб из-под полка скудные запасы. Бежать все одно нельзя – погодить следует, пока сыск утихнет…

Печка уж трещала весело, а бабка сочно похрапывала, когда раздался стук в дверь. Я метнулся за печь, хватился за оружие. Кто там? Чужак обещал – здесь искать не станут.

– Кутиха!

Голос мужской, громкий да уверенный. Вой, похоже. Знать, шибко я Княгине нужен, коли в избу к Верхогрызке сунулись отыскивать…

– Пошел прочь! – еще не отойдя от сна, сипло рявкнула бабка.

За дверью иного и не ждали, покорно потоптавшись на пороге, вой спросил:

– Нет у тебя там никого?

Кутиха весело подмигнула мне, ответила:

– А ты зайди да глянь. Может, девка моя тебе по вкусу придется, станешь ее на своей спине носить да целовать-миловать!

– Тьфу! – плюнул в сердцах вой, затопал грузно по снегу, подальше от опасной избы.

Я ухмыльнулся. Не шибко смелы Княгинины дружинники…

– Чего ищут-то тебя? – Кутиха села, помигивая яркими глазами, блаженно втягивая запах тепла и дыма.

– Долго сказывать…

– А кто обо мне поведал? Неспроста ты в мою избу шарахнулся…

Умна бабка…

– Волх.

– Ты с волхом пришел? Тогда ясно, чего тебя Княгиня невзлюбила. А куда бежать собираешься?

– Есть у меня друзья. К ним и потеку за подмогой…

– Не лез бы ты в волхские дела, – посоветовала старуха. – Они силой особенной наделены – даже кромку открывать могут…

Я прислушался. На дворе еще топали, переговаривались.

– Ищут еще, – подтвердила Кутиха. – К ночи только угомонятся.

Я поежился. До ночи времени много. Слишком много. Не могу я ночи ждать. Да деваться некуда…

– Зачем волх наш хочет с вашей Княгиней драться? Разошлись бы миром. Она здесь осталась бы княжить, он – себе иное место сыскал…

– Откуда ты взялся неученый такой? – удивилась бабка. – Волхский род Свободе кланяется. Всякий, кто ею поступится, – других позорит. Тогда боги и сталкивают их меж собой – правого да неправого.

Раньше я подивился бы – к чему драться, и без драки ясно – правый победит, коли боги поединок сей судят, а теперь уж знал – не всегда Правда сильней оказывается… Потому и спросил о другом:

– А как дерутся они? Силой ведовской иль врукопашную?

Кутиха улыбнулась. А она вроде и не так стара, как сперва показалось… Видать, Верхогрызка из нее соки выпивала.

– А это как когда… Бывает так, что земля дрожит, а бывает – никто и не подметит ничего, а один из них уже силы своей лишился…

– Не убивают друг дружку?

– Для них силу утратить страшней. Это как тебе руки да ноги отрубить… – Кутиха тихонько шевельнулась, закусила губу. – Здорово ты меня… Ничего, пойду, к вечеру поклонюсь Банной Матушке – она попарит меня, погреет, боль и уйдет.

Ладно, коли так… А то совестно было на ее раны глядеть…

Полено, которым Верхогрызку убил, запищало в печи тонким голосом. Я копнул уголья, прочертил по стенам полосы – на всякий случай. Если какая другая Лихорадка сунется – почует сразу, что родне ее здесь худо пришлось, да и уйдет восвояси. У двери прислушался. Издалека доносился гомон. Похоже, созвала Княгиня своих воев для указов, как лучше беглеца сыскать… Покуда они там толкуют, мне самое время текать из городища. Вот только ворота… Небось на них тоже меня поджидают.

– Неймется?

Я кивнул. Ох, Кутиха, кабы знала ты все… Стала бы ньярову защитнику помогать?

– Отвори сундук, – неожиданно приказала она. – Возьми там поневу длинную, шубу – все, что для бабьего наряда полагается.

Отошла совсем от хвори, раз принарядиться решила…

Я покорно доставал все, что велено было, а сам мыслями далеко метался – у самых городских ворот.

– Скидывай свою одежку да натягивай мою! Свихнулась она, что ли?

– Чего глядишь? Стыдишься иль думаешь – станут вой у бабы вызнавать, кто такая да куда идет?

Верно! Ох бабка головастая!

Переоделся я быстро. Свое так и не сбросил – по лесу в портах бежать сподручнее, а Кутихино платье поверх натянул.

– Баба! Ну как есть баба! – развеселилась она, разглядывая меня. – Только ходи не шибко да бедрами по сторонам води, будто ровно держать их не можешь!

Я попробовал. Может, засмущался бы раньше, а сейчас все средства хороши были… Глянул на маленькую советчицу:

– Так ли?

– Так. – Она поднесла к глазам дрожащую слабую руку, утерла быстрым движением неожиданно проступившую влагу:

– А теперь ступай отсюда! Беги, не оглядывайся, да лихом меня не поминай!

Что меня рвануло к ней – жалость, почти позабытая, иль благодарность – не знаю, а только обнял бережно хрупкое тело, прижал к груди седую голову:

– Мало тех, кого я помяну перед смертью, мало, о ком богов буду просить, а тебя не забуду…

Она заплакала, да и я, коли еще помедлил бы миг, – прослезился б… Не прав Чужак, говоря, будто ведогон мой плакать разучился. Все я помнил, только слезы глубоко таил. Так глубоко, что даже волх их не углядел, а старуха, на кромке живущая, увидела… Видать, не для всех были мои слезы…


БЕЛЯНА | Ладога | ВАССА