home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 37

Дело предстояло легкое, да уж шибко мерзкое.

— Где у вас тут мертвецкая?

— Мертвецкая-то?.. Вона ту сарайку видишь, так там они, сердешные, все и лежат.

И верно...

От сарайки за версту несло трупным запахом, что памятен был Мишелю еще по германскому фронту.

Уж как не хотелось туда соваться, да надобно было!

Помедлив, взялся он за медную ручку, дернул ее на себя, отчего-то задержав дыхание.

Из-за двери, чуть не сшибив с ног, выпорхнула туча зеленых мух, закружила, отчаянно жужжа и тыкаясь в лицо. Осень выдалась жаркая, а в прокорме мухи, видно, нужды не испытывали...

— Вы уж не обессудьте, милостивый государь, ступайте первым, — жалостливо попросил Валериан Христофорович. — Я страсть как покойников не уважаю.

Наклонившись, чтобы не разбить лоб о низкую притолоку, Мишель шагнул внутрь. Со света на мгновение ослеп, стоял, щурясь и подслеповато озираясь по сторонам.

— Хто такие? — окликнул его кто-то.

За длинным дощатым столом на приставленной лавке сидел сторож в резиновом фартуке, ел похлебку, погружая в синеватую жижу деревянную ложку и хрустя ржаным сухарем.

В помещении было не продохнуть от густого и, казалось, липкого смрада и повсюду, жужжа и сталкиваясь, носились жирные зеленые мухи, ползали по полу, по стенам, по столу, по тарелке, по рукам и лицу сторожа.

— Как же вы, голубчик, тут и ешьте-то? — ахнул Валериан Христофорович.

— А чего? — подивился сторож. — Коли вы про запах, так мы к нему привыкши, чай, пятнадцатый годок здеся служим.

Да вдруг, оторвавшись от трапезы, прикрикнул:

— Чего надоть-то?

— Покойника поглядеть, — ответил Мишель, с трудом сдерживая тошноту.

— Ну так глядите, коли охота, их много тута: хошь бабы, хошь мужики, хошь младенцы, хошь отроки с отроковицами.

И снова, склонившись, стал хлебать ложкой суп, громко чавкая.

Валериан Христофорович побелел лицом и ткнулся носом в платок.

Да и все готовы были бежать отсюда куда глаза глядят.

Да только нельзя было.

— Коего вам надоть? — доев похлебку и оттого подобрев, спросил служитель.

— Того, что с Пятницкой привезли, стреляного.

— Ноне все стреляные, нормальных покойников, которые от хворей преставились, почитай, вовсе нет. Когда его привезли?

— Летом.

— Ишь вспомнили! — ухмыльнулся служитель. — Сколь время-то прошло, его уж, можа, и нету вовсе.

— Как нет, — встрепенулся Мишель, — когда приказано было держать его до опознания!

— Как же их держать, коли жара и оне в три дня тухнут? А ваш вона скока лежит! Такого возьмешь, он в руках весь будто кисель разваливается, хошь веревками его поперек связывай! Ране-то, при царе-батюшке, мы их в холодной на лед клали, а ноне его нету, вот оне и тухнут!

— Но-но, ты мне тут контрреволюцию не разводи! — свирепо рявкнул Паша-кочегар. — Ты мне нужного покойника сей момент предъяви, покуда я тебя к нему рядом не определил!

— Коли вы его личность знаете, так сами и глядите! — огрызнулся служитель.

— Да уж, голубчик, не в службу, а в дружбу, вы его сами поглядите, — попросил Валериан Христофорович.

Да и Мишель с ним согласился.

— Ну чего, пойдешь, что ли? — спросил служитель, снимая со стены керосиновый фонарь. — Али сробеешь?

Паша-кочегар, наклонившись, решительно шагнул вслед служителю в другую дверь, откуда, хоть и так продохнуть невозможно было, дохнуло мертвечиной.

Через минуту, белый как полотно, он вышел.

— Там он, я его по платью узнал!

Вслед матросу из двери, пнув ее ногой, выбрался служитель, неся в руках, будто дите, покойника.

Того самого, что явился за драгоценностями и был застрелен из толпы неизвестным злодеем, когда его Мишель наземь свалил.

— Ентот, что ли, ваш?..

Узнать мертвеца было мудрено, так он весь разложился. Сторож шлепнул тело на лавку, собрал у него на груди руки, поставил в изголовье горящий фонарь. Сказал:

— Нате, глядите.

И обтирая руки о бока, вновь пошел к столу, взял свой сухарь да стал его догрызать.

Валериан Христофорович, захлюпав и зажимая рот, стремглав побежал к двери.

— Вы там опознователей кликните! — попросил его вдогонку Мишель.

Во дворе под присмотром красноармейцев с винтовками переминались с ноги на ногу несколько извлеченных из клоак Хитровки урок, на коих Валериан Христофорович указал.

— Да пускай заходят все разом!

Хитрованские жители, погоняемые красноармейцами, потянулись в мертвецкую, где выстроились рядком пред лавкой.

Позади них встал Валериан Христофорович.

— Покойничка, что на лавке, видите?

— Ну...

— Узнаете?

Хитрованцы, не морщась, глядели на покойника. Им к виду мертвяков было не привыкать, может, они сюда, в мертвецкую, не по одному прохожему спровадили.

— Ну, что скажете?

Все молчали.

— Значит, не знаете такого? — сожалея, переспросил Валериан Христофорович.

Урки стали разводить руками.

— Ну коли так — тогда поехали, — вздохнул старый сыщик.

— Куда этоть?

— Как куда — в ЧК.

— А чего в Чеку-то? — враз забеспокоились хитрованцы.

— А того, что хотел я с вами добром дело сладить, да, видно, вы того не желаете, — вздохнул Валериан Христофорович. — Пускай с вами теперь на Лубянке толкуют!

И стал кликать красноармейцев.

— Что ж вы так-то, — загалдели наперебой урки. — Коли в вы сказали, что это вам надобно, так мы в с превеликим нашим удовольствием, разе мы когда супротив вас шли? Да мы для вас в лепешку! Зачем же сразу Чекой грозить?

Хитрованцы пошептались меж собой. Один выступил вперед.

— Кажись, признали мы его — Хлыщ это. Вон и ухо у него подрезанное.

И верно, одно ухо покойника было порезано надвое, а мочка и вовсе отсутствовала.

— Под кем он ходил? — спросил Валериан Христофорович.

— Ране под Михой Сиволапым, а после сам по себе.

— А с господами дружбу водил?

— Так всяко бывало.

— Но-но, вы мне тут воды не мутите, коль начали, так уж все говорите, будто пред батюшкой на исповеди! — прикрикнул для порядку Валериан Христофорович.

— Ну, морского ежа вам в клюз! — рявкнул Паша-кочегар так, что завсегдатаи Хитровки от его рыка вздрогнули и втянули головы в плечи. — Чего молчите, будто океанской воды хлебнули?!

— Якшался он с ювелиром одним, у которого ране лавка в Китай-городе была, — нехотя ответили хитрованцы, — навроде камни да золотишко ему сбывал.

— И где теперь тот ювелир?

— Кто ж то знает. Иные говорят, что давно преставился, а другие, что при новой власти служит.

— Как его звать-то?

— Известно как — Кацом кличут.

— Как? — не сдержавшись, переспросил Мишель.

А ведь знакома ему эта фамилия — Кац, уж не тот ли это, что при Гохране оценщиком состоит, да притом не раз и не два в Ревель ездил к Гуковскому!

Вот и выходит, что не зря они в мертвецкую заявились!..

— Ступайте теперь, да о чем узнали, никому ни полслова — не то худо вам будет! — пригрозил Валериан Христофорович.

Хитрованцы себя в другой раз просить не заставили, гурьбой повалили из мертвецкой.

— В расход их надобно бы, тогда уж верно они никому ничего не сболтнут! — недовольно проворчал Паша-кочегар.

— Да за что ж их в расход, коли они ничего предосудительного покуда не совершили? — укоризненно сказал Мишель.

— Да? А вы на рожи их гляньте — да ведь сразу видать, что душегубы они все как один! — категорически заявил матрос.

— Это еще доказать надо, — покачал головой Мишель.

— А тут и доказывать нечего, я их насквозь вижу, контру ползучую, — в распыл их, и всех дел!

— А кто ж вам тогда, милостивый государь-товарищ, помогать станет? — грустно поинтересовался Валериан Христофорович. — Да ведь без таких рож мы будто кутята слепые да глухие, как без них прикажете истинных душегубцев ловить?

— А мне их помощь без надобности — мы их всех разом под корень! — рубанул рукой Паша-кочегар. — В светлом завтра никаких воров не будет!

— Ой ли? — хмыкнул Валериан Христофорович.

— Так и есть — чего воровать, когда всего вдоволь будет, сколь надо — столь и бери!

— А как же быть с милицией?

— И милиции не будет! — уверил всех Паша-кочегар. — Милицию мы упраздним за полной и окончательной ненадобностью, как пережиток царизма!

— Ну-ну, — хмыкнул старый сыщик.

Да, обратясь уже к Фирфанцеву, предложил:

— А покуда нас не упразднили, надобно бы нам, Мишель Алексеевич, за тем ювелиром негласную слежку учинить.

— Хорошо бы, да только где на то филеров взять? — вздохнул Мишель.

— Есть у меня пара! — заверил его старый сыщик.

— И кто ж? — подивился Мишель.

— Да мы с вами, сударь — мы теми филерами и станем! Да-с!

Утром против дома эксперта Госхранилища ценностей сел нищий бродяга, что по самые глаза зарос бородой и был обряжен в такие обноски, что глядеть на него страшно.

— Пода-айте, люди добрые, Христа за ради, сироте убогому-у! — ныл он, пялясь на редких прохожих очами, наполовину заплывшими бельмами. — Семь ден не емши...

Хоть с виду не скажешь, потому как нищий был собой велик и дороден.

Прохожие шарахались от попрошайки, опасаясь, что тот станет дергать их за полы одежды да еще, чего доброго, заразит своими вшами.

Но добрые люди все ж таки находились — остановился подле нищего вполне приличного вида господин, полез в карман.

— Не дайте помереть рабу божьему...

— Ну что? Был кто или нет?

— Как не быть...

— Кто? Да не томите вы душу, Валериан Христофорович!

— Старый приятель наш по Западному фронту — начпродснаб Первой Конной армии, — прошептал довольный собой попрошайка.

И тут же заорал дурным голосом:

— Премного вам благодарен, ваше сиятельство-гражданин-товарищ!

— Неужто Куприянов? — тихо ахнул Мишель.

— Он самый!

Вот так номер!

— Да кабы он один.

— Кто ж еще?

— Шелехес.

Шелехес?.. Тоже личность известная и тоже, как Кац, при Гохране состоящая. Уж не одним ли они интересом связаны?

— Ну я пошел.

— Да продлит Господь дни твои, да обойдут тебя болезни и ЧК за милость, тобой явленную! — пропел хвалу прохожему нищий.

Мишель хмыкнул и убыстрил шаг. Через два часа ему было заступать на место нищего попрошайки, обрядившись старьевщиком...

Вот ведь как все занятно обернулось — случилась рядовая облава на Пятницкой, где красноармейцы меж мешков с ворованной мукой драгоценности сыскали, а средь них перстенек в виде головы льва с глазами из бриллиантов, что числился в перечне царских сокровищ, ювелирами составленном, под номером сто семь. Мука та на начпрода Первой Конной армии вывела, что в Москву продуктовые эшелоны гонит, а ранее при коменданте Кремля состоял, аккурат в то самое время, как ящики с литерным грузом из Петрограда прибыли, и те ящики видел, и сам разгружать помогал, а коли так, то знать может, где они теперь находятся! И хоть повинился он, будто тогда перстенек уворовал, а ныне по нужде продать решил, веры ему нет — что тот перстенек в сравнении с сотнями пудов муки и пшена!.. Нет, темнит что-то начпрод!..

А дале иная ниточка тянется — перстенек тот, судя по всему, ювелиру Кацу назначался, что был до семнадцатого года преуспевающим ювелиром, а ныне служит рядовым оценщиком в Гохране вместе с Шелехесом и с ним же, по делам службы, в Ревель ездит, где с Исидором Гуковским встречается, с коим Шелехес, о чем всем известно, близко приятельствует. Сам Гуковский тоже личность темная, вороватая, в чем Мишель лично убедиться мог, и коли предположить, что Кац сказал Шелехесу о сокровищах царских, а тот — Гуковскому, то последний мог ими заинтересоваться, потому как цену золоту и бриллиантам знает.

Но чего ж тогда начпрод сам эти сокровища не уворует?

А как, коли они не где-нибудь, а в самом Кремле схоронены, откуда их так просто не вынести — один-то перстенек можно, но не восемь же неподъемных ящиков! Да и как их дале через полстраны везти и кому продать, чай, на базар, как муку, не снесешь... А вот Гуковский, высоких покровителей средь «товарищей» имея и продажей ценностей занимаясь, может, почти не скрываясь, нужный мандат выправить, те ценности изъять да, в эшелон погрузив, в Ревель под охраной переправить, где продать через европейских банкиров, с коими накоротке якшается. Вот отчего он начпроду понадобился!

И выходит, что Куприянов в этой истории лишь наводчик, Кац и Шелехес — посредники, Гуковский — продавец краденого, а все вместе они — шайка воров, что удумали украсть не кошель, а сокровища дома Романовых, кои триста лет всенародно собирались!

А ну — ежели так и есть?!

А коли так, то надобно начпрода, как он вновь к Кацу заявится, арестовать, а после него Шелехеса, и всем им допрос учинить, а в домах их обыски!.. И коли все будет так, как он задумал, то они дадут показания против Гуковского, а Куприянов укажет на место, где спрятаны ящики... А не случись той облавы, не потянулась бы ниточка!

С этой мыслью Мишель завернул в проулок, откуда уже виден был его дом. Заметил, как подле подъезда прохаживается какой-то человек в солдатских сапогах и шинели, но будто бы с чужого плеча.

Чего он здесь забыл?

Впрочем, Мишелю было теперь не до него, хоть лицо его показалось ему смутно знакомым. Где ж он мог его видеть?

Солдат посторонился, и Мишель, открыв дверь, вошел в гулкое парадное.

Теперь у него на все про все — на то, чтобы надеть парик, наклеить фальшивую бороду и усы и облачиться в платье старьевщика, — оставался час с небольшим, так что следовало поспешить. Да еще нужно было как-то объяснить Анне весь этот смешной «машкерад».

С улицы раздался короткий свист.

Позади негромко хлопнула дверь, будто впуская кого в подъезд.

И тут же сверху застучали шаги: кто-то, цокая о мрамор ступеней подковками, торопясь, спускался с верхнего этажа. Встречи с соседями нынче были редки — половина квартир в доме была заброшена, двери заколочены, из других жильцы не выходили неделями, хоронясь за четырьмя стенами от бед. Но вот, видно, кто-то вышел...

Мишель привычно потупил взор, что считалось в новой, Советской России признаком хорошего тона — ныне всяк опасался всякого, не желая ни с кем вступать ни в какие беседы.

Но оказалось, что это спускался не сосед, а какой-то незнакомец. Мишель посторонился, пропуская его мимо.

Да ведь и это лицо ему вроде бы знакомо! — мимолетно подивился он.

Память у Мишеля была отменная, вернее сказать, профессиональная — иных в сыскном не держали. Бывало, он, лишь раз глянув на фотокарточку бежавшего из Нерчинска каторжанина — карманника или громилы, опознавал его в ярмарочной толпе.

Где же он его видел ранее?

И того, что на улице...

Ведь видел же, причем обоих, да не раздельно, а вместе!.. Где ж?

Да вдруг припомнил, чуть по лбу себя ладонью не хлопнув, — ну верно же, в Ревеле, в Торгпредстве и после, как его, ссадив с машины, хотели проколоть штыками! Там они средь прочих были!

Но чего ж им тут нужно?..

И, подумав так, остановился.

И тот узнанный им незнакомец, что спускался с верхнего этажа, тоже остановился.

«А ведь они не просто так, они по мою душу явились! — сообразил Мишель. — То дело довершить, что они в Ревеле не сумели!»

Незнакомец, видно поняв, что узнан, осклабился и быстро сунул руку в карман шинели, откуда вытянул револьвер. Вероятней всего, он думал, что Мишель, испугавшись, от него побежит и он сможет безнаказанно убить его, стрельнув в спину. А коли не он, так тот, другой, что, свистнув ему, дабы предупредить, зашел в подъезд и теперь поднимается снизу.

Но он ошибся — Мишель не побежал. Он не раз в своей жизни видел уставленное ему в глаза оружие, но никогда при том не мчался прочь, доподлинно зная, что от пули все одно не убежать! Как в хитрованских засадах и после, на германском фронте, он, не раздумывая ни мгновения, пригнулся и прыгнул вперед, дабы упредить выстрел.

Не упредил! Злодей успел выстрелить!

Из дула револьвера выплеснулось желтое пламя и искры, оглушительно, закладывая уши, бабахнул выстрел, но пуля прошла мимо, в вершке от головы Мишеля, угодив в стену, осыпав штукатурку. Другого мгновения, чтобы сызнова нажать на спусковой крючок, у стрелка уж не было. Мишель налетел на него, сшибая с ног и перехватывая запястье руки, в которой был зажат револьвер.

Вновь бухнул выстрел, и пуля тяжело шмякнулась в чью-то дверь, высекая из нее щепу.

Противник оказался на удивление крепок — Мишель, отгибая, отводя от себя руку с оружием, другой пытался охватить его за горло, но тот, сверкая белками, шипел, дыша перегаром, ругаясь матом и пытаясь высвободить револьвер.

— Отпус-сти, сволочь белая!..

Было слышно, как снизу, топоча сапогами, бежал его напарник. Коли успеет, добежит, то тогда все, мгновенно понял Мишель, вдвоем они с ним справятся в два счета!

Злодей исхитрился — ткнул Мишеля лбом в лицо, да пребольно... Он уже пришел в себя и теперь, напрягая все силы, наседал на Мишеля, одолевая его...

Но тут на верхнем этаже громко хлопнула дверь, и вниз застучали быстрые, легкие шаги.

Да ведь это не кто-нибудь, это — Анна! — сразу понял Мишель. Она!.. Услышала с лестницы выстрелы и кинулась ему навстречу! И тут же весь похолодел — так ведь коли она прибежит, прежде чем они успеют скрыться, да кричать станет — так они и ее тоже не пожалеют!.. И выходит, что надобно ему до того времени либо умереть, либо победить!

В отчаянии Мишель вырвал руку, дав противнику свободно вздохнуть, да тут же, мгновения не мешкая и вкладывая в удар всю возможную силу и все отчаяние, ткнул его кулаком снизу вверх — в подбородок.

Удар был страшен — злодей опрокинулся, отлетел назад, наткнулся спиной на перила лестницы, утратил равновесие и, перевалившись через них, с коротким вскриком рухнул вниз, в широкий провал меж лестничными маршами.

Отброшенный им револьвер, стуча, покатился по ступеням.

Мишель, не мешкая, сделал два шага, поймал его и крепко зажал в руке.

— Мишель! — отчаянно крикнул кто-то.

На лестнице, на верхней площадке, стояла растрепанная, растерянная, испуганная Анна.

— Все в порядке, не бойся! — улыбнулся Мишель, поправляя одежду.

Анна ему не поверила — пробежала последние ступеньки, бросилась на грудь, ухватила, потянула за собой:

— Пошли отсюда, скорей!

Но Мишель мягко ей сопротивлялся — был он теперь вооружен и жаждал немедля словить другого злодея.

— Сейчас, погоди... — бормотал он, пытаясь высвободиться из цепких объятий Анны, что, упираясь, всеми силами тянула его за собой вверх. — Да ведь сбежит же он теперь — сбежит! — горячечно шептал Мишель, порываясь броситься в погоню.

И верно, второй злодей, заслышав возню, замедлил шаг, а как мимо него пролетело тело и оборвался в провале лестницы истошный крик, замер в нерешительности, высунулся за перила, глянул вниз. Там, подле двери парадного, раскинувшись на мраморе, недвижимо валялся его напарник, из-под головы которого медленно выползал черный язык крови.

Вот так раз!

Он еще раз с опаской глянул вверх, откуда доносились какие-то неясные, бубнящие голоса, и засеменил к выходу...

— Ну я прошу тебя! — умолял Мишель, отрывая от себя руки Анны. — Да ведь теперь уж ничего не случится, вот и револьвер у меня!

Кое-как высвободившись, он бросился вниз, краем глаза заметив, как Анна побежала вслед ему.

Негромко хлопнула входная дверь.

Мишель, в два длинных прыжка одолев последний лестничный марш, тоже выскочил на улицу, быстро огляделся, заметил убегающую по проулку фигуру в распахнутой шинели, бросился вслед, отчаянно крича:

— Стой!.. Стой немедля!..

Заметил, как беглец, обернувшись на ходу, вскинул правую руку, и тут же хлопнул выстрел.

Мишель привычно пригнулся, отпрыгнул в сторону, тоже вскинул револьвер и, ловя в прорези прицела мелькающие ноги, нажал на спусковой крючок.

Револьвер дернулся в руке, и беглец вдруг, споткнувшись на полном ходу, упал, кубарем покатившись по мостовой.

Попал! — понял и удивился Мишель.

Побежал вперед, не подумав даже, что теперь злодей может хорошенько прицелиться и застрелить его...

Бах!

Бах!..

Близкая пуля взвизгнула возле уха.

Мишель тоже выстрелил, целя в сторону, дабы не попасть, но напугать, сбить противника с прицела.

Бах!

«Только бы Анна под шальную пулю не сунулась!» — испугался он.

Подскочил, выбил ударом ноги из рук покушавшегося на его жизнь злодея револьвер, прыгнул, навалился сверху, выворачивая ему руки за спину.

Тот почти не сопротивлялся, и Мишель понял вдруг, что теперь вот, пока тот смертельно напуган смертью напарника, и надо бы учинить ему допрос, чтобы вызнать всю правду! Теперь — не после!..

Рывком перевернул пленника на спину, уставил ему в грудь револьвер. На мгновение смутился было, со стороны себя представив: ведь подобно «товарищам» орет, смертью пугает!.. Все так, но только как иначе правду узнать? Через минуту тот душегуб очухается и от всего открестится, покажет, что с приятелем мимо гулял, а Мишель на них напал, и уж тогда не они, а Мишель главным злодеем станет! Или, того не лучше, в Чека его заберут да, не разобравшись, в расход пустят, тем нить оборвав.

И уже наплевав на все приличия, Мишель, страшно вращая глазами, прокричал:

— Говори!.. Кто тебя послал?!

Да прибавил еще кое-что из лексикона Паши-кочегара, про клюзы и кнехты, отчего злодей тут же сообразил, что с ним не шутят, и испуганно залепетал:

— Это не я... я не хотел... меня послали... только не убивай меня, товарищ!

— Кто послал?.. Ну, говори! — прикрикнул Мишель, чувствуя, как с каждым мгновением утрачивает столь необходимую ему теперь злость.

— Кто?! Отвечай, не то счас прибью!..

— Гуковский! Это он сказал, что вы контра белогвардейская и что вас через то стрельнуть надо.

Гуковский? Значит, все-таки он?!

Мишель, хоть и ожидал нечто подобное, на мгновение опешил.

Ну вот и замкнулся круг — начпрод Куприянов — оценщик Гохрана Кац — Гуковский и эти вот два душегуба, что были сюда посланы, дабы убить его.

Значит, все верно, все так и есть, и коли теперь дале потянуть, то можно и сокровища царские вытянуть, до коих, может быть, лишь шажок малый остался!..

Так?

А ведь — пожалуй!.. Да коли по совести посудить, так никогда еще он не был столь близок к разгадке тайны!

Да только думая так да планы строя, знать не знал Мишель и ведать не ведал, какое новое препятствие на его пути встанет, да в каком обличье...

Торопливо простучали по булыжной мостовой каблучки — подбежала, вихрем налетела на Мишеля Анна, обхватила, всего его вертя, ощупывая и оглядывая:

— Жив ли?..

— Кто? Я? — в первое мгновение не понял Мишель. — Ну конечно же...

— Да ведь он стрелял в тебя, чуть-чуть не попал, я сама видела! — испуганно всхлипнула Анна. — Он мог убить тебя!

— Ну что ты, что ты, — успокаивал, гладил Анну по голове Мишель. — Это тебе все померещилось... Да и стрелок он, смею тебя уверить, никудышный!

— Нет-нет, — все не унималась, все плакала, цепляясь за него, Анна. — Ты ведь мертвым теперь мог быть!.. Обещай мне, прямо теперь, сейчас же, что бросишь свое дело. Ну — обещай же! — притопнула она ножкой.

Да как он может обещать то, что сделать не в его силах! Он пятый год уж ищет потерянные в четырнадцатом году сокровища, что принадлежат не ему и не государям императорам, коих теперь нет, и не новой советской власти, а Руси! Ищет и почти что уже нашел! Да ведь коли их иные, вроде Гуковского и иже с ним, вперед него сыщут, так непременно по ветру пустят! Как же можно им позволить кубышку, что триста лет всем миром сбиралась, в одночасье растащить?

Нет, не может он того допустить!..

— Обещай мне! — настаивала, теребила его Анна. — Обещай, что ты бросишь все и мы уедем из этой чужой, страшной страны!

Чужой?..

Да ведь ровно о том же, при последней их встрече, толковал ему батюшка ее Осип Карлович, что предрекал России скорую и верную гибель, призывая бежать вместе с ним за пределы свихнувшегося с ума Отечества.

— Уедем, Мишель, уедем навсегда, покуда еще живы!.. — просила, всхлипывала, жалась к нему Анна.

Уехать... Но куда?.. Туда, где их никто не ждет, где они будут пришлыми, чужаками?

Как бросить свою страну?

Как оставить могилы?

Как, спасая себя — себя при том не потерять?!

— Успокойся, — прижимал Мишель к себе Анну. — Поверь мне — худшее уж позади, теперь все будет только хорошо...

Да, право, будет ли?

Уж позади революционная смута и Гражданская война, и голод, и красно-белый террор, но что-то ждет всех их впереди? И станет ли лучше?..

Навряд!.. Было ли на Руси время, чтоб не кому-то, а чтоб всем лучше прежнего жилось?

Пожалуй, и не было! Да и будет ли впредь?..

Поживем — увидим!..

Коли... доживем!


Глава 36 | Мастер сыскного дела | Послесловие