home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ВЕСНА 1495 ГОДА — КОНЕЦ ВЕСНЫ 1496 ГОДА

Глава 9

Наше путешествие через Неаполитанский залив было недолгим. На самом деле слугам понадобилось больше времени на то, чтобы загрузить наш корабль провизией и имуществом, чем ему — чтобы преодолеть путь от Искьи до гавани Санта-Лючии.

Королевская свита его величества Феррандино, состоявшая из его нареченной невесты Джованны, Джофре, Альфонсо и меня, взошла на корабль в превосходном расположении духа. Когда корабль отплыл, Альфонсо принес бутылки с вином и кубки, и мы многократно выпили за короля, Арагонский дом и город, в который мы возвращались. Это были самые радостные минуты в моей жизни. Думаю, и в жизни Феррандино тоже, ибо глаза его никогда еще так не сияли и никогда он не улыбался так широко. В какой-то момент он под влиянием порыва обхватил Джованну за талию, привлек к себе и страстно поцеловал — к пущему восторгу нашей компании, наградившей его одобрительными возгласами.

Джофре пролил свет на историю с проповедником Савонаролой и его зловещим предсказанием о том, что Карл VIII возвещает конец света.

— Мой отец, его святейшество, велел Савонароле явиться в Рим и объяснить свои воззрения на Апокалипсис, которые кажутся несколько необдуманными. Савонарола со свойственной ему трусостью сказался больным и заявил, что не в состоянии проделать этот путь.

Мы расхохотались во все горло, а Джофре предложил новый тост:

— За дальнейшее недомогание Савонаролы!

Я порадовалась, что Эсмеральда находится в каюте и не слышит, как оскорбляют столь почитаемого ею священника.

Когда мы подплыли поближе к неаполитанскому берегу, нами овладело молчание. Везувий, за время нашего изгнания сделавшийся для меня маяком надежды, по-прежнему нес свою стражу над городом, но его темно-фиолетовая громада была единственным цветным пятном на фоне некогда зеленого, а ныне превратившегося в пепелище ландшафта. Поля и склоны, которым сейчас полагалось бы вовсю цвести и колыхаться волнами зреющих хлебов, были черны, как будто огромная гора снова извергла пламя.

Один лишь Феррандино продолжал улыбаться; он уже видел это разорение прежде, во время вылазок своих капитанов.

— Не надо отчаиваться, — сказал он нам. — Да, французы позаботились, чтобы в этом году мы остались без урожая, но зажженные ими пожары удобрили землю золой, и на будущий год мы получим щедрый урожай.

Но мы по-прежнему были тихи и обеспокоены. Мы вошли в порт, миновав обугленные скелеты кораблей, и прошли мимо Кастель дель Ово. Древние каменные стены крепости были целы, и она являла собою успокаивающее зрелище. Я принялась встревоженно заглядывать за исковерканные войною стены, в город, и в волнении ухватилась за руку Альфонсо.

— Смотрите! — воскликнула я. — Церковь Санта Кьяра цела! И кафедральный собор тоже!

И вправду: несмотря на то что я сама видела, как из нее вырывался огонь, снаружи Санта Кьяра казалась почти неповрежденной, не считая полос копоти. Собор же и вовсе казался нетронутым.

Но когда наше небольшое семейство ехало в карете к Ка-стель Нуово, мне стоило больших усилий скрыть горе и ненависть — и не только мне. Даже Феррандино помрачнел. Джованна с трудом сдерживала слезы, а Альфонсо сидел, отвернувшись к окну.

От порта до места назначения путь был недолог, но даже он позволил нам увидеть часть разрушений, учиненных французами. Дворцы и жилища простолюдинов — все было опалено, либо превращено в руины огнем пушек, либо и сожжено и разрушено разом. Арсенал, некогда заполненный артиллерией и солдатами, защищенный двойным кольцом стен, превратился в черную груду камней и погребенных под ними разлагающихся трупов.

Джованна зажала нос. Я же невольно заметила, что с залива кроме запаха соленой воды, который я так любила, теперь доносился еще один запах, слабый, но жуткий, — запах гниющей плоти. Очевидно, проще оказалось избавиться от мертвых, предав их воде, а не земле.

Стены вокруг Кастель Нуово напоминали оскал безумца с недостающими зубами.

— Ну да ничего, — сказал Феррандино и показал вперед. — Смотрите, кто нас встречает.

Я посмотрела вперед и улыбнулась впервые после нашего возвращения в Неаполь: там высилась, целая и невредимая, триумфальная арка Альфонсо I, и наша карета проехала под ней, мимо ожидающих стражников, которые держали ворота открытыми для нас.

Во дворе, вытоптанном и лишившемся сада, какой-то капитан отделился от своего отряда, подбежал к карете, открыл дверцу и поклонился.

— Добро пожаловать, ваше величество, — сказал он и помог Феррандино спуститься. — Мы вынуждены извиниться за то состояние, в котором пребывает королевский дворец. Мы надеялись привести его в порядок к вашему прибытию, но, к несчастью, большинство здешних слуг были убиты. Нам пришлось нанять необученных простолюдинов и обедневших дворян, а они слишком медлительны.

— Это неважно, — любезно отозвался Феррандино. — Мы рады вернуться домой.

Но счастье, которое я испытала, войдя в огромные двери, вскоре улетучилось. Капитан повел нас к тронному залу, где король должен был встретиться с сенешалем и обсудить, как восстановить дворец и что делать с надвигающимся голодом. Мы шли по коридорам, на стенах которых до сих пор видны были зарубки от клинков и пятна крови. Портреты наших предков были вырезаны из рам и изорваны, позолоченные рамы украдены; обрывки полотен валялись на полу. Статуи, ковры, гобелены, канделябры — все вещи, которые я помнила с детства и которые казались мне такими же вечными и неизменными, как право нашей семьи на корону, — все было украдено. Мы шли по голому полу, мимо голых стен.

— Они забрали все, — с горечью произнесла Джованна. — Все.

Голос Феррандино прозвучал на удивление жестко.

— Такова война. С этим ничего не поделаешь, и жаловаться бесполезно.

Джованна замолчала, но ненависть в ее глазах не погасла.

В нише, где я убила стражника-предателя, пол и стены были по-прежнему забрызганы кровью; следы совершенного мною убийства еще только предстояло убрать.

Когда мы добрались до тронного зала, мое негодование лишь возросло. Окна, выходящие в сторону порта, были разбиты и зияли зазубренными осколками; во всех углах валялись разбитые винные бутылки. Какие-то крестьянки поспешно сметали стекла в кучу.

— Его величество король Феррандино! — объявил капитан.

Женщины остановились; зрелище короля с его придворными настолько потрясло их, что одна даже перекрестилась вместо того, чтобы преклонить колени. Еще одна служанка стояла на коленях на верхней ступеньке у трона и энергично терла его сиденье тряпкой; теперь же она извернулась в поясе и попыталась изобразить поклон. Само огромное кресло было изрублено; глубокие зарубки на поручнях и ножках изуродовали резной узор.

Подушка с трона лежала рядом на полу; она была исполосована и покрыта какими-то темными пятнами, которые я сначала приняла за вино. Я подошла к ней, наклонилась и тут же с омерзением отшатнулась, почувствовав запах мочи.

— Ваше величество, ваши высочества! — воскликнула служанка. — Простите, пожалуйста! Здесь так много нужно убрать — французы, прежде чем удрать, загадили весь дворец. Они даже трон, и тот осквернили.

— Единственный способ, которым французы могли бы осквернить наш трон, — тут же возразила я, — это посадить на него кривую задницу короля Карла.

При этих словах все мои спутники рассмеялись, хотя в смехе их было мало веселья.

Дверь в королевский кабинет была открыта; сквозь дверной проем видно было, что огромный письменный стол Ферранте изрублен в щепки и обломки сложены у камина. Место прекрасных кресел, некогда украшавших кабинет, заняли грубые стулья, конфискованные у какого-то простолюдина. Сенешаль стоял, ожидая нас.

— Я прошу прощения за эту обстановку, ваше величество, — сказал он. — Нам потребуется некоторое время, чтобы привезти подобающую мебель.

— Это неважно, — отозвался Феррандино и прошел в кабинет.

Мы же разошлись по своим прежним покоям, присмотреть, как будут распаковывать наши вещи. Я не ожидала найти там что-либо из своей мебели — но и не ожидала увидеть донну Эсмеральду: она приплыла на одном корабле с нами, но ехала в другой карете с прочими придворными. Теперь она сидела на полу моей спальни, разметав юбки по полу, и на лице ее была написана ненависть.

— Ваша кровать! — негодуя, выпалила она. — Ваша прекрасная кровать! Эти ублюдки сожгли ее! Весь потолок теперь в копоти!

Я была ошеломлена. Я никогда еще не слышала, чтобы донна Эсмеральда изъяснялась подобным образом. Но ее муж погиб в бою с анжуйцами — людьми с французской кровью в жилах, и, возможно, в ее глазах они ничем не отличались от тех, кто пришел сюда вместе с Карлом.

— Это неважно, — повторила я слова Феррандино. — Это неважно, потому что эти ублюдки убрались прочь, а мы вернулись.

И я осталась в Неаполе. Первые несколько месяцев было трудно. Еды недоставало, а из-за расходов на восстановление сенешаль не разрешал нам ввозить вино или продовольствие; мы сильно зависели от успехов тех немногих местных охотников и рыбаков, которые пережили войну. Мы пили воду и обходились без привычной свиты слуг; нередко я помогала донне Эсмеральде, единственной моей компаньонке, исполнять работу служанки.

И все же положение улучшалось с каждым днем, и мы были исполнены оптимизма, особенно после того, как Феррандино заручился поддержкой своего народа.

Затем в момент раздражения Джофре, уставший от тягот, заявил, что нам лучше будет вернуться в Сквиллаче. Я тут же попросила аудиенции у Феррандино и вскоре получила дозволение явиться к нему.

К этому времени у него уже появился стол, хотя и не такой великолепный, как предыдущий, и приличное кресло. Феррандино пребывал в приподнятом настроении. Теперь, когда обстановка в королевстве стабилизировалась, а стычки, вспыхивавшие время от времени, прекратились, он назначил дату своей официальной коронации и венчания с Джованной. Я напомнила королю:

— Когда-то вы сказали, что мое присутствие приносит вам удачу. Вы в это верите?

Король улыбнулся и поддразнивающим тоном произнес:

— Верю.

— Тогда позвольте мне и моему мужу остаться в Неаполе. Издайте официальный указ, что мне не следует возвращаться в Сквиллаче, если только того не потребуют чрезвычайные обстоятельства.

Взгляд Феррандино сделался серьезен.

— Я уже когда-то сказал тебе, донна Санча, что ты получишь у меня все, что угодно, стоит тебе лишь попросить. Ты просишь о незначительной услуге, и я с радостью окажу ее тебе.

— Спасибо.

Я поцеловала руку Феррандино. Я верила, что наконец-то одолела бессердечную отцовскую хитрость и что теперь могу остаться дома, где мне ничего не грозит.

Мой муж был недоволен обещанием, которого я добилась у Феррандино, но ему не хватало мужества протестовать. Пришла осень, а вместе с ней, как сообщил Джофре, обращенное к Савонароле папское повеление прекратить проповедовать о конце света. Неистовый священник проигнорировал это предписание. Настала зима. К Рождеству Кастель Нуово начал напоминать себя прежнего. Мы делали все, что могли, чтобы помочь бедным и голодающим — а их в этом году было много из-за уничтоженного Карлом урожая. Что же касается нас, королевской семьи, то на Рождество Христово мы устроили первый настоящий пир.

К этому времени мы с донной Эсмеральдой спали на настоящей постели, и все окна во дворце были починены или занавешены плотными шторами для защиты от холодного воздуха. Сонная после рождественского пира, я уже улеглась спать, когда из соседней комнаты донесся голос донны Эсмеральды:

— Донна Санча! Мадонна Трузия здесь!

— Что?

Я села, плохо соображая со сна. На миг это сообщение показалось мне абсолютно естественным. Сейчас Рождество, и мать пришла проведать нас, детей, как она это делала на каждый праздник. Я забыла, что она уплыла на Сицилию. Забыла даже про мятеж и французов.

— Что?! — повторила я, на этот раз встревоженно, поскольку память вернулась ко мне.

Я быстро набросила халат и поспешила в прихожую.

За миг до того, как я увидела мать, я еще надеялась, что она одумалась и приняла мое предложение вернуться в Неаполь и жить с нами. У меня болело сердце, когда я думала о ней, отрезанной от мира, запертой в одном доме с человеком, который, может, и любил ее на свой извращенный лад, но никогда не умел нормально выразить эту любовь; теперь же, когда он сошел с ума, он даже не осознавал ее присутствия.

Одного взгляда на мадонну Трузию хватило, чтобы у меня вырвался испуганный вскрик. Я ожидала увидеть улыбающуюся, сияющую красавицу. Но вместо этого у двери рядом с донной Эсмеральдой стояла изможденная старая женщина в черном. Даже ее золотые волосы были упрятаны под покрывало, словно солнце, скрытое грозовыми тучами. Она была худой, хрупкой, мертвенно-бледной, с темными кругами под глазами. Казалось, будто все страдания и боль моего отца перешли на нее, вытянув из нее всю радость и красоту.

Мать тяжело опустилась на ближайший стул и обратилась к Эсмеральде, не глядя на нас:

— Приведи моего сына.

Больше она не произнесла ни слова. Да этого и не требовалось: я сразу же поняла, что произошло. Я придвинула к ней другой стул и уселась, взяв ее за руку; мать опустила голову, не желая встречаться со мной взглядом. Мы сидели и молча ждали. Что-то сдавило мне горло, но я не позволила себе заплакать.

Через некоторое время появился Альфонсо. Ему тоже хватило одного взгляда на мать, чтобы все понять.

— Он умер? — прошептал мой брат.

Трузия кивнула. Альфонсо опустился на пол рядом с ней и положил голову ей на колени. Мать погладила его по голове. Я смотрела на все это, словно посторонняя, поскольку меня печалила не смерть отца, а те страдания, которые он причинил двум моим самым любимым людям.

В конце концов Альфонсо поднял голову.

— Он болел?

Мать приложила пальцы к губам и покачала головой. Несколько долгих мгновений она не могла произнести ни слова. Совладав наконец с собою, она опустила руку и принялась рассказывать. Казалось, будто она повторяет то, что говорила уже много раз.

— Это произошло три недели назад. Перед этим он вроде как начал приходить в себя и осознавать, что произошло. Но потом он перестал спать со мной, и безумие вернулось с новой силой. Он постоянно был в гневе, часто расхаживал по комнате и кричал, даже когда оставался один. Ты помнишь ту комнату, где он любил сидеть, — ну ту, с большим креслом и канделябром над ним?

Видно было, что каждое слово дается ей все с большим трудом.

— В ту ночь я проснулась от какого-то поскрипывания и треска, доносящегося из комнаты Альфонсо. Я испугалась, как бы он чего не сделал с собой, и сразу же кинулась туда, прихватив свечу, потому что он всегда сидел в темноте. Я обнаружила, что он тащит кресло через комнату. А когда я спросила его, зачем он это делает, он с раздражением ответил: «Мне надоел этот вид». Что я могла поделать?

Трузия замолчала, внезапно исполнившись угрызений совести.

— Все слуги спали, потому я поставила свечу и помогла ему, как смогла. Когда он остался доволен результатом, я оставила его в темноте и вернулась в постель. Мне отчего-то было сильно не по себе. Я не могла уснуть и всего лишь несколько мгновений спустя услышала новый шум — на этот раз не такой громкий, но в нем было что-то такое… Что-то такое, что я поняла…

Она спрятала лицо в ладонях и согнулась под гнетом памяти.

После этого она говорила очень сбивчиво, запинаясь, потому я вкратце перескажу то, что она поведала.

Отец принес второе кресло — оно было намного легче его мнимого трона — и пристроил его под тяжелым кованым канделябром, висящим на потолке, а потом забрался на него. Он достал где-то кусок веревки и привязал к ней свою королевскую ленту, на которой обычно носил драгоценности и медали, полученные за победу при Отранто.

Веревку он успешно привязал к канделябру, а ленту аккуратно обмотал вокруг собственной шеи.

Шум, который услышала мать, произвело упавшее легкое кресло.

Сердце часто знает что-то еще до того, как это осознает рассудок; удар дерева о мрамор вызвал у Трузии такую тревогу, что она, не прихватив ни халата, ни свечи, опрометью кинулась в комнату к отцу.

И там, в слабом свете звезд и маяка в мессинском порту, она увидела темный силуэт — тело ее возлюбленного, медленно покачивающееся в петле.

Безжизненным, бесцветным голосом мать сообщила:

— С тех пор я не ведаю покоя, ибо знаю, что он мучается в аду. Он теперь в лесу самоубийц, где гнездятся гарпии, — ведь он повесился в собственном доме.

Альфонсо, все еще сидящий на полу рядом с ней, нежно погладил мать по руке.

— Мама, Данте написал всего лишь аллегорию. В худшем случае отец сейчас в чистилище — он же не ведал, что творит. Когда я с ним разговаривал, он даже не осознавал, что находится в Мессине. Нельзя осудить человека за то, что он сделал в помрачении рассудка, — а Бог ведь сострадательнее и мудрее людей.

Мать с жалобной надеждой взглянула на него, потом повернулась ко мне.

— Санча, а ты в это веришь?

— Конечно, — солгала я.

Но если хоть каплю полагаться на слова Данте, король Альфонсо II должен был сейчас пребывать в седьмом круге ада, в реке крови, в которой варятся души «тиранов, что чинили грабеж и кровопролитие». Если есть на свете хоть какая-то справедливость, он будет сидеть рядом со своим отцом Ферранте, мучителем, создателем галереи мертвецов.

Там ему было самое место — в глубине преисподней, в клыках у сатаны, в месте, отведенном для величайших предателей. Ибо он предал не только свою семью, но и весь свой народ. Там нет ни серы, ни огня, ни жара — лишь беспредельный холод, жестокий и пронизывающий.

Такой же холодный, как сердце моего отца. Холодный, как взгляд, который я так часто ловила в зеркале.

Мать осталась в Неаполе. Она медленно оправлялась от своих скорбей. Я же отчаянно молилась Богу, в котором сомневалась: «Сохрани мое сердце ото зла, не допусти, чтобы я сделалась такой, как мой отец». В конце концов, я ведь уже убила человека. Я часто просыпалась, задыхаясь и чувствуя брызги горячей крови на лбу и щеках; мне мерещилось, что я сейчас сотру кровь с глаз и увижу изумление в умирающих глазах моей жертвы. «Благородное деяние» так говорили все. Я ведь спасла короля. Возможно, я и вправду спасла Феррандино, но все-таки в том, чтобы отнять жизнь у человека, не было ничего благородного.

Несмотря на трагическую смерть моего отца, обстоятельства которой скрыли от народа и слуг и никогда более не обсуждали даже в кругу семьи, жизнь в Неаполе снова стала счастливой. Феррандино с Джованной обвенчались, устроив великолепную свадьбу; дворец был подновлен и опять превратился в роскошное жилище, а сады начали расти снова. Джофре под влиянием Альфонсо сделался почтительным супругом.

Прошло пять месяцев. К маю 1496 года я наконец-то начала понемногу ощущать довольство жизнью; мне больше не снилась по ночам теплая кровь и артиллерийская канонада, мне не мерещился, стоит лишь сомкнуть веки, покачивающийся в темноте труп отца. Я располагала обещанием Феррандино о том, что мы с мужем останемся в Неаполе. Я наслаждалась обществом матери и брата и больше ничего не хотела. Впервые я начала лелеять мысль о том, как буду растить своих сыновей и дочерей в Неаполе, среди родственников, от которых дети будут видеть лишь любовь.

Однако же у Папы Александра были другие планы.

Я ужинала с матерью и братом, когда появился Джофре с листом пергамента в руках. На его лице явно читался ужас. Я сразу же заподозрила, что он должен рассказать мне о содержании письма и что его страшит моя реакция.

И у него были все основания бояться. Письмо было от его отца. Я справедливо предположила, что между нами произойдет неприятная сцена, потому извинилась, встала из-за стола, и мы отправились обсудить этот вопрос наедине.

По словам Александра, «война в Неаполе напомнила нам о нашей смертности и хрупкости всякой жизни. Мы желаем дожить отпущенные нам годы в окружении наших детей».

Всех, включая Джофре и в особенности его жену.

Я подумала о графе Марильяно, который навестил тогда нас в Сквиллаче по приказу Александра, когда меня обвинили в измене Джофре. Граф тактично предупредил меня, что настанет день, когда его святейшество не сможет долее сдерживать своего любопытства: он захочет собственными глазами взглянуть на женщину, на которой женился его младший сын. На женщину, о которой говорят, будто она красивее его собственной любовницы, Ла Беллы.

Я ругалась и потрясала кулаками перед носом у бедного трусливого Джофре, твердила, что не поеду в Рим, хоть и понимала, что все мои возражения тщетны. Я отправилась к Феррандино и умоляла его уговорить его святейшество позволить мне остаться в Неаполе, но мы оба знали, что слово короля имеет куда меньший вес, чем слово Папы. Ничего нельзя было поделать. Я так долго ждала возвращения в Неаполь, и вот его снова отобрали у меня.


ВЕСНА — ЛЕТО 1495 ГОДА Глава 8 | Невеста Борджа | КОНЕЦ ВЕСНЫ 1496 ГОДА Глава 10