home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ЛЕТО 1496 ГОДА

Глава 15

Май в Риме был очень приятным. Июнь выдался жарким. Июль — еще жарче. А август был просто нестерпимо жарким по сравнению с умеренной температурой прибрежных городов, в которых я жила прежде. Его святейшество с семейством, равно как и прочие богатые римляне, обычно на это время уезжали куда-нибудь в более прохладные края. Но данный конкретный август оказался отмечен возвращением из Испании сына Папы, Хуана, и это событие, невзирая на жару, отмечали множеством пиров и празднеств.

Вопреки моим опасениям, я больше не страдала от домогательств Александра; мне невольно думалось, что это Чезаре каким-то образом убедил Папу оставить меня в покое. Но сам Чезаре помалкивал на этот счет. Он только посоветовал мне, чтобы я не садилась, если этого можно избежать, рядом с его святейшеством на празднествах, где вино лилось рекой, а также чтобы в его присутствии я одевалась и вела себя поскромнее и держалась подальше от него, если чувствовалось, что он выпил лишку.

Так я и делала. Однако мы с Лукрецией по-прежнему часто сидели на бархатных подушках рядом с папским троном, когда его святейшество давал кому-нибудь аудиенцию. Думаю, Александру мы нравились как украшение его трона — одна темная, вторая золотая.

Лукреция, как и сказал Чезаре, была самым доверенным советником своего отца; она нередко перебивала просителя, что-то нашептывая Александру на ухо. У Лукреции имелся собственный маленький трон, и она восседала на нем, принимая прошения. Я несколько раз присутствовала при этом, и на меня произвел большое впечатление ум Лукреции. Они с отцом оба были искусными дипломатами, и каким бы образом Родриго Борджа ни взошел на папский престол, свои обязанности он исполнял превосходно.

Мой роман с Чезаре продолжался; наши интимные встречи по-прежнему проходили в его покоях. Меня переполняло счастье. Подобную радость нелегко было скрывать от других, так же как и не выказывать Чезаре свои чувства при посторонних. Он же по-прежнему твердил мне, что собирается сложить с себя священнический сан.

Однажды ночью, когда мы лежали, обессиленные после любовной игры, Чезаре нежно убрал одинокую прядь с моего уха.

— Санча, я хочу жениться на тебе.

Подобные слова наполняли меня радостным трепетом. Однако я не могла отрицать очевидного.

— Ты — кардинал, — сказала я. — А я уже замужем. — Чезаре коснулся моей щеки.

— Я хочу подарить тебе детей. Я позволю тебе вернуться в Неаполь — я знаю, как ты тоскуешь по нему. Мы можем жить там, если так ты будешь счастливее. Мне лишь нужно будет наведываться в Рим несколько раз в год.

Я едва не расплакалась. Чезаре читал в моей душе, как в открытой книге. Он был прав: ничто не сделало бы меня более счастливой. Но в то же время все это казалось совершенно невозможным. И потому я заставляла его умолкнуть всякий раз, как он заговаривал об этом: я не хотела лелеять неисполнимые надежды. И точно так же мне не хотелось, чтобы начали бродить слухи, которые причинили бы боль Джофре. Чезаре вскоре понял, что не стоит на меня давить. Но видно было, что он все более тяготится ролью кардинала.

Десятого августа Хуан, второй по старшинству сын Папы, наконец-то прибыл в Рим, оставив в Испании беременную жену и маленького сына. После вторжения французов в Италию Александр частенько заводил речь о том, как ему хочется, чтобы все его дети жили рядом с ним, поскольку, по его словам, он все острее осознавал мимолетность жизни и собственную смертность. Под этим предлогом нас с Джофре и вызвали в Рим — и вот теперь, с приездом Хуана, желание Александра наконец-то исполнилось. Его дети, все четверо, были дома. Мне показалось странным, что Хуан не привез с собой свою семью, хотя никто из Борджа, похоже, не обратил на это особого внимания.

Для его приезда была и еще одна причина: Хуан, герцог Гандийский, являлся также гонфалоньером и полководцем Церкви, главнокомандующим папской армией, и отец призвал его домой, дабы наказать дом Орсини, которые во время войны поддержали французов. Армия Хуана силой оружия смирила все мятежные знатные дома Рима, явив каждому пример отмщения Борджа. Александр желал, чтобы в папском государстве царил мир — во всяком случае, пока он здесь Папа.

Все кардиналы, проживающие в Риме, пришли поприветствовать молодого герцога Гандийского. Он приехал верхом на боевом коне, чья упряжь была разукрашена золотыми и серебряными колокольцами. Но Хуан и сам не уступал своему скакуну: его красный бархатный берет и коричневый бархатный камзол были сплошь расшиты жемчугом и драгоценными камнями. Как он только не изжарился под августовским солнцем в таком пышном наряде? Я смотрела из окна дворца Святой Марии, как Чезаре встретил брата и провел в его новый дом, Апостольский дворец.

Тем вечером должно было проходить пышное празднество, и мне следовало на нем присутствовать вместе с прочими членами семьи. Я надела скромное черное платье. Эсмеральда не преминула сообщить, что Хуан, судя по тому, что о нем говорят, редкостный мерзавец. Возможно, она боялась, что я пренебрегу этим предупреждением, так же, как я отказывалась слушать все ее недоброжелательные отзывы о Чезаре.

Праздник начался с ужина, проходившего в узком кругу, куда входило семейство Папы и кардиналы, приходившиеся ему родней. Я уже научилась устраиваться на благоразумном удалении от Папы, чтобы не привлекать к себе нежелательного внимания; тем вечером рядом с ним сидел Хуан и, как обычно, Лукреция. Я же уселась между Джофре и Чезаре.

Как бы мне получше описать Хуана? Настоящий метеор, искрящийся очарованием, — но очарование это быстро меркло по мере того, как из-под него проступала истинная натура этого человека. Он явился с запозданием, даже не подумав о том, что заставляет его святейшество ждать, и Александр не сказал ему ни единого слова, в то время как со стороны любого другого подобное опоздание было бы расценено как оскорбление.

Хуан вошел, затмевая всех вокруг: глаза его искрились весельем — и коварством, улыбка была широкой — и заносчивой, смех разносился по залу. Губы у него были тонкие и плотно сжатые, как у отца, волосы ни светлые, ни темные, лицо чисто выбрито; он был не так красив, как Чезаре, но и не так невзрачен, как Лукреция. С ним явился друг, высокий темнокожий мавр (позднее я узнала, что это был турок Дьем, царственный заложник при папском дворе), и они были облачены в одинаковые полосатые, красно-желтые атласные одеяния и шелковые тюрбаны. На шее у Хуана были надеты золотые ожерелья, в таком изобилии, что я поразилась, как он еще умудряется держаться прямо под их весом.

На тюрбане у Хуана красовался рубин размером вдвое больше человеческого глаза, над которым поднималось павлинье перо.

Александр задрожал от радости, как будто он только что заполучил новую девственницу, которую можно было познать.

— Дитя мое! — вздохнул он. — Милый, дорогой мой сын! О, как мрачны были мои дни без тебя!

И он прижал Хуана к себе, сам не свой от радости.

Хуан прижался щекой к щеке старика, заслонив лицо Папы и при этом изучая из-под полуопущенных век реакцию братьев и сестры. Когда Хуан вошел, все встали, и я заметила, что на лице Лукреции застыло какое-то напряженное выражение и улыбается она сдержанно и неискренне.

А еще я перехватила взгляд, которым обменялись Хуан и Чезаре, и увидела злорадное торжество на лице Хуана и деланное безразличие на лице Чезаре. И еще заметила, что мой возлюбленный сжал кулак.

Мы сели. За все время ужина его святейшество говорил с одним лишь Хуаном, не удостоив никого более ни единым словом, а Хуан щедро потчевал нас забавными историями о жизни в Испании и все твердил, как он рад, что вернулся в Рим. На вопросы о своей супруге Марии Энрикес, кузине испанского короля, он лишь пожал плечами и скучающим тоном ответил:

— Беременна. Вечно она болеет.

— Надеюсь, ты хорошо с ней обращаешься, — сказал Александр тоном, в котором упрек мешался со снисходительностью.

Выходки Хуана с куртизанками вошли в легенды, а дважды он похитил девушек из благородных семей незадолго до свадьбы и силой овладел ими. Родственники несчастных наверняка прикончили бы его, если бы не деньги Борджа.

— Очень хорошо, отец. Ты же знаешь, что я всегда прислушиваюсь к тебе.

Если в словах Хуана и прозвучал сарказм, его святейшество предпочел этого не услышать. Он лишь улыбнулся, этакий всепрощающий отец.

Хуан устроил из этого ужина настоящий прием в свою честь; он успел обратиться к каждому и поинтересоваться, кто как живет. У Джофре он спросил:

— Как поживаешь, братец? И как ты умудрился заполучить такую великолепную жену?

Прежде чем покрасневший Джофре успел придумать какой-нибудь остроумный ответ, Хуан сам ответил на свой вопрос:

— Ну да, конечно. Ты же Борджа, а все мы, отпрыски Борджа, — счастливчики.

Джофре промолчал и несколько помрачнел; я вспомнила, как Чезаре однажды проговорился, что моего мужа на самом деле не считают сыном Папы, а значит, реплика Хуана была не чем иным, как завуалированной колкостью.

Хуан весело рассмеялся — он явно был еще больше привержен к вину, чем его отец, и уже успел изрядно выпить. Александр хохотнул, приняв это замечание за похвалу себе, но Лукреция, Чезаре и я не стали улыбаться. Я погладила мужа по ноге, стараясь приободрить его.

С Лукрецией они побеседовали более приятно и оживленно, с Чезаре — коротко, но вежливо. Затем герцог Гандийский перенес внимание на меня.

— И как вам Рим? — спросил он.

Глаза его блестели, выражение было сердечным и восторженным. Сейчас в нем особенно отчетливо проявилась отцовская общительность.

— Я скучаю по морю, — честно призналась я. — Но Рим по-своему тоже очень привлекателен. Здешние постройки великолепны, сады прекрасны, а солнце…

Я заколебалась, подыскивая подходящее слово, которое смогло бы передать суть этого света, окрашивающего все в золотистый свет, да так, что казалось, будто все светится само собою.

— …в августе просто чертовски жаркое, — коротко рассмеявшись, договорил за меня Хуан.

Я сдержанно улыбнулась.

— Да, в августе здесь очень жарко. Я привыкла к побережью, где лето не такое знойное. Но свет здесь прекрасен. Я не удивляюсь, что он вдохновил стольких художников.

Это замечание понравилось всем присутствующим, и в особенности Александру.

— Вы скучаете по дому? — многозначительно поинтересовался Хуан.

Я положила руку на плечо Джофре.

— Где мой супруг, там и мой дом. А раз он здесь, как же я могу скучать по дому?

Это вызвало еще большее одобрение. Мой поступок был отчасти порожден вызовом: мне не понравилось, что этот человек оскорбляет Джофре при родственниках. Любовь к Чезаре наполняла меня чувством вины; я знала, что эти мои слова — чистой воды лицемерие. Но хотя я и не любила своего мужа, я по-прежнему считала, что обязана ему верностью.

Неизменная самодовольная, заносчивая улыбка исчезла с губ Хуана, и вместо нее на миг промелькнуло на удивление искреннее выражение тоски.

— Бог милостив к тебе, братец, — негромко сказал он Джофре, — раз он дал тебе такую жену. Я вижу, она принесла тебе счастье.

Папа просиял, довольный всеми нами. Разговор свернул на другие темы, и наконец, когда все уже наелись, Александр велел убирать со стола. Мы перешли в Зал таинств веры, куда подали еще вина. На одной из стен располагалась почти законченная роспись работы Пинтуриккьо и его учеников, с изображением Папы, преклонившего колени перед воскресшим Христом.

Александр уселся на трон и жестом приказал музыкантам играть. Тем вечером ему захотелось полюбоваться, как будут танцевать Хуан и Лукреция. Когда музыка заиграла, Хуан вывел Лукрецию на середину зала и они принялись танцевать быструю пиву: короткий шаг влево, подскок на правой ноге, снова шаг влево и пауза. Оба танцора были на редкость изящны, и Хуану вскоре наскучили эти простые движения. После третьего шага он развернулся лицом к партнерше и, взяв ее за руки, повел вольтатонду — идущий против часовой стрелки круг, состоящий из тех же основных движений пивы. Александр одобрительно захлопал в ладоши.

Потом танцоры вернулись, раскрасневшиеся и вспотевшие.

— А теперь, — сказал мне Хуан, — ваша очередь танцевать со мной.

Он низко поклонился, размашистым жестом сдернув с головы тюрбан, а потом отшвырнул его в сторону, как будто это были какие-то тряпки, а не шелк и драгоценности. Его короткие темные волосы взмокли от пота и прилипли ко лбу.

Музыканты заиграли медленную, почти печальную мелодию. Хуан выбрал в качестве танца неспешную бассадансу, и мы двинулись по залу торжественным, на четыре счета, шагом. Некоторое время мы не разговаривали, лишь старались танцевать как можно лучше ради увеселения его святейшества.

После некоторой паузы Хуан заметил:

— Я был совершенно искренен, когда сказал, что моему младшему брату повезло, раз он заполучил такую жену.

Я скромно отвела глаза.

— Вы очень добры. — Хуан рассмеялся.

— Вот в этом меня редко обвиняют. Я отнюдь не добр. Но я честен, когда это меня устраивает. А вы, донна Санча, прекраснейшая женщина, какую я видел в жизни.

Я промолчала.

— Вы также достаточно храбры, чтобы прилюдно защищать вашего мужа, в то время как он слишком слаб, чтобы сделать это самостоятельно. Вы в курсе, что его святейшество не верит в то, что Джофре — его сын, но по доброте душевной согласился с уверениями своей любовницы?

Я была слишком обозлена, чтобы встретить нахальный взгляд Хуана.

— Да, я слыхала об этом. Но это не имеет значения.

— Как раз это и имеет. Видите ли, у Джофре есть это его небольшое княжество в Сквиллаче, и только. Ему пожаловали столько почестей, сколько он в жизни не достиг бы собственными усилиями, и я уверен, что столь проницательная дама, как вы, заметила, что он не обладает острым умом истинного Борджа.

Мы танцевали, крепко держась за руки. Мне отчаянно хотелось вырвать руку и сказать все, что я думаю об его оскорбительных намеках. Но Папа наблюдал за нами и время от времени покачивал головой в такт музыке.

— Ваши заносчивые замечания, сударь, — дрожащим от гнева голосом произнесла я, — только что продемонстрировали, что вы и сами не располагаете этим хваленым острым умом. Потому что если бы у вас была хоть капля здравого смысла, вы ценили бы своего брата, как ценю я, за искренность и доброе сердце.

Хуан рассмеялся, как будто я сказала нечто очаровательное.

— Я вами восхищаюсь, Санча. Вы говорите то, что имеете в виду, и вам совершенно безразлично, кого вы при этом оскорбляете. Честность и красота — сочетание, перед которым невозможно устоять. Ну да ладно. Я могу понять, почему вы жалеете Джофре и не хотите его огорчать. Но есть же и такая вещь, как благоразумие. Я не тот человек, чтобы от моих слов отмахивались, Санча. Я хочу вас. С вашей стороны будет весьма разумно заключить со мной союз, потому что из всех своих детей меня Папа любит сильнее всего. Я — главнокомандующий его армии, и когда-нибудь я стану светским правителем папского государства.

Я не могла больше сдерживаться. Я опустила руку и остановилась, прервав танец.

— Я никогда не полюблю такого презренного человека, как вы.

На губах Хуана заиграла прежняя саркастическая ухмылка. Сощурившись, он произнес:

— Только не надо со мной лицемерить, мадонна. Вы уже спите с двумя братьями. — На лице его отразилась ревность, и я поняла, что все это вызвано не столько вниманием ко мне, сколько его соперничеством с Чезаре. — Почему бы вам заодно не спать и с третьим?

Я выдернула руку и ударила его по щеке с такой силой, что у меня обожгло ладонь.

Александр в смятении привстал с кресла. Лукреция прикрыла рот рукой — уж не знаю, от удивления или от удовольствия.

Хуан выхватил кинжал. Глаза его пылали убийственной яростью, и я решила, что мне конец. Его гнев был буйным и несдержанным, совершенно не схожим с той холодной, расчетливой ненавистью, которую я сначала видела в глазах его сестры.

Но Чезаре сорвался с места и вклинился между нами. Он перехватил руку Хуана и выкрутил. Хуан вскрикнул. Кинжал упал на пол.

— Я убью эту суку! — хрипло выкрикнул Хуан. — Да как она смеет…

Теперь уже Чезаре отвесил брату пощечину. Их стычка переросла в полномасштабную драку, а я поспешно двинулась к выходу, мои дамы — за мною следом.


Глава 14 | Невеста Борджа | Глава 16