home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 16

К тому времени, как я добралась до своих покоев во дворце Святой Марии, мое беспокойство еще более усилилось. Я в полной мере осознала тот факт, что я только что прилюдно ударила по лицу любимого сына Папы, а также то, что теперь Хуан не успокоится, пока не отомстит мне.

Хуже того, Чезаре открыто выступил в мою защиту. Чезаре, а не мой муж. Его неистовый порыв даст пищу дворцовым сплетницам… и эти слухи больно уязвят Джофре. Они не только нанесут вред моему браку — они оскорбят Александра и разрушат мою дружбу с Лукрецией.

Но более всего я боялась, что эти слухи дойдут до Неаполя и до Альфонсо, а я не смогу солгать ему, даже в письме. Мысль о том, что мне придется сознаться брату в супружеской измене, наполняла меня невыносимым стыдом.

К счастью, на этот вечер у нас с Чезаре была назначена встреча в саду, и я принялась думать о ней, чтобы успокоиться. Непревзойденный дипломатический талант Чезаре спасет меня от гнева Хуана, как уже спас от нежелательного внимания со стороны Александра; я в тревоге ожидала возможности обсудить с ним этот вопрос.

Наконец подошел условленный час. Чтобы не возиться с платьем, на котором надо было шнуровать рукава и корсаж, я надела черную шелковую сорочку и верхнее платье, которое легко было накинуть. И последние детали: вуаль — чтобы не узнали, и стилет — на тот случай, если ко мне попытаются пристать.

Замаскировавшись подобным образом, я бесшумно вышла в коридор. Было уже так поздно, что почти все свечи прогорели, но я без труда находила дорогу в полумраке, так как хорошо ее знала. Чезаре, как всегда, подкупил стражников, чтобы они убрались с моего пути, и потому мне никто не встретился.

Но когда я проходила мимо коридора, ведущего к покоям Джулии и Лукреции, я услышала, как какая-то женщина вскрикнула словно бы от боли.

Теперь, задним числом, я понимаю, что мне следовало бы быть умнее. Мне следовало бы ожесточить свое сердце и продолжать путь — в конце концов, на кону стояли наши отношения с Чезаре. Но этот вскрик пробудил во мне участие и любопытство. И потому я решительно свернула в этот коридор.

Как только я завернула за угол, какое-то внутреннее чувство заставило меня застыть — еще до того, как я уразумела, что вижу. Однако вскоре я разглядела в полутьме белое лицо Лукреции. Она по-прежнему была одета в то самое платье, которое было на ней во время приема в честь Хуана, — судя по всему, она лишь возвращалась оттуда. Глаза ее были зажмурены, губы приоткрыты, и с них срывались негромкие стоны.

Лукреция наклонилась, пошатываясь; она явно была пьяна и, возможно, ей было нехорошо. Я решила помочь ей, сказав, что мне не спалось; возможно, назавтра она и не вспомнит о моем вмешательстве.

К счастью, здравый смысл помешал мне сдвинуться с места, а в следующий миг я осознала, что вижу не просто Лукрецию, а Лукрецию, слившуюся с кем-то. Мужские руки сжимали ее грудь, выпавшую из корсажа, а покачивалась она из-за толчков огромной темной фигуры, прижавшейся к ней сзади, под задранными юбками.

Любовник — поняла я и уже совсем было собралась исчезнуть. Не мне было осуждать Лукрецию за то, чем я занималась сама, особенно если учесть, что ее муж публично отвергал ее.

Но тут она вскрикнула с пьяной, похотливой развязностью:

— Ах, папа!..

Меня пробрал озноб. Я наконец-то узнала эту массивную фигуру — белую рясу, шапочку и лицо, так похожее на лицо самой Лукреции.

«Это насилие, — пыталась убедить себя я. — Насилие. Мне следует зайти к нему за спину со стилетом… Бедная девочка, должно быть, слишком пьяна, чтобы понимать, что происходит…»

— Папа! — снова воскликнула Лукреция, и в голосе ее звучало восхищение любовником.

И я вспомнила тот вечер, когда она пыталась шокировать меня, подставив грудь под губы собственного отца.

Я прижала ладонь ко рту. Меня чуть не стошнило. К счастью, я не издала ни звука, а движения любовники не заметили, поглощенные своими стонами. «Любовники» — сказала я, но здесь это слово не подходило. Мне вспомнилось то место из Откровения Иоанна Богослова, где говорилось о блуднице вавилонской верхом на рогатом звере. Переплетение плоти и ткани, пульсирующее здесь в темноте, воистину было чудовищным.

— Дорогая…— услышала я шепот Зверя. — Моя Лукреция, только моя. Никому ты не принадлежишь так, как мне.

Его слова прозвучали абсолютно отчетливо. Это было не пьяной случайностью, а совершенно намеренными, рассчитанными объятиями.

К горлу у меня подступила желчь, на глаза навернулись слезы. Я развернулась и так же бесшумно, как пришла, поспешила прочь.

Отчасти мне хотелось вернуться к себе; от отвращения меня била дрожь. Но эта тайна была слишком отвратительна, чтобы нести ее в одиночку. Мне хотелось, чтобы Чезаре утешил меня. И поскольку я теперь была родственницей Лукреции, мне хотелось знать правду. Мне хотелось верить, как верил бы Альфонсо, что она была молода и плохо понимала суть происходящего и что Родриго злоупотребил этим. И Чезаре как ее старший брат должен будет вмешаться и защитить ее. Из всех Борджа он казался самым ответственным и лучше всех владел своими чувствами. Он придумает, как справиться с этой чудовищной ситуацией.

Я вышла из дворца через неохраняемый черный ход. Я летела по садовым дорожкам так, словно за мной гнались. Теперь я куда лучше поняла, почему Лукреция с такой ревностью встретила мое появление. Это не было дочерним обожанием, как пыталась убедить себя я, или обычной завистью, вызванной тем, что я привлекаю к себе больше внимания. Она увидела во мне соперницу, способную спорить с ней за плотскую благосклонность Родриго. И теперь я с новым беспокойством вспомнила слова Чезаре: «Она точно так же вела себя с донной Джулией; потребовалось немало времени, чтобы она поняла, что любовь отца к другой женщине и к собственной дочери — разные вещи».

Но ведь она никогда этого и не поймет — с таким-то отцом, как у нее!

Мне оставалось лишь молиться, надеясь, что ни Папа, ни Лукреция не заметили меня, а если заметили, так не узнали под вуалью.

Наконец-то я добралась до скамьи под оливой и с облегчением увидела, что Чезаре, как всегда, уже там и ожидает меня. Обычно мы обнимались и приветствовали друг друга страстным поцелуем, но сегодня я схватила его за руки.

Темные брови Чезаре сошлись у переносицы.

— Мадонна, что случилось?

Я была не в силах скрыть свое смятение.

— Прежде всего скажи: с тобой все в порядке? Когда я уходила, вы с Хуаном…

— Хуан — идиот, — отрезал Чезаре. — Его следовало поставить на место. Если он снова станет докучать тебе, сразу же говори мне. К счастью, он приехал ненадолго. Скоро он поведет отцовскую армию в бой. — Он склонил голову набок и внимательно присмотрелся ко мне. — Но тут что-то гораздо серьезнее этого фигляра Хуана. — Он отбросил вуаль и нежно коснулся моей щеки. — Ты только посмотри на себя, Санча. Ты же вся дрожишь.

— Я видела…— начала я и не смогла договорить.

— Сядь. Сядь, а то ты сейчас упадешь. Он подвел меня к садовой скамье.

— Твои отец и сестра…— снова начала я и снова умолкла. Мне и не понадобилось больше ничего говорить. Чезаре выронил мои руки, словно обжегшись, и быстро отвернулся, но не настолько быстро, чтобы я не увидела появившихся на его лице боли и унижения.

— Ты видела их, — прошептал он, а потом у него вырвался звук, очень похожий на стон. Помолчав немного, он добавил: — Я молился… я надеялся… что это прекратилось.

— Ты знал.

В моем голосе не было упрека — лишь изумление. Чезаре опустил взгляд; я видела его профиль в полумраке. Лицо его закаменело, на щеке подергивался желвак.

— Моего отца не переубедишь, мадонна. Я пытался. Я пытался…— На последних словах голос его сорвался. Потом Чезаре взял себя в руки и взглянул на меня в тревоге. — Скажи, что они не видели тебя!

Он схватил меня за руку; глаза его расширились от беспокойства.

— Нет.

— Слава богу! — Он обмяк и облегченно перевел дух, но облегчение длилось недолго. — Ты ни с кем об этом не говорила? Даже с донной Эсмеральдой?

— Ни с кем, кроме тебя. — Чезаре снова расслабился.

— Хорошо. Хорошо. — Он нежно коснулся моего виска, провел пальцем по скуле. — Мне очень жаль. Жаль, что ты оказалась свидетельницей такого…

— А ты не можешь заставить своего отца прекратить? — спросила я. — Может, если сказать, что ты расскажешь обо всем коллегии кардиналов, оповестишь об этом всех?..

Лицо Чезаре сделалось беззащитным. На нем отразилось внутреннее смятение. Наконец он произнес:

— Поклянись, что сохранишь в тайне то, о чем я тебе сейчас скажу.

— Ты можешь доверить мне даже собственную жизнь, — отозвалась я.

Чезаре невесело усмехнулся.

— Именно это я и собираюсь сделать.

Он задумался на некоторое время, потом начал:

— Мой отец… он хороший человек. Он любит своих детей сильнее жизни. Ты сама видела, как он щедр с теми, к кому привязан. — Он помолчал. — Его любовь чистосердечна и глубока… И такова же его ненависть. И особенно он опасен, если его спровоцировать. Даже… даже если его провоцируют собственные дети.

Я напряглась. Чезаре успокаивающе коснулся моей руки и произнес:

— Да, он помнит — хотя и смутно — стычку с тобой. Но тебе нечего бояться. Он счел это такой любовной игрой, и она его позабавила. Но сам он предпочитает более покладистых женщин — не таких «горячих», как он выражается. Иными словами, ты причиняла многовато хлопот и недостаточно восхищалась им, чтобы это устроило его гордость. Не думаю, чтобы он еще когда-либо побеспокоил тебя. — Лицо его потемнело. — Но когда дело касается политики, настоящих потерь или приобретений, он может быть смертельно опасен. А если поползут слухи о его взаимоотношениях с Лукрецией, это поставит под угрозу его политическую репутацию. Ты понимаешь, о чем я, Санча?

— Он пригрозил тебе смертью, когда ты столкнулся с ним из-за сестры? — Меня затопили отвращение и ненависть. Кем же надо быть, чтобы так обращаться с родной дочерью и грозить убить родного сына? Я вскочила со скамьи. — Я жалею, что не убила его тогда!

— Придержи язык, — предостерегающе сказал Чезаре и привлек меня к себе; он коснулся пальцами моих губ. — Такова цена, которую приходится платить, когда живешь рядом с очень честолюбивым человеком. Я не знаю, как еще убедить тебя, чтобы ты молчала. Скажу лишь одно: люди умирали и за меньшее. Тебе придется хранить эту тайну до конца своей жизни. И моей.

Он внимательно взглянул на меня.

— Ты сильно чувствуешь, Санча, и быстро реагируешь, быстро и страстно. Тебе придется научиться сдерживать эти порывы, чтобы выжить здесь.

— До меня доходил один слух…— сказала я уже потише. — О смерти брата Родриго, которого должны были избрать Папой…

Пристально глядя мне в глаза, Чезаре медленно ответил:

— Это не слух.

— Как ты можешь это терпеть? — прошептала я. Мой отец был тираном, но даже ему никогда не пришло бы в голову убить кого-то из членов своей семьи. Уж он-то никогда не прикоснулся бы ко мне и не стал бы потом грозить смертью моему брату за попытку вмешаться.

Чезаре пожал плечами. Взгляд его сделался жестким.

— Такова плата за то, чтобы быть одним из Борджа.

Той ночью я была не в том настроении, чтобы заниматься любовью с Чезаре. Он понял это, и мы расстались с мрачной неохотой. Ко мне снова и снова возвращалась мысль: а как отреагировал бы мой брат, узнав о таком падении нравов? Но я не смела поделиться с ним этими вестями. Если бы он узнал правду о моей жизни в Риме, это стало бы для него слишком сильным потрясением.

Позднее, когда я уже лежала в своей постели, мне приснилась карта, которую вытащила для меня стрега: сердце, пронзенное двумя мечами, — зло и добро. Родриго Борджа стоял рядом со мной, улыбаясь. Он распахнул на груди свою белую атласную рясу, а под ней билось красное сердце, крест-накрест пронзенное мечами, что образовывали серебряную букву «X».

Один из мечей был гораздо больше другого. Я шагнула вперед и вытащила его. Лезвие меча было окровавлено, но даже под темно-красным пятном я с легкостью прочла слово, написанное на клинке.

ЗЛО.


ЛЕТО 1496 ГОДА Глава 15 | Невеста Борджа | ОСЕНЬ 1496 ГОДА — НАЧАЛО ВЕСНЫ 1497 ГОДА Глава 17