home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



КОНЕЦ ЛЕТА 1499 ГОДА

Глава 28

Уезжая из Рима, я держала голову высоко поднятой. Я отказалась терзаться стыдом из-за того, что Александр так грубо изгнал меня из дворца, который я привыкла считать домом. Стыдиться следовало не мне и не моему брату, не сделавшему ничего дурного, а Чезаре и его вероломному отцу. Но все равно у меня болело сердце оттого, что мне пришлось оставить здесь Лукрецию и Джофре. Какая ирония судьбы: я, которая была так несчастлива при мысли о переезде в Рим, теперь была настолько несчастлива, покидая Рим ради моего любимого города.

На второй день пути мы увидели берег и море; оно, как всегда, тут же взбодрило меня. К тому времени, как мы добрались до Неаполя, моя печаль отчасти смягчилась и я смогла радоваться возвращению домой; но радость мою омрачала глубокая печаль Альфонсо. Я видела, как потрясена была Лукреция в тот день, когда отец сообщил ей о побеге Альфонсо. Однако как бы сильно Лукреция ни любила моего брата, Альфонсо обожал ее еще сильнее, и мне пришлось наблюдать, как с каждым днем, проведенным в Неаполе, Альфонсо все сильнее беспокоится о Лукреции и сердце его разрывается от горя.

Они поддерживали непрестанную переписку — которую читали шпионы его святейшества и короля Федерико, — заверяя друг дружку в вечной любви, и в каждом письме мой брат просил Лукрецию присоединиться к нему. На это она никогда не отвечала.

Вскоре мы узнали, что Лукреции «оказали честь» и назначили ее губернатором Сполетто — города, расположенного значительно севернее Рима, — и таким образом она оказалась намного дальше от Неаполя. Назначение женщины на пост губернатора было вещью неслыханной и нелепой; должно быть, оно взбудоражило всю папскую консисторию. Однако Александр настолько высоко ценил интеллект и рассудительность дочери и был настолько низкого мнения о Джофре, что ему даже в голову не пришло назначить губернатором моего мужа. А возможно, Папе невыносима была сама мысль о том, чтобы обойти собственного ребенка и даровать что-то ребенку, который на самом деле не от него.

Однако же эта «честь» была со стороны Александра отнюдь не наградой, а вежливым способом держать обоих своих детей в плену, дабы они не бежали к уехавшим супругам. Джофре написал мне высокопарное письмо, в котором повествовалось, что шесть пажей поклялись ему в дружбе и защищают его «днем и ночью, не отходя ни на шаг». Иными словами, он сообщал, что не имеет возможности бежать и присоединиться ко мне, как он того желает. Несомненно, за Лукрецией надзирали точно так же.

Я не удивилась, услыхав о мерах предосторожности, принятых Александром. Альфонсо рассказал мне, как ему пришлось скакать наперегонки с полицией Александра в то утро, когда он бежал из Рима. Они гнались за ним до самого вечера, до того момента, когда Альфонсо удалось добраться до Дженацано, поместья, принадлежащего друзьям короля Федерико, и лишь тогда папские солдаты прекратили преследование. Как сказал Альфонсо, «если бы они схватили меня, вряд ли я дожил бы до сегодняшнего дня, чтобы рассказать тебе эту историю».

Это признание привело меня в ужас, и я принялась тревожиться при мысли о том, что мой брат и Лукреция могут вновь воссоединиться в Риме. Меня терзали страхи. Сейчас, вдали от Лукреции, я начала вспоминать коварство Чезаре. Да, Лукреция будет делать все, что в ее силах, дабы защитить мужа, но как она может помешать Чезаре причинить ему вред?

А Чезаре презирал весь Арагонский дом, по личным — а теперь еще и по политическим — мотивам.

Всего через две недели после нашего возвращения в Неаполь я со своими дамами отправилась на верховую прогулку. Воздух был прохладным и влажным из-за ветра с моря, но солнце пригревало — ровно настолько, насколько нужно. Я невольно подумала об ужасной жаре, от которой сейчас страдают римляне.

Вернувшись во дворец, я обнаружила у Альфонсо высокопоставленного гостя — испанского капитана Хуана де Кервиллона, участвовавшего в свое время в церемонии венчания Альфонсо и Лукреции. Хотя должность капитана де Кервиллона требовала от него находиться в Риме, его жена и дети проживали в родовом имении здесь, в Неаполе. Я предположила, что он приехал на юг по личным делам, а к нам заглянул с визитом вежливости.

Я встретила его, когда они с Альфонсо приветствовали друг друга у входа в Большой зал. Я шла переодеться после прогулки, но тут остановилась, чтобы поздороваться с капитаном.

Это был темноволосый, подтянутый, красивый солдат, разменявший четвертый десяток. Он очень эффектно смотрелся в своем мундире, увешанном множеством медалей, которые он получил за годы службы от его святейшества, а также от других пап и королей. Завидев меня, де Кервиллон низко поклонился, так что висевший у него на поясе меч качнулся назад, и поцеловал мне руку.

— Ваше высочество, это большая честь и удовольствие для меня — снова видеть вас. Вы прекрасно выглядите.

— Неаполь мне на пользу, — откровенно заявила я. — Я тоже рада вас видеть, капитан. Какой счастливый случай привел вас сюда?

Де Кервиллон в этот момент смотрел на меня, а потому не заметил предостерегающего взгляда Альфонсо. Я была обеспокоена и заинтригована. Судя по всему, мне не полагалось знать о визите де Кервиллона. Но, осознав это, я лишь преисполнилась решимости остаться и поучаствовать в разговоре моего брата с капитаном.

— Я здесь по официальной просьбе короля Федерико, — честно ответил де Кервиллон. — Его величество переписывается с его святейшеством, который желает возвращения герцога Бишелье в Рим. Конечно же, — добавил он, чтобы не обидеть меня, — это подразумевает и ваше возвращение.

— Понятно.

Я постаралась никак внешне не проявить охватившей меня тревоги. Я повернулась к своим дамам и жестом велела им оставить меня и отправляться в мои покои, потом снова развернулась к недовольному брату и капитану де Кервиллону.

— В таком случае мне, несомненно, тоже следует принять участие в этой беседе. Прошу вас, господа. — Я жестом предложила Альфонсо и капитану пройти в приемную. — Я не хочу вас задерживать.

Альфонсо бросил на меня взгляд, одновременно и сердитый, и виноватый. Сердитый, поскольку я перешла границы, вмешавшись в то, что должно было стать частной беседой между двумя мужчинами, и виноватый, поскольку он знал, что пытаться не допустить меня на эту встречу бесполезно. Он вздохнул, велел слуге принести вина и еды для капитана де Кервиллона, а потом провел нас в приемную.

Меня беспокоило, что Папа пересмотрел свою позицию по отношению к Неаполю, и, как бы странно это ни звучало, мне не хотелось, чтобы он пригласил нас с братом обратно в Рим. Как бы ни печалился Альфонсо, я знала, что дома его жизни ничего не угрожает. Недавняя смена настроения Александра объяснялась тем, что он получил гневное послание от короля Федерико — тот пришел в ярость, узнав о бегстве Сфорцы и захвате Милана Людовиком. Наш король отправил Александру письмо, гласившее: «Если вы не защитите Неаполь, я заключу союз с турками».

Это была ошеломляющая и серьезная угроза, ибо из всех врагов Рим более всего боялся турок. Вызов Федерико произвел желаемое воздействие: Александр поспешил заверить его, что Рим был и всегда останется вернейшим из защитников Неаполя.

Мы с Альфонсо уселись, как того требовало наше общественное положение, а де Кервиллон остался стоять с чопорной сдержанностью солдата. Он приступил к докладу.

— Ваши высочества, король Федерико наконец-то достиг с его святейшеством соглашения, которое счел удовлетворительным.

По лицу Альфонсо ясно было, что он слыхал о переговорах между королем и Папой и был в курсе того, как они протекают, — но я-то ничего не знала.

— И что это за соглашение? — спросила я.

Женщине не подобало вмешиваться в подобный разговор, но и мой брат, и де Кервиллон привыкли ко мне и не усмотрели в этом ничего необычного.

— Его святейшество лично гарантирует безопасность герцога Бишелье — и вашу безопасность тоже, ваше высочество, — если тот вернется к своей жене, герцогине, в Рим.

— Да ну! — Я не удержалась от сарказма. — Всем известно, что Александр пригласил короля Людовика в собор Святого Петра на рождественскую мессу. А мы, никак, должны его сопровождать?

— Санча! — одернул меня Альфонсо. — Ты же знаешь, что его святейшество изменил свое мнение после письма короля Федерико. Он принес свои извинения и пообещал поддержать Неаполь.

— И все-таки я намерена говорить об этом откровенно, — сказала я. — Кто был инициатором переговоров? Король Федерико, его святейшество или Чезаре Борджа?

Де Кервиллон взглянул на меня с непроницаемым видом.

— Лукреция, — ответил Альфонсо, и в голосе его промелькнула нотка недовольства. — Она не переставала давить на отца с тех самых пор, как прибыла в Сполето. А также поддерживала связь с королем Федерико через неаполитанского посла. Она никогда не оставляла надежды.

— Понятно.

Я склонила голову. Мне не хотелось показаться неблагодарной по отношению к Лукреции. Мне и самой очень хотелось снова увидеть ее и Джофре. И все же я боялась Чезаре и ни капли не верила, что мы с братом можем безопасно вернуться в Рим.

Альфонсо тоже оказался на удивление недоверчив.

— Я обдумаю предложение Папы лишь после того, как оно будет изложено в письменном виде.

Де Кервиллон запустил руку за пазуху и извлек оттуда свиток, запечатанный восковой печатыо.

— Вот оно, герцог.

Альфонсо сломал печать и развернул пергамент. Когда он дочитал документ до конца, на лице его появилось удивление.

— Здесь стоит подпись его святейшества.

— Именно так, — подтвердил де Кервиллон.

Я пожелала лично взглянуть на документ, хотя и знала, что все содержащиеся в нем обещания ничего не стоили. Он гарантировал безопасность нам с Альфонсо в том случае, если мы вернемся в Рим к нашим супругам. Кроме того, Альфонсо даровалось «возмещение» за неудобства, в виде пяти тысяч золотых дукатов и дополнительных земель, что прежде принадлежали церкви, а теперь присоединялись к его с Лукрецией владениям в Бишелье.

Мне, поскольку я была всего лишь женой Джофре, не предлагалось ничего.

Я вернула документ Альфонсо. Мне было страшно. Его глаза светились такой любовью, тоской и надеждой, что я поняла: он уже решил вернуться. Теперь это было лишь вопросом времени.

Брат свернул пергамент.

— Я признателен вам за то, что вы доставили сюда это послание, капитан. Пожалуйста, поблагодарите короля от нашего имени за предпринятые им усилия. Но мне требуется некоторое время, чтобы поразмыслить над предложением его святейшества.

— Конечно-конечно. — Де Кервиллон лихо щелкнул каблуками и снова поклонился. Выпрямившись, он произнес: — Мне хотелось бы заверить ваши высочества в глубочайшей моей верности и уважении. Я хочу, чтобы вы знали, что я с радостью отдал бы жизнь, чтобы защитить вас. Я не стал бы везти к вам это предложение, если бы не был полностью уверен в его искренности.

В его глазах и тоне читались такая честность и доброта, что я поняла: капитан всем сердцем верит в то, что говорит. Он был слишком хорошим человеком для того, чтобы служить Борджа.

— Благодарю вас, капитан, — ответила я.

— Вы — прекрасный человек, — сказал ему Альфонсо. — Мы всегда высоко ценили вас и будем ценить и впредь.

Он встал, давая понять, что встреча завершена.

— Я сообщу королю Федерико и его святейшеству о своем решении в ближайшие несколько дней. И не забуду упомянуть им обоим, капитан, о вашей безупречной службе.

— Благодарю вас. — Де Кервиллон снова поклонился. — Да благословит вас Господь.

— И вас, — дружно отозвались мы.

Альфонсо не вытерпел даже тех нескольких дней, о которых сказал де Кервиллону. Той же ночью он написал три письма — одно королю Федерико, другое его святейшеству и третье своей жене, — говоря, что вернется к Лукреции сразу же, как только Папа даст на то дозволение.

На следующее утро я снова поехала покататься верхом — на этот раз в одиночестве, улизнув от донны Эсмеральды, своих слуг и стражников. Мне нужно было сделать одно дело, и я была не в том настроении, чтобы терпеть чье-то общество.

Я поехала прочь от гавани и запаха моря, туда, где земля была покрыта садами. Я двигалась в сторону вырисовывающегося на фоне синего неба Везувия, ныне дремлющего вулкана, темного и огромного.

Дважды я сворачивала не туда: за прошедшие годы местность успела измениться. Но со временем внутреннее чутье вывело меня к ветхой хижине у склона холма. На этот раз вместо ревущего осла там обнаружился молчаливый мул и еще большее количество кур, которые беспрепятственно бродили туда-сюда через открытую дверь.

Я остановилась на пороге и позвала:

— Стрега! Стрега!

Никто не ответил. Я вошла внутрь, наклонив голову, чтобы не стукнуться о низкую притолоку; сквозь окна с распахнутыми ставнями в комнату лился солнечный свет. Я старалась не обращать внимания на паутину в углах и кур, вольготно расположившихся на грубо сделанном обеденном столе; куриный помет виднелся повсюду, включая соломенный тюфяк в углу.

— Стрега! — позвала я еще раз, но ответом была лишь тишина.

Я с разочарованием решила, что она, должно быть, умерла несколько лет назад, и повернулась, чтобы уйти. Но какое-то чутье заставило меня предпринять еще одну, последнюю попытку.

— Стрега, пожалуйста! Благородная дама отчаянно нуждается в твоих услугах. Я щедро заплачу тебе!

В дальней комнате, вырубленной прямо в склоне холма, послышался какой-то шорох. Я затаила дыхание и ждала, пока стрега не вышла.

Она остановилась в темном проеме, ведущем в пещеру, все так же с головы до ног одетая в черное и в вуали. В ярком солнечном свете видно было, что она исхудала. Волосы ее поседели, и хотя один глаз остался янтарным, второй теперь сделался тусклым, молочно-белым.

Женщина взглянула на меня здоровым глазом.

— Мне не нужны ваши деньги, мадонна.

В руках у нее была масляная лампа. Не колеблясь более, она повернулась и отправилась обратно, в пещеру. Я последовала за ней. Мы снова прошли мимо постели — все такой же чистой и пышной — и большого алтаря с изваянием Девы, усыпанного колючими розами.

Повинуясь знаку стреги, я уселась за стол, покрытый черным шелком. Стрега поставила лампу между нами.

— Мадонна Санча, — сказала она. — Много лет назад я сказала вам о вашей судьбе. Она исполнилась?

— Я не знаю, — ответила я.

Меня ошарашил тот факт, что стрега узнала меня; но я решила, что ей, возможно, никогда больше не приходилось принимать у себя царственных особ. Наверняка визит принцессы должен был запомниться ей не меньше, чем мне запомнилась она сама.

— И у вас имеются… заботы.

— Да, — ответила я.

Я боялась возвращаться в Рим, боялась той судьбы, которая могла поджидать там меня и моего брата.

— Я не стану читать по вашей руке, — сказала стрега. — Я узнала по ней все, что было можно, когда смотрела на нее в прошлый раз.

Вместо этого она извлекла карты и веером разложила их поверх черного шелка. Она не произнесла ни слова, лишь взглянула на меня единственным здоровым глазом из-под вуали; второй глаз, затянутый бельмом, смотрел куда-то вдаль, в будущее.

«Выбирай, Санча. Выбирай свою судьбу».

Карты за это время стали еще более потрепанными и грязными. Я затаила дыхание и постучала по самой дальней от меня карте, как будто, выбрав ее, я могла каким-то образом отстраниться от того, что должно было произойти.

Стрега быстро поймала мой взгляд и перевернула карту, не глядя на нее.

Это было сердце, пронзенное одним мечом.

Я съежилась при виде острого, смертоносно длинного клинка.

Стрега слабо улыбнулась.

— Итак, вы уже исполнили половину своей судьбы. Теперь в вашем распоряжении осталось лишь одно оружие.

— Нет, — прошептала я.

Я была потрясена. Меня захлестнули яркие, отчетливые воспоминания: стилет в моей руке, входящий в горло несостоявшегося убийцы Феррандино. Я вспомнила, как содрогнулась рукоять, когда узкий клинок перерезал хрящ, вспомнила тепло крови, хлынувшей мне на лоб и щеки. Если это было первой частью моей судьбы, какое же ужасное деяние мне предстояло совершить?

Стрега мягко взяла меня за руки; ее руки были сильными и теплыми.

— Не бойся, — сказала она. — Ты обладаешь всем необходимым, чтобы справиться со своей задачей. Но тебя терзает смятение. Тебе нужно обрести ясность ума и сердца.

Я выдернула руки, вскочила и бросила на стол золотой дукат. Стрега взглянула на него, как на какую-то странную курьезную диковинку. Она даже не прикоснулась к нему. Я же вылетела из хижины, не сказав более ни единого слова, и галопом погнала лошадь.

В тот день я была настоящей дурой. А может, я плохо соображала из-за страха. Но меня оскорбило предположение стреги, что я не беспомощна в руках Борджа. Тем вечером я рано улеглась в постель, но долгие часы смотрела во тьму; меня терзал холодный, неотступный страх.

Я закрывала глаза и видела собственное сердце, красное, пульсирующее, пронзенное теперь одним мечом. Я видела, как делаю шаг вперед и заношу меч над головой в порыве неукротимой ненависти. Ненависти к Чезаре Борджа.

— Нет…— прошептала я тихо, чтобы меня не услышали ни спящая Эсмеральда, ни другие дамы. — Я не могу, просто не должна совершать убийство, или я стану такой же, как Ферранте и как мой отец… Я сделаюсь безумной. Должен быть какой-то другой путь.

У меня была еще одна причина не желать этого преступления. Хоть мне и не хотелось признаваться в этом себе, но мое сердце до сих пор принадлежало Чезаре. Я пылко ненавидела его… и все же часть моей души по-прежнему его любила и не желала причинять ему вреда. Я была проклята, подобно моей матери: я не могла перестать любить самого жестокого на свете человека.

В конце концов я убаюкала себя, повторяя одну и ту же ложь: что у Чезаре нет причин вредить мне или моему брату и что Папа сдержит свои обещания.


ВЕСНА-ЛЕТО 1499 ГОДА Глава 27 | Невеста Борджа | ОСЕНЬ — ЗИМА 1499 ГОДА Глава 29