home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 33

После ухода Чезаре я осталась стоять в прихожей; его угроза настолько ошеломила и оскорбила меня, что я не могла сдвинуться с места. Но хотя тело мое застыло, ум мой работал энергично, как никогда прежде. Я была абсолютно уверена, что, если не принять самые серьезные меры, Чезаре убьет моего брата. Я не могла долее закрывать глаза на истину и слепо надеяться на благополучный исход.

Кроме того, слова Чезаре встряхнули все мои чувства; я увидела окружающую обстановку с необычайной ясностью и впервые осознала ее значение.

Мы находились в Зале сивилл. На стенах, расписанных кармазином, ляпис-лазурью и золотом, были изображены пророки Ветхого Завета, белобородые, с лицами, воздетыми к небу, потрясающие руками и твердящие о каре Божьей, что вот-вот поразит людей. За ними стояли сивиллы с неистовыми взглядами и смотрели на тот же приближающийся рок.

Я подумала о Савонароле, поносящем с амвона Папу Александра и именующем его Антихристом. Я подумала о донне Эсмеральде, стоящей на коленях перед святым Януарием и плачущей, потому что пришел год Апокалипсиса.

Внимание мое привлекло лицо одной из сивилл; она была не темноволосой, а златокудрой, очень красивой, и без вуали. В этот миг мне вспомнилось каждое слово пророчества стреги, как будто она прошептала его заново, устами сивиллы.

«В твоих руках судьба людей и целых народов. С оружием, заключенным в тебе, — с добром и злом — нужно уметь обращаться, и каждое из них следует применить в должный срок, ибо они изменят ход событий».

А я воскликнула: «Я никогда не прибегну ко злу!» Некогда я пыталась убедить себя, что худшее зло, с которым мне пришлось столкнуться и которое я отвергла, — это брак с Чезаре Борджа.

А стрега спокойно ответила: «Тогда ты обречешь на смерть тех, кого любишь сильнее всего».

И снова она показала мне мою судьбу с такой ясностью, когда я во второй раз пришла повидаться с ней. Она сказала, что я уже освоила одно оружие; теперь мне надо научиться обращаться со вторым. Я всегда понимала, что это означает. Просто не хотела сознаваться в этом себе.

Стоя здесь, в Зале сивилл, я поняла, что у меня есть выбор. Я могу положиться на дипломатию, на благоволение Папы, на удачу, на слабую надежду, что угроза Чезаре — не более чем пустые слова, что он не нанесет нового удара.

И Альфонсо умрет.

Или я могу принять тот факт, что провидение вложило в мои жилы холодную, расчетливую кровь моего отца и старого Ферранте, что я сильна и способна справиться с делами, которые не под силу более мягким сердцам.

И тогда я сделала выбор. Из любви к брату я решила убить Чезаре Борджа.

Весь этот день я пребывала в состоянии холодной отрешенности. Я исполняла свои обязанности сиделки, улыбалась и разговаривала с братом и с Лукрециеи, а сама втайне обдумывала, как лучше всего одолеть гонфалоньера.

Несомненно, все варианты, при которых следы приведут к нам, неаполитанцам, неприемлемы. Кроме того, нельзя ничего предпринимать, пока не пройдет некоторое время после покушения на Альфонсо, иначе Папа поспешит обвинить моего брата и воспользоваться этим поводом, чтобы казнить его. А если моя попытка провалится, то это проделает и сам Чезаре. И потому, как мне ни хотелось проделать это собственноручно, пустив в ход стилет, как мне ни хотелось поскорее свершить возмездие, здесь необходимы были ловкость и коварство. Нам придется подождать. Лучше нанести удар, когда Альфонсо уже достаточно поправится, чтобы бежать в безопасное место.

Я решила, что наилучшим выходом будет наемный убийца — один из тех, с кем связываются через цепочку посредников и потому добраться до заказчика становится трудно.

Я даже поразмыслила, не попросить ли Джофре о помощи. Но нет, как бы он ни завидовал старшему брату, ему не хватит ни духу, ни умения держать язык за зубами. Точно так же я не могла обратиться с этой просьбой и к Лукреции, хотя у нее-то наверняка были подобные связи: одно дело — защищать мужа, и совсем другое — просить ее убить собственного брата. Я не хотела подвергать ее верность слишком суровому испытанию.

Но была одна персона, знающая больше людей, чем все мы, и с их помощью способная добыть самые сокровенные сведения о любом событии или человеке, — и на эту персону я могла положиться столь же уверенно, как на Альфонсо. Я решила, что она и станет первым звеном в моей цепи.

В ту ночь, пока Альфонсо и Лукреция спали бок о бок, я осторожно перекатилась на бок, встала и тихо подошла к маленькому тюфяку, на котором дремала донна Эсмеральда.

Я опустилась на колени и шепотом позвала ее, прижавшись губами к самому уху. Глаза Эсмеральды тут же распахнулись; она вздрогнула и ахнула. Я закрыла ей рот ладонью.

— Нам нужно поговорить снаружи, — тихо сказала я и указала на дверь, ведущую на маленький балкончик.

Сонная и сбитая с толку Эсмеральда повиновалась, вышла на балкон и подождала, пока я осторожно притворила за нами застекленную створчатую дверь.

— В чем дело, мадонна? — прошипела она.

Я придвинулась поближе и зашептала ей на ухо, понизив голос настолько, что сама едва могла расслышать собственные слова.

— Ты была права, когда говорила, что Чезаре — это зло. Пришло время остановить его. Сегодня он в открытую сказал мне, что собирается довести свое преступление до конца — убить Альфонсо.

Эсмеральда отшатнулась и охнула. Я прижала палец к губам, призывая к молчанию.

— Нам необходимо принять меры. Я уверена, что ты знаешь слуг, через которых можно связаться с кем-нибудь… с человеком, услуги которого мы смогли бы купить.

Глаза Эсмеральды расширились. Она перекрестилась.

— Я не могу участвовать в убийстве. Это смертный грех.

— Вина будет лежать на мне одной. Я приказываю тебе сделать это. Господь видит, что ты ни в чем не виновата. — Я на миг умолкла. — Эсмеральда, разве ты не понимаешь? В конце концов, мы исполняем дело Савонаролы. Мы останавливаем зло. Мы — карающая десница Господня, обращенная против Борджа.

Эсмеральда застыла, размышляя над моими словами. Я выждала несколько мгновений, потом возобновила нажим.

— Я клянусь перед Господом. Я умоляю его. Эта кровь падет лишь на меня одну, и ни на кого более. Подумай о грехах, совершенных Чезаре: как он убил родного брата, как изнасиловал Катерину Сфорца и бессчетное множество других женщин, как он прошелся огнем и мечом по Италии и предал Неаполь… Мы — не преступники. Мы — орудие правосудия.

Эсмеральда все молчала. Наконец лицо ее посуровело. Она приняла решение.

— Как скоро это нужно проделать, мадонна? — Я улыбнулась во тьме.

— Когда Альфонсо достаточно поправится, чтобы бежать. Скажем, через месяц, считая с сегодняшнего дня. Не позже.

Я знала, что Чезаре связан теми же ограничениями, что и я: если он нападет на моего брата слишком быстро — даже тайком, исподтишка, — все будут знать, кто виновник. А Неаполь и Испания поднимут такой крик, что Александр не сможет пропустить его мимо ушей.

— Значит, через месяц, — подытожила Эсмеральда. — Да сохранит Господь нас всех на это время.

Прошло две недели. На смену июлю пришел август. За это время донна Эсмеральда сговорилась с кем следовало, хотя не делилась со мной подробностями, оберегая меня. Надежная служанка сходила ко мне в покои и принесла оттуда драгоценности. Они должны были пойти в уплату нашему неведомому убийце.

Вопреки влажной жаре Рима раны Альфонсо не воспалились — благодаря заботливому уходу, моему и Лукреции. К этому времени резаная рана на бедре у него затянулась настолько, что он мог понемногу ходить; теперь Альфонсо часто добирался до балкона и любовался оттуда на пышный ватиканский сад. В конечном итоге мы перенесли на балкон кресла и пуфик, чтобы Альфонсо было куда положить раненую ногу; он часто сидел там и загорал.

Как-то днем мы с ним сидели там и беседовали. Лукрецию одолела усталость и постоянное напряжение, и она уснула в спальне, на своем небольшом тюфячке. Клонившееся к закату солнце постепенно погружалось в полосу облаков, рдевших кораллово-алым.

— Я свалял дурака, что вообще вернулся в Рим, — с горечью признал Альфонсо. Его природная веселость ушла в прошлое. Теперь в его голосе появилась жесткость и ощущение поражения. — Ты была права, Санча. Мне следовало остаться в Неаполе и настоять, чтобы Лукреция приехала ко мне туда. А теперь всем нам грозит опасность — из-за меня.

— Не всем, — устало возразила я. — Лукреции и маленькому Родриго не грозит. Папа никогда не позволит причинить вред своим кровным родственникам.

Альфонсо взглянул на меня с холодным осознанием действительности.

— Папа больше не контролирует Чезаре. Ты забыла, что он не смог помешать ему убить Хуана.

Я промолчала. Я не стала говорить ему, что замыслила покушение на жизнь Чезаре. Альфонсо никогда бы этого не одобрил. Это была наша с Эсмеральдой тайна.

Один из стражников тихонько, поскольку Лукреция спала, прошел на балкон и поклонился нам.

— Донна Санча, — сказал он. — Ваш супруг, принц Сквиллаче, просит разрешения нанести вам визит. Он ждет у входа в покои.

Я заколебалась и бросила взгляд на Альфонсо.

За все это время мой муж ни разу не попытался связаться со мной. Я знала, что он не участвовал в затее Чезаре — несомненно, он горько сожалеет о ней. Но я также знала, что Джофре в силу своего характера не склонен гневаться на старшего брата.

— Обыщите его, — приказал Альфонсо.

— Мы уже взяли на себя такую смелость, герцог, — сообщил солдат. — При нем нет оружия. Он говорит, что просто просит дозволения зайти сюда, чтобы переговорить с женой.

Я оставила Альфонсо на балконе и бесшумно прошла через спальню в прихожую. Здесь было уже не так многолюдно, как в первые дни после покушения на Альфонсо. Испанский и неаполитанский послы ушли, оставив вместо себя своих представителей; но неаполитанские врачи остались здесь, чтобы всегда быть под рукой.

Когда я подошла к уже открытой двери, стражники расступились и я увидела Джофре.

— Санча, — с жалким видом произнес он, — можно мне немного поговорить с тобой?

— Мне выйти? — спросила я.

За себя я не боялась. Мишенью был Альфонсо. Мой вопрос явно заставил Джофре занервничать.

— Нет, — сказал он. — Нам удобнее будет внутри. Он кивнул в сторону прихожей.

Я задумалась. На краткий миг мне пришла в голову мысль: уж не решил ли Чезаре использовать своего младшего брата в качестве убийцы? Ведь на него никто бы никогда не подумал. Но я тут же отмахнулась от этой идеи. Я знала Джофре. Да, он слаб по природе своей, но на злодеяние он неспособен.

— Пропустите его, — велела я стражникам. Джофре вошел и тотчас же обнял меня с неподдельной страстью и печалью. Он прошептал мне на ухо:

— Прости меня. Прости, что не пришел раньше. Чезаре пригрозил убить меня, если я пойду, и даже отец запретил мне приходить. Я пытался и раньше, но безуспешно. Но я твердо решил повидаться с тобой.

Я отступила на шаг и внимательно оглядела его. В его голосе, лице, в каждом жесте читалась искренность, и я поверила ему.

Но верить и доверять — не одно и то же. Джофре желал лишь добра, но он был недостаточно силен, чтобы посвящать его в тайны. Я решила ничего не рассказывать ему о нашем намерении как можно быстрее вывезти Альфонсо в Неаполь или о нашей тайной переписке с королем Федерико. И уж конечно же, я никогда не поведала бы ему о моем ужасном заговоре против Чезаре. Но беспокойство, которым светились глаза Джофре, заставило меня потянуть его вглубь покоев, подальше от ушей и глаз стражников и послов, мимо спящей Лукреции — на балкон, где сидел Альфонсо.

— Дон Альфонсо, — произнес Джофре, завидев его. — Дорогой брат, простите меня за грехи моего родича. Вокруг часто шепчутся, что я — не настоящий Борджа. Нет-нет, Санча, не пытайся возражать, все эти слухи доходят и до меня. Ни один из моих братьев не прославился добротой и мягкосердечием, и они безжалостно насмехались надо мной по этому поводу. Возможно, это даже и правда. Во всяком случае, я совершенно не желал бы, чтобы в моих жилах текла кровь, способная на такое преступление.

Пока Джофре не заговорил, Альфонсо смотрел на него с недоверием. Но когда он услышав слова Джофре, лицо его смягчилось и он протянул ему руку. Джофре схватил ее и крепко пожал, потом повернулся ко мне.

— Санча, я так скучаю по тебе! Мне не нравится быть в разлуке с тобой. У меня нет сил смотреть, как ты и твой брат превратились в пленников в собственном доме.

Я печально покачала головой.

— А что мы можем сделать?

— Чезаре, конечно же, не слушает ничьих советов. Он по-прежнему не испытывает ко мне никаких чувств, кроме презрения. Я пытался говорить с отцом, но из этого ничего не вышло. На самом деле…— Джофре понизил голос. — Я пришел, чтобы предупредить вас.

Альфонсо саркастически хмыкнул.

— Мы вполне осознаем нависшую над нами опасность.

— Подожди смеяться, — сказала я. — Давай послушаем, с чем к нам пришел мой муж.

— Я не хочу знать ваших планов и не хочу ничего о них слышать, — сказал нам Джофре. — Я пришел лишь затем, чтобы сказать моей Санче, что я люблю ее и готов сделать для нее все, что угодно. И еще я пришел рассказать вам, Альфонсо, о том, что мой отец сказал венецианскому послу. Я сам это слышал.

Альфонсо мгновенно посерьезнел.

— И что же вы слышали?

Венеция была другом Неаполя и врагом Франции.

— Во время аудиенции у его святейшества посол упомянул, что до него доходили слухи, будто за нападением на вас стоит Чезаре, — сказал Джофре. — «Конечно, — сказал отец. — Мы ведь Борджа. Люди всегда сплетничают на наш счет». На это венецианский посол сказал: «Это правда, ваше святейшество. Но мне хотелось бы знать, как думаете вы сами: это обычный слух или факт?» Тут отец побагровел и возмутился: «Вы что, обвиняете моего сына в нападении на Альфонсо?» — «Нет, — сказал венецианец. — Я спрашиваю у вас, нападал ли на него гонфалоньер или нет». В конце концов отец раздраженно воскликнул: «Если Чезаре напал на Альфонсо, значит, несомненно, Альфонсо это заслужил!»

Мы умолкли, обдумывая сказанное.

Наконец мой брат негромко произнес:

— Итак, теперь нам известно, на чьей стороне его святейшество.

Меня от страха пробрала дрожь. Если Папа втайне поддерживает Чезаре и лишь притворяется, будто помогает Лукреции, дабы легче было манипулировать ею, тогда мы не можем позволить себе ждать и откладывать убийство Чезаре. Однако же если мы убьем его сейчас, Папа может нанести ответный удар по моему брату… Положение казалось безвыходным.

— Я хотел, чтобы вы знали об этом, — сказал Джофре. Несмотря на терзавший меня страх, верность Джофре глубоко тронула меня.

— Ты поступил очень мужественно, — сказала я ему и здесь же, на балконе, поцеловала его — из благодарности.

Ему нельзя было тут задерживаться. Я понимала, что его жизнь тоже может оказаться под угрозой. Я взяла мужа за руку и провела обратно к выходу. Там мы шепотом попрощались.

— Я хочу лишь одного: снова быть с тобой, — сказал Джофре.

Я не стала причинять ему боль и открывать правду: что я тоскую, но не по нему, а по Неаполю, и что я смогу вздохнуть спокойно лишь тогда, когда Чезаре будет мертв, а мы с Альфонсо вернемся домой, в наш истинный дом у моря.

Альфонсо неохотно пересказал жене то, что поведал нам Джофре. Поначалу эта новость сильно обеспокоила Лукрецию, но потом она признала, что не удивлена непостоянством Александра.

Вскоре мы заключили тайный договор с королем Федерико: перед рассветом отряд наших солдат выведет Альфонсо и Лукрецию через один из редко используемых боковых выходов, выводящих в переулок. Правда, у этого выхода дежурили папские стражники — люди, которые находились на службе у Папы и могли бы поднять тревогу, — но Лукреция уже тайком зазвала их в наши покои и показала им свои драгоценности несметной стоимости, пообещав отдать их взамен за помощь и молчание. Няньке, которая ухаживала за маленьким Родриго — он ночевал в детской, а не рядом с родителями, — предложено было самой выбрать что-либо из драгоценностей Лукреции, и она выбрала самый дорогой рубин. Взамен она должна была в условленную ночь принести ребенка к родителям.

Как только Альфонсо, Лукреция и малыш выберутся из Ватикана, их уже будут ждать две дюжины неаполитанцев с лошадьми и каретой и вывезут их из Рима прежде, чем Чезаре или Папа обнаружат их отсутствие.

Я решила отправиться с ними и прихватить с собой донну Эсмеральду, но не стала говорить об этом Джофре.

Бегство должно было произойти через неделю: мы рассчитывали, что за это время Альфонсо достаточно поправится.

Как бы скверно я себя ни чувствовала, сидя в заточении в этих ватиканских покоях, постоянно находясь под охраной и страшась за жизнь брата, мысль о том, что вскоре наш плен закончится, помогала мне не падать духом. По мере того как назначенный час приближался, настроение Лукреции тоже стало улучшаться, особенно когда стало ясно, что Альфонсо уже вполне способен перенести дорогу.

Я часто смотрела на изображения сивилл, особенно на ту, с волосами цвета сияющего золота. Она хмурилась, и ее мрачный, грозный взгляд был устремлен куда-то в далекое, внушающее ужас будущее.

За это время нас посетил венецианский посол и подтвердил достоверность истории, рассказанной Джофре. Он любезно предложил нам свою помощь. Мы поблагодарили и сказали, что непременно обратимся к нему, если возникнет такая необходимость. Несомненно, появление венецианца в наших покоях обеспокоило его святейшество, ибо Лукрецию вскоре вызвали на аудиенцию к отцу.

Она вернулась оттуда потрясенная, но преисполненная решимости. Альфонсо взглядом спросил ее, что произошло.

— Отец рассказал мне о разговоре с послом, — сказала Лукреция. — Он заявил, что вспылил из-за агрессивного, раздраженного тона посла и неверно выразился.

Это заявление ничуть меня не удивило: ведь Папа знал о визите венецианца.

— Он сожалеет о том, что сказал, будто Альфонсо заслужил нападение со стороны Чезаре. На самом деле он попросил меня передать тебе свои извинения.

— Если его святейшество желает извиниться передо мной, — холодно возразил Альфонсо, — почему бы ему не сделать это лично?

Лукреция взглянула на мужа, и я заметила, как в ее глазах на миг вспыхнул гнев. Несмотря на негодование, которое внушало ей покушение на мужа, какая-то часть ее души — та часть, которая страстно тосковала по нормальной родительской любви, — упорно хотела верить отцу. Меня пронзило отчаяние.

— Возможно, ему стыдно за Чезаре, — предположила Лукреция. — А возможно, он не приходит потому, что неловко себя чувствует.

— Лукреция…— начал было Альфонсо, но жена поспешно перебила его:

— Он также указал на то, что нас охраняют не чьи-нибудь, а его солдаты и за все это время нам не было причинено никакого вреда. Ему больно думать, будто мы верим, что он поддерживал нападение на тебя. Он предлагает нам любую помощь, какую мы пожелаем.

— Ты не можешь доверять ему, Лукреция, — мягко произнес Альфонсо.

Она кивнула, но на лице ее отразились внутренние терзания.

Через день — как будто он услышал слова Альфонсо — к нам явился Папа. Солдаты расступились, ни о чем не спрашивая нашего посетителя и не объявляя о его приходе. В конце концов, они находились у него на службе.

К нашему удивлению, Александр пришел совершенно один, и когда Лукреция, Альфонсо и я — мы сидели в прихожей вместе с неаполитанскими врачами, Галеано и Клементе, — поднялись, он взмахнул большой шишковатой рукой, веля нам не вставать. Врачи все же встали из уважения, поклонились и попросили дозволения выйти.

— Я пришел сюда не как Папа, — сказал Александр, как только врачи удалились, — а как отец.

И, тяжело вздохнув и испустив легкий стон, ибо возраст чем дальше, тем больше сказывался на нем, он уселся напротив нас и подался вперед, положив руки на обтянутые атласом колени.

— Альфонсо, сын мой, — произнес он, — я просил Лукрецию передать тебе мои извинения и объяснить, чем были вызваны те необдуманные слова, которые я бросил венецианскому послу. Впоследствии я осознал, что их можно неверно истолковать. Мне хотелось бы объяснить, что, поскольку Чезаре — мой сын, но одновременно с этим и гонфалоньер моего войска, между нами часто возникают противоречия. Я строго выбранил его за причастность к этому нападению на тебя, хотя он по-прежнему все отрицает. Чезаре — солдат, и он очень черствый, в отличие от меня. — Папа внимательно взглянул на моего брата и сказал: — Пойми: я никогда не подниму руку на свою кровь. Для меня это противоестественно. И точно так же я никогда не стану поддерживать подобное деяние. Когда я услыхал, что Чезаре замышляет против тебя, я был ранен в самое сердце — снова.

Этой своей последней фразой Папа косвенно признал, что Чезаре виновен в смерти Хуана. Я знала, что старик искренне горевал о Хуане, и мне впервые пришло в голову, что, быть может, Александр говорит правду. Возможно, он ничего не знал о готовящемся покушении на моего брата.

В конце концов, он ведь действительно сделал все, чего потребовали мы с Лукрецией. Если бы он поддерживал Чезаре, ему требовалось бы лишь отказаться послать за врачом и не дать Лукреции солдат для охраны наших покоев. Он мог бы вынудить нас смотреть, как Альфонсо умирает от потери крови.

«Нет, — сказала я себе, испугавшись, как бы и вправду не поддаться на доводы Александра. — Нет, он делает это лишь потому, что боится потерять свою дочь, и скажет все, что угодно, лишь бы удержать ее в Риме».

Александр умолк. Никто из нас не произнес ни слова, поскольку откровенность Папы потрясла нас.

— Я каждую ночь молю Бога простить моего сына за его деяния, — с печалью продолжал Александр. — И молю Бога смиловаться надо мной за то, что я, старый дурак, не нашел способа предотвратить эти ужасные происшествия. Я надеюсь, Альфонсо, что когда-нибудь ты сможешь простить меня за мой недосмотр. Пока же знай, что я с радостью предоставлю тебе любую защиту и помощь, какие только могут потребоваться тебе под моей крышей.

Он встал с негромким стоном. Альфонсо тоже поднялся со своего места, но его святейшество тут же жестом велел ему сесть.

— Нет-нет, — настойчиво произнес Александр. — Сиди. Отдыхай.

Но Альфонсо упорно остался стоять.

— Благодарю вас, ваше святейшество, за ваш визит и эти слова. Да благословит вас Господь.

Тон Альфонсо был безукоризненно любезен, но я знала своего брата. Он не поверил ни единому слову Папы.

— И тебя.

Александр перекрестил нас и вышел.

После визита отца Лукреция заметно погрустнела. Возможно, она в конце концов осознала, что ей придется навсегда порвать с семьей, если она уедет в Неаполь. Мне было жаль ее, но в то же самое время я не могла не радоваться при мысли о том, что вскоре окажусь свободна от вероломства Борджа. На самом деле я с нетерпением ждала вестей о смерти Чезаре.

Мы должны были бежать двадцатого августа, перед рассветом.

За два дня до этого, восемнадцатого августа, утро выдалось спокойным, что меня вполне устраивало. Мысленно я уже оставила позади все свое имущество, которым обзавелась в Риме. Я не смела рисковать и просить Джофре принести мне что-нибудь, что я могла бы забрать в Неаполь. Он будет страдать из-за того, что я покинула его. Но если он и вправду любит меня и хочет быть со мной, он найдет способ воссоединиться с женой.

Ну а так я вполне готова была уехать в Неаполь, не имея с собой ничего, кроме двух платьев. Мне даже было все равно, увижу ли я когда-нибудь свои драгоценности.

Так что тем утром я была веселой, Альфонсо — встревоженным, а Лукреция — мрачной. Я думала, что она уже начала скучать по своей семье и Риму. Мы старались вести себя как можно естественнее, чтобы никакой посетитель не заподозрил, что наше пребывание в Зале сивилл подходит к концу. Лукреция попросила принести в наши покои маленького Родриго, и мы все утро играли с ним; малыш дал нам прекрасную возможность отвлечься: он уже начал ползать, и мы гонялись за ним по всем покоям, чтоб не дать ему чего-нибудь натворить. В конце концов малыш уснул у отца на руках, а Лукреция некоторое время смотрела на них с такой любовью, что я была тронута.

Однако к обеду она отослала маленького Родриго в детскую, чтобы его там покормили, и нам снова оказалось нечем заняться, кроме наших мыслей.

После обеда мы с Лукрецией отправились в спальню и рухнули на свои тюфяки; после бессонной ночи, заполненной мыслями о Неаполе, меня клонило в сон. Я почти сразу же уснула, а вот Лукреция — вряд ли; помнится, перед тем как погрузиться в сон, я слышала, как она беспокойно ворочается.

Меня разбудил грохот шагов и голос какого-то человека, отдававшего приказы, а потом снова шаги, на этот раз — уходящих солдат. Этот шум так встревожил меня, еще даже до того, как я полностью проснулась, что сердце заколотилось у меня в груди. Я вскочила с постели и бросилась в прихожую.

Папские стражники, охранявшие нас, исчезли. На их месте обнаружился отряд незнакомых солдат и темноволосый офицер в красной шляпе; его горделивая выправка напомнила мне покойного Хуана де Кервиллона.

Большинство солдат стояли с клинками наголо. У меня на глазах двое из них подошли к дону Клементе и дону Галеано и сковали им руки за спиной.

— Мадонна Санча, — вежливо произнес офицер и поклонился. — Могу я узнать, где находится ваш брат, герцог?

— Я здесь, — отозвался Альфонсо.

Я обернулась. Мой брат стоял в дверном проеме, держась рукой за стену. В другой руке у него был кинжал, а взгляд его был взглядом человека, готового сражаться насмерть.

Лукреция выбежала в прихожую и встала рядом с мужем.

— Дон Микелетто, — произнесла она с нескрываемым презрением. — Вы не имели никакого права отсылать нашу стражу — они находятся здесь по приказу его святейшества. Немедленно верните их и уведите своих людей.

Хоть я не узнала этого человека в лицо, но его имя было мне знакомо: Микелетто Корелла был правой рукой Чезаре.

— Донна Лукреция, — произнес он все с той же спокойной учтивостью, как будто в руках у его людей были принесенные в дар цветы и фрукты, а вовсе не мечи, — боюсь, я не могу вас послушаться. Я получил приказ от моего господина, гонфалоньера, и обязан исполнить его. Я пришел арестовать всех этих людей, включая герцога, по обвинению в заговоре против дома Борджа.

Меня объяло тошнотворное ощущение, леденящее и жгучее. Очевидно, заговор против Чезаре раскрыт — и приписан моему брату.

— Это ложь, — сказал Альфонсо, — и вы сами прекрасно это осознаете, дон Микелетто.

Микелетто не стал оправдываться.

— Я просто выполняю свой долг, дон Альфонсо. Мне сказали, что вы вместе с прочими заговорщиками задумали убить дона Чезаре и святого отца. Я обязан препроводить вас в тюрьму.

— Мой отец никогда этого не дозволит! — возразила Лукреция. — Он обещал дону Альфонсо свою защиту! Более того, он уже заявил, что не поддерживает Чезаре в этом вопросе, и он будет в ярости, когда узнает, что вы тут пытаетесь арестовать моего мужа! Попробуйте только прикоснуться к нему — и вы заплатите за это жизнью! Я сама об этом позабочусь!

Микелетто всерьез задумался, и на лице его появилась некая неуверенность.

— Я нисколько не желаю выказать неповиновение его святейшеству, ведь он — мое высшее начальство. Я с радостью подожду, если вы пожелаете посоветоваться с ним.

Эта мысль была вполне разумна: ведь Александр находился сейчас в двух залах отсюда.

— Если его святейшество отошлет нас, я охотно уйду без арестованных.

Лукреция направилась к распахнутым дверям, оставленным без охраны. Проходя мимо меня, она ухватила меня за руку.

— Пойдем! — велела она. — Вдвоем мы убедим отца. Я уверена, что он придет сюда и сам поговорит с доном Микелетто.

Я выдернула руку, пораженная ее наивностью. Неужто она, умница Лукреция, вправду верит, что безопасно оставлять Альфонсо без присмотра, с одним кинжалом и несколькими безоружными слугами обороняться против отряда людей Чезаре?

— Я останусь, — твердо заявила я.

— Нет, пойдем! — не унималась Лукреция. — Вдвоем мы скорее уговорим его.

И она снова попыталась схватить меня за руку.

«Она сошла с ума, — подумала я. — Или она обезумела, или она куда глупее, чем я всегда считала». Я отступила назад и сказала:

— Лукреция, если кто-нибудь из нас не останется с моим братом, он погиб.

— Пойдем! — повторила Лукреция, и на этот раз ее голос прозвучал как-то глухо и странно.

Она снова протянула руку, и, внезапно уразумев, что столкнулась с неописуемым предательством, я в ярости потянулась за стилетом.

И тут меня охватила паника: оружие, некогда подаренное мне Альфонсо, исчезло. Кто-то — когда я спала или была чем-то отвлечена — украл его у меня, кто-то, заранее знавший о приходе Кореллы и о том, что должно произойти.

Но о существовании стилета знали всего три человека: Альфонсо, давший его мне, Эсмеральда, одевавшая меня… и Чезаре, спасший меня в ту ночь, когда я пустила кинжал в ход против его пьяного отца.

Я взглянула на Лукрецию с невыразимой яростью, взбешенная ее предательством. Она отвела взгляд.

Я кинулась между Микелетто и моим братом. Мне не оставалось ничего иного, кроме как заслонить Альфонсо собственным телом.

И тут же двое солдат оказались рядом со мной. Они вытолкнули меня в коридор, мимо дона Микелетто и его людей. Я зашаталась и упала на холодный мрамор, сильно ударившись.

Я пыталась подняться, но запуталась в юбках; мне удалось встать лишь тогда, когда Лукреция вышла из наших покоев.

Дверь захлопнулась за ней, и этот стук эхом пронесся по длинному ватиканскому коридору.

А Лукреция медленно опустилась на колени. Из-за двери донесся звук задвигаемого засова.

Я с ненавистью смотрела на Лукрецию. Чудовищность ее деяния просто не помещалась у меня в голове. Но Лукреция не смотрела на меня. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, и глаза ее были мертвыми — в них не было ни капли надежды.

Я закричала на нее с такой силой и яростью, что у меня заболело в груди и засаднило в горле:

— Почему?!!

Я метнулась вперед и опустилась на пол, чтобы быть на одном уровне с Лукрецией. Если бы стилет был при мне, я сейчас убила бы ее. А так я набросилась на нее с кулаками — но без особого успеха, потому что горе поглотило все мои силы и ослабевшие руки не слушались меня.

Лукреция вяло пошатнулась, словно труп; она даже не пыталась защищаться.

— Почему?! — снова закричала я.

Она на миг вернулась из неведомой дали и прошептала:

— Родриго.

И, произнеся это единственное слово, она заплакала — безмолвно, с застывшим лицом, как будто лед таял.

Сначала мне подумалось, будто она имеет в виду Папу, и я преисполнилась отвращения: так значит, этот заговор замыслили они с ее отцом-любовником?

Но потом, увидев неподдельность ее горя, я с внезапным ужасом осознала, что Лукреция имеет в виду свое дитя.

Ребенок. Должно быть, Чезаре нашел ту угрозу, которая могла заставить Лукрецию предать своего мужа, ибо малыш был единственным на всем свете, кого Лукреция любила больше, чем Альфонсо.

В этот момент я ненавидела ее сильнее всего — и лучше всего понимала.

Выкрикивая имя брата, я билась о тяжелую дверь, пока руки мои не покрылись синяками, а Лукреция тихо плакала.


ЛЕТО 1500 ГОДА Глава 32 | Невеста Борджа | Глава 34