home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ЛЕТО 1501 ГОДА — НАЧАЛО ЗИМЫ 1503 ГОДА

Глава 36

«Яйцо треснуло», — сказал Альфонсо. Он был одет, как всегда, в светло-голубой атлас; на лице его застыло непривычно суровое, предостерегающее выражение. «И на этот раз его уже не починишь…»

Я проснулась, судорожно хватая ртом влажный воздух августовского утра, и услышала в прихожей плач Эсмеральды. Я кинулась туда и обнаружила ее на полу: Эсмеральда держалась за сердце, словно старалась унять острую боль.

— Эсмеральда!

Я бросилась к ней и схватила ее за полную руку — с возрастом Эсмеральда сделалась весьма дородной. Мне сразу на ум пришел апоплексический удар, поразивший Ферранте. Я помогла Эсмеральде подняться и усадила ее в кресло.

— Посиди здесь, дорогая…

Я отыскала вино, наполнила кубок и поднесла к ее губам.

— Вот, выпей. Сейчас стражник сходит за врачом. Эсмеральда сделала глоток, закашлялась и, тяжело дыша, махнула рукой.

— Не надо врача!

Она взглянула на меня полными горя глазами и жалобно произнесла:

— Ох, донна Санча! Если бы только тут мог помочь врач. — Она судорожно вздохнула, потом добавила: — Не зовите стражника. Я только что разговаривала с ним. Он принес вести…

— Что случилось? — тут же взволновалась я.

— Наш Неаполь, — отозвалась Эсмеральда, вытирая глаза краем широкого рукава. — Ох, мадонна, у меня сердце разрывается… Ваш дядя Федерико вынужден был отправиться в изгнание. Король Фердинанд Католический и король Людовик сговорились и объединили свои армии. Теперь они совместно властвуют над Неаполем. Нынче над Кастель Нуово реют французское и испанское знамена. Фердинанд теперь правит городом.

Я испустила долгий вздох и медленно опустилась на колени рядом с Эсмеральдой. Хотя смерть Альфонсо отняла у меня рассудок и радость, я все же лелеяла робкую надежду на то, что когда-нибудь смогу вернуться домой — в королевский дворец, к Федерико и братьям, к своей семье. Теперь же все это было у меня отнято.

Королевского Арагонского дома более не существовало.

Я была так ошеломлена, что не могла сказать ни слова. Некоторое время мы с донной Эсмеральдой молчали, поглощенные горем. Потом я понимающе произнесла — уголок моих губ подергивался от ненависти:

— А Чезаре Борджа… он въехал в город вместе с армией короля Людовика.

Эсмеральда изумленно взглянула на меня.

— Да, мадонна… Но откуда вы знаете? — Я не ответила.

Я снова впала в оцепенение отчаяния, сквозь которое не могли пробиться даже Эсмеральда и лекарства, приносимые врачом. Моменты передышки случались лишь во время моих прогулок с Доротеей — теперь она почти непрестанно говорила, а я слушала, безмолвная и равнодушная.

Однажды Доротея принесла вести о Лукреции: та осенью вернулась в Рим, повинуясь непреклонному требованию Папы. Доротея рассказала о стычке между отцом и дочерью. В папском тронном зале, в присутствии фрейлин Лукреции, придворных Папы и камерария, его святейшество сообщил Лукреции, что они с Чезаре изучили претендентов, просивших ее руки, и выбрали Франческо Орсини, герцога Гравинского. Орсини уже сватался к Лукреции несколько лет назад, но тогда ему предпочли моего брата.

Теперь же, сообщил Александр дочери, она станет герцогиней Гравинской. С политической точки зрения это наилучший ход.

Нет, сказала Лукреция отцу. Она не желает иметь ничего общего с этим человеком.

Пораженный Александр спросил, почему она отказывается.

— Да потому, что все мои мужья плохо кончали! — гневно заявила Лукреция и пулей вылетела из тронного зала, не испросив у его святейшества дозволения уйти.

Слухи об этом происшествии быстро разошлись по Риму. Когда герцог Гравинский услышал об отказе Лукреции, он чрезвычайно оскорбился (или, возможно, понял правоту слов Лукреции) и сразу же отказался от сватовства.

Вскоре после этого я как-то вечером, не зная, куда себя девать, отправилась бродить по коридорам. Приближалась зима, и я, кутаясь в плащ, направилась на балкон подышать бодрящим ночным воздухом.

Не успев еще сойти с лестничной площадки на балкон, я услыхала похоронный звон колоколов собора Святого Петра.

У перил балкона стояла невысокая хрупкая женщина, бледная, как мех ее горностаевого плаща; на почтительном расстоянии от нее стояли стражники. Мое внимание было настолько поглощено колокольным звоном, что я заметила эту женщину лишь после того, как едва не натолкнулась на нее.

Я никогда не видела женщины прекраснее. Она была даже прекраснее, чем бывшая любовница Папы, нежная Джулия. У нее была молочно-белая кожа, золотые волосы и синие глаза, сверкающие ярче драгоценных камней. Она держалась с редкостным достоинством и изяществом, но взгляд ее был полон печали. Я мгновенно поняла, почему Чезаре пожелал обладать ею.

— Катерина Сфорца! — выдохнула я.

Женщина повернулась и внимательно взглянула на меня. В ее взгляде не было ни враждебности, ни снисходительности — лишь горе, граничащее с безумием.

Она слегка отодвинулась, давая мне место. Это было недвусмысленное приглашение, и я, приняв его, подошла и встала рядом с ней.

Некоторое время Катерина молчала, глядя на площадь, раскинувшуюся перед величественным зданием собора Святого Петра; на площади освещенная факелами погребальная процессия медленно двигалась от собора к улице. Судя по количеству участников, хоронили явно какую-то важную персону.

Наконец донна Катерина вздохнула.

— Несомненно, очередной кардинал, — сказала она куда более сильным и звучным голосом, чем я ожидала, — которого убили, дабы добыть денег на войны Чезаре. — Она немного помолчала. — Всякий раз, как я слышу погребальные колокола, я молюсь, чтобы это оказался святой отец.

— А я молюсь, чтобы это оказался Чезаре, — возразила я. — Он куда более заслуживает кончины.

Катерина посмотрела на меня, склонив прекрасную голову чуть набок; она не таясь оценивала меня.

— Видите ли, — произнесла она, — было бы лучше, если бы Александр умер первым. Потому что если сын опередит его, он просто найдет себе очередного Чезаре, поставит его во главе своей армии и ужас Борджа продолжится. Они ведут эту игру совместно: Папа притворяется, что он как бы не в состоянии совладать с жестокостью Чезаре, но поверьте мне, у них левая рука всегда знает, что делает правая. Конечно, если Александр умрет…— Катерина подалась ко мне и заговорщически понизила голос. — Я ведь наверняка говорила вам, что некогда сказал мне о Чезаре венецианский посол.

Я вежливо улыбнулась.

— Мы с вами никогда прежде не беседовали, мадонна. Я не могла упрекать Катерину за эту путаницу, сама не вполне владея своими чувствами.

Она как будто не услышала моих слов.

— Это было некоторое время назад, до того, как он убил последнего мужа Лукреции. Чезаре вовсю трудился, закидывая удочки, используя Испанию против Франции, а Францию против Испании. Он хотел посмотреть, какой союз окажется самым выгодным. — Она негромко рассмеялась. — Он был так непостоянен… Однажды он даже заявился к венецианскому послу и поклялся в верности Венеции. Он заявил, что не доверяет ни Франции, ни Испании и не думает, что кто-то из них защитит его, если со святым отцом что-либо случится. А посол ответил ему откровенно: «Да, вам определенно понадобится помощь. Ведь если с его святейшеством что-либо произойдет, с вами будет покончено в три дня».

Катерина снова рассмеялась и устремила взгляд на факелы, бесшумно плывущие по темным улицам Рима.

Я последовала ее примеру и тоже принялась разглядывать блуждающие язычки пламени и темные фигурки участников похорон, что постепенно растворялись в окружающей ночи. Уж не знаю, было ли это вызвано безумием или нет, но призрак моего брата сказал правду: я попыталась убить не того человека.

Впервые за время моего заточения в замке Сант-Анджело я подумала о спрятанной у меня кантерелле не как о способе уничтожить себя, а как о выходе из бедствия, нависшего над всей Италией. Я вернулась к себе в покои и на несколько часов погрузилась в раздумья. У меня было оружие, но я не знала толком, как его использовать; кроме того, я не знала, как донести его до цели. За мной непрестанно следили. Вряд ли мне удалось бы прийти в Ватикан и поднести его святейшеству кубок вина. Эсмеральду тоже надежно охраняли. У нее больше не было возможности связаться с наемным убийцей.

— Я готова, — прошептала я в темноту, обращаясь к стреге. — Но если я правильно поняла свое предназначение, ты должна послать мне помощь. Я не справлюсь с этим делом в одиночку.

Вечером следующего дня я сидела у себя в прихожей вместе с донной Эсмеральдой и ждала, пока принесут ужин; но тут кто-то распахнул дверь без обычного учтивого стука. Мы повернулись. Двое стражников, стоящих возле двери, низко поклонились сначала донне Марии, а потом самой Лукреции.

Донна Эсмеральда встала и злобно уставилась на двух женщин, скрестив руки на груди и всем своим видом выражая неодобрение гостям.

Я ничего не сказала, просто встала и внимательно взглянула на Лукрецию. На ней было платье с иссиня-зеленой шелковой юбкой и бархатными корсажем и рукавами того же цвета; на шее у Лукреции сверкали изумруды, а золотая сеточка на волосах была усеяна алмазами. Она была одета пышно, в римском стиле, — а я продолжала носить черное неаполитанское платье без всяких украшений.

Но вся эта роскошь не могла скрыть бледности Лукреции или вернуть жизнерадостный блеск ее запавшим глазам. Печаль изнурила ее, и вся миловидность Лукреции развеялась без следа.

Завидев меня, Лукреция робко, нерешительно улыбнулась и протянула ко мне руки.

Я не сделала никакого шага навстречу. Я просто смотрела на нее, и постепенно улыбка Лукреции померкла, сменившись выражением плохо скрытого горя и вины.

— Зачем ты пришла? — спросила я.

В голосе моем не было злобы — одна лишь прямота.

Лукреция жестом велела донне Эсмеральде и донне Марии выйти в коридор. Когда те повиновались, Лукреция приказала стражникам закрыть дверь и оставить нас одних.

Удостоверившись, что теперь ее никто не услышит, Лукреция ответила:

— Я пробуду в Риме недолго. — В ее тихом голосе слышался стыд. — Пришла взглянуть, как твои дела. Я беспокоилась: говорили, что ты плохо себя чувствуешь.

— Кто бы это ни был, они говорили правду, — ровным тоном отозвалась я. — Я потеряла рассудок. Но теперь он ко мне вернулся.

— И про меня тоже говорили правду, — с легким оттенком иронии сказала Лукреция. — Меня заставили снова выйти замуж.

На это я ничего не ответила — просто не могла, ведь призрак Альфонсо стоял перед нами немым укором.

Теперь взгляд Лукреции был устремлен не на меня, а куда-то вдаль, в прошлое, как будто она сейчас извинялась не передо мной, а перед моим братом. Лицо ее было напряженным от отвращения к себе.

— Сначала я отказывалась. Но я — слишком ценный политический товар, чтобы позволить мне поступать по собственному усмотрению. Мой отец и Чезаре… Мне не нужно объяснять тебе, какой способ они изыскали для давления на меня.

На щеках Лукреции вспыхнул легкий румянец — воспоминания, оставшиеся непроизнесенными, пробудили ее гнев. Она собралась с силами и наконец взглянула мне в глаза.

— Но я заставила их позволить мне самой выбрать будущего мужа, оставив за ними право утвердить его. Они согласились. Я выбрала, и они одобрили мой выбор. — Лукреция перевела дыхание. — Я выбрала д'Эсте Феррарского.

— Д'Эсте, — прошептала я.

Мои романские родичи. Чезаре никогда не осмеливался напасть на них — у них была слишком сильная армия. Давным-давно он сказал мне, что предпочтет видеть их союзниками.

— Чезаре понравился этот вариант, потому что он думает, что сумеет таким образом заполучить больше солдат, — сообщила Лукреция. — Мне пришлось навестить их, чтобы старый герцог, мой потенциальный свекор, удостоверился, что я и вправду «мадонна с ангельским характером», как его уверяли. — На миг на губах Лукреции промелькнула ироническая улыбка. — Я прошла испытание и понравилась старому Эрколю. Но вот чего я не сказала ни отцу, ни Чезаре, так это того, что д'Эсте никогда не станут выступать на стороне папского престола. Они — добрые католики, но они мудры: они не доверяют ни Папе Александру, ни его гонфалоньеру. Герцог Эрколь настаивал на том, чтобы мы с его сыном венчались в Ферраре и жили там впоследствии, на что я охотно согласилась. Я никогда больше не вернусь в Рим. Я останусь с моим новым мужем, в окружении сильной семьи и сильной армии, не подчиняющейся воле Борджа. — Голос Лукреции дрогнул от переполнявших ее чувств. — Его зовут Альфонсо.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что она произнесла имя своего предполагаемого супруга: Альфонсо д'Эсте, кузен моего брата.

— Так что, как ты видишь, Санча, — продолжала Лукреция, — это наша последняя встреча.

Она взглянула на меня с печалью и любовью.

— Если бы только я хоть чем-то могла помочь тебе…

— Можешь, — мгновенно отозвалась я. — Ты можешь оказать мне последнюю услугу.

— Все, что хочешь.

Она нетерпеливо ждала моего ответа.

— Ты можешь сказать мне, сколько нужно кантереллы, чтобы убить человека.

В первое мгновение Лукреция была потрясена, но потом она взяла себя в руки и застыла недвижно. По ее отстраненному взгляду я поняла, что она мысленно вернулась в монастырь Сан-Систо, в то время, когда она носила ребенка Чезаре и была преисполнена такого отчаяния, что намеревалась покончить с собой.

Она явно вспомнила о пропавшем флаконе с ядом.

Потом Лукреция внимательно взглянула на меня. Наши взгляды, равно твердые, встретились. В ходе этой безмолвной беседы мы сделались соучастницами заговора, такого же прочного и недвусмысленного, как те, которые плели ее отец с братом. «Убить человека», — сказала я. По моей решительной осанке, по стиснутым зубам Лукреция не могла не понять, что я не намерена использовать содержимое флакона против себя.

Никогда еще я не была настолько уверена в ее верности и благодарности.

— Всего несколько крупинок, — отозвалась наконец она. — Яд очень сильный. Он слегка горчит, поэтому его подсыпают в еду — во что-нибудь сладкое вроде меда или варенья — или добавляют в вино. Тогда жертва не чувствует его вкуса.

Я слегка кивнула.

— Спасибо.

Мгновение спустя мы словно никогда не затрагивали эту тему. Лицо Лукреции внезапно изменилось. В ее глазах вспыхнуло страстное желание, мольба. Прежде чем она успела спросить, я быстро ответила:

— Не проси у меня прощения, Лукреция, — я никогда не смогу простить тебя.

Последние отблески надежды угасли в ее глазах, словно свеча, задутая ветром.

— Тогда я буду просить его у Господа, — серьезно произнесла она. — А тебя я лишь попрошу не забывать меня.

Тут я не выдержала. Я шагнула к Лукреции и крепко обняла ее.

— Это я могу обещать. — Лукреция обняла меня.

— До встречи, Санча.

— Нет, — сказала я. — Прощай.

Перед отъездом Лукреции в Феррару в Риме были устроены пышные празднества. Мы с Доротеей в погожие ночи смотрели с балкона, как разодетые аристократы и прелаты движутся по улицам и площадям к Ватикану, дабы выказать свое почтение невесте. Не обошлось без фейерверков и пушечной пальбы. Доротея радовалась развлечениям; что же касается меня, они лишь подогревали мою ненависть.

Как-то утром, когда я сидела у себя в прихожей и читала, дверь моих покоев отворилась. Я подняла голову от книги, раздраженная неожиданным вторжением.

На пороге стоял Чезаре Борджа.

Война вкупе с сифилисом состарили его; даже борода, в которой уже блестела ранняя седина, не могла скрыть заметных рубцов на щеках. В волосах, начавших редеть, тоже появились седые пряди, а под уставшими глазами залегли тени.

— Ты так же прекрасна, как и в тот день, когда я впервые увидел тебя, Санча, — задумчиво произнес он мягким, как бархат, голосом.

Его лесть пропала втуне. При виде его у меня сжались губы. Несомненно, Чезаре мог явиться сюда лишь с дурными вестями.

Но потом я заметила, что за его руку держится очень серьезный маленький мальчик, и у меня вырвалось нечто среднее между смехом и рыданием.

— Родриго!

Я отшвырнула книгу и кинулась к малышу.

Я не видала своего племянника больше года, но мгновенно узнала его: у него были золотые кудри и голубые глаза моего брата. Малыш был одет в приличествующий принцу темно-синий бархатный камзольчик.

Я опустилась перед ним на колени и распахнула объятия.

— Родриго, милый! Это же я, тиа Санча! Ты помнишь меня? Ты знаешь, как сильно я люблю тебя?

Мальчик — ему было уже почти два года — сначала смущенно отвернулся и потер глаза кулачками.

— Иди к ней, — подбадривающе произнес Чезаре и подтолкнул мальчика ко мне. — Это твоя тетя, сестра твоего отца… Они с твоей матерью очень любили друг друга. Она присутствовала при твоем рождении.

Наконец Родриго взглянул на меня с внезапной приязнью. Я заключила его в объятия. Я не понимала, почему Чезаре даровал мне этот драгоценный визит, но в тот момент меня это и не волновало. Я была на вершине блаженства. Я прижалась щекой к мягким волосикам малыша. Тут Чезаре произнес с несвойственной ему неловкостью:

— Лукреция не смогла взять ребенка с собой в Феррару. — Действительно, не было принято, чтобы ребенок от предыдущего брака воспитывался при доме другого мужчины. — Она попросила, чтобы ты вырастила его как своего сына. Я решил, что от этого не будет никакого вреда, и привел его к тебе.

Несмотря на переполняющую меня радость, я не смогла удержаться от колкости:

— Ребенок не должен расти в тюрьме!

— Для него это будет не тюрьма, а дом, — с поразительной мягкостью отозвался Чезаре. — Он будет наделен всеми привилегиями; он сможет приходить и уходить, навещать своего деда и дядей, когда только пожелает. Он будет обеспечен всем, что ему потребуется. Я уже договорился о том, чтобы в надлежащее время у него были лучшие наставники. — Он умолк, а потом к нему вновь вернулся столь хорошо знакомый мне холодный, высокомерный тон. — В конце концов, он ведь Борджа.

— Он — принц Арагонского дома! — с жаром произнесла я, ни на миг не выпуская малыша из объятий.

Чезаре ответил на это легкой улыбкой, но в ней не было злорадства, один лишь юмор.

— Скоро слуги принесут его вещи, — сказал он и удалился, оставив меня размышлять над тем, как такое чудовище может временами вести себя настолько человечно.

Я позвала донну Эсмеральду, чтобы показать ей мою новую, самую ценную драгоценность. Мы осыпали сбитого с толку малыша поцелуями.

Лукреция предала меня, а Альфонсо умер, но они оставили мне величайший из даров — их сына.

С этого момента все следы моего безумия исчезли. Маленький Родриго вернул мне надежду и цель. Я поняла, что уничтожила не все, что любила. И я начала обдумывать замысел побега с малышом в Неаполь, которым теперь правил Фердинанд, король Испании. Я не смогу более вернуться в Кастель Нуово, но я не стану незваной гостьей в любимом городе. Там по-прежнему живут моя мать, мои тетки и даже королева Хуана. Там я окажусь среди родных. Женщины, знавшие моего брата, смогут теперь узнать его сына.

У меня было оружие, способное помочь мне в достижении моей цели; благодаря Лукреции я знала, как им пользоваться. Оставалось лишь одно: найти способ пустить его в ход. Теперь, когда ко мне вернулся рассудок, я терпеливо ждала подходящего момента и размышляла, как мне исполнить предначертание, предсказанное стрегой.

Я целыми днями возилась с Родриго. Ему понадобилось некоторое время, чтобы смириться с тем, что он больше не увидит свою мать. Но больше всего он скучал по своей няньке, которая уехала в Феррару в составе свиты Лукреции. Он долго плакал по ночам, не давая спать нам с донной Эсмеральдой; но, по правде говоря, с появлением малыша я стала спать куда лучше, чем прежде. К счастью, Джофре тоже наслаждался обществом своего племянника; он любил играть с малышом, и в те вечера, когда мой муж приходил поужинать с нами, он сам относил Родриго в постель.

Так прошел год. Лето пролетело быстро, и снова — слишком скоро — пришла зима. Мальчик рос. Чезаре, к счастью, неотлучно находился при войске. Я изо всех сил старалась хранить терпение.

Прошло Рождество, за ним — Новый год. Как-то вечером в начале января Джофре пришел к нам на ужин. Но на этот раз он задержался в дверях — бледный, дрожащий, без своей обычной улыбки. Даже когда Родриго подбежал поздороваться с ним, Джофре не наклонился и не взял ребенка на руки, как всегда делал, а лишь рассеянно погладил разочарованного мальчика по головке.

— Муж мой, тебе нездоровится? — обеспокоенно спросила я.

— Со мной все нормально, — без особой уверенности отозвался Джофре. — Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Я кивнула и быстро все устроила: донна Эсмеральда отправилась пораньше уложить малыша спать, а прочие слуги, обычно прислуживавшие за столом и убиравшие посуду, принесли нам еду и вино и удалились.

Как только все ушли, Джофре открыл дверь и отослал стражников, а потом некоторое время смотрел им вслед, пока коридор не опустел. Вернувшись, он заглянул на балкон, дабы удостовериться, что мы и вправду одни. Лишь после этого он подошел к столу и тяжело опустился в кресло. Свет свечей поблескивал на его короткой медно-золотистой бородке, которой, впрочем, так и не удалось замаскировать его слабый подбородок.

Джофре протянул кубок; рука его дрожала, и, когда я налила в кубок рубинового вина, оно пролилось через край. Джофре жадно глотнул вина, потом поставил кубок на стол и простонал:

— Мой брат — это сам дьявол!

— Что он натворил на этот раз?

— Им с отцом уже недостаточно одной Романьи. Чезаре двинулся на Марке и занял Сенигаллию.

Я никогда не бывала в Сенигаллии, но слыхала о ней — это был красивый город, расположенный к югу от Пезаро, на восточном побережье Италии; он славился своими песчаными берегами, такими мягкими, что их именовали бархатными.

— А что тебя удивляет? — язвительно перебила его я. — Ты же всегда знал, что честолюбие твоего брата не имеет границ. Он ни за что не удовольствовался бы одной лишь Романьей.

Джофре мрачно уставился на свою тарелку, так и не прикоснувшись ни к золотистой, поджаристой куриной ножке, ни к каштанам.

— Значит, ты не слышала, как именно он взял этот город. Я покачала головой.

— Он созвал и взял с собой всех кондотьеров из городов Романьи.

Кондотьеры — это были главы благородных семейств, потерпевших поражение; их вынудили стать офицерами в армии Чезаре и вести своих людей туда, куда пожелают Борджа. Всех их заставили присягнуть на верность — с мечом у горла.

— Они двинулись к Сенигаллии, — продолжал Джофре. — Папская армия была настолько сильной, что город открыл ворота и сдался без боя. Тут-то и началось самое страшное…— Джофре передернуло. — Мне просто не верится, что у нас с этим человеком одна мать. Он вероломнее турок и кровожаднее того типа в Валахии, которого прозвали Пронзателем. Чезаре не удовольствовался городом в качестве добычи. Он пригласил внутрь всех кондотьеров, сказав, что хочет, чтобы они осмотрели замок и поужинали с ним, дабы отпраздновать победу. Офицеры повиновались. У них не было причин ожидать чего-либо, кроме награды за верность. Но мой брат… Он приказал своим людям окружить их. А городские ворота заперли, и кондотьеры оказались отрезаны от своих людей. К утру Чезаре перебил их всех до единого. Одних удушили, других закололи…

Джофре уронил руки на стол и уткнулся в них лицом.

Я сидела напротив с каменным лицом, пытаясь осознать рассказанную мне ужасную историю. Гордые, знатные семейства, правившие на протяжении столетий, внезапно сделались бессильными, сокрушенными. Теперь Борджа на самом деле полностью контролировали Романью.

Джофре пробормотал, не поднимая головы:

— Отец с Чезаре уже выбрали новых правителей; те лишь ждут распоряжения, чтобы принять власть в этих городах. — Он приподнял голову и с жалким видом добавил: — В Риме чуть ли не каждый день умирают кардиналы. Их богатства идут в церковную казну, а оттуда — на оплату войны. Отец ни о чем другом и не говорит. Он гордится Чезаре, гордится его победами… Я не в силах больше выносить это.

Джофре затрясло — так сильно, что стоящая перед ним тарелка задребезжала.

— Теперь они оба сделались настолько заносчивы! Их ничто не остановит. Поскольку Лукреция уехала в Феррару, ею уже нельзя манипулировать… и они перенесли внимание на меня. Вчера отец заявил, что кое-что из нашего состояния требуется для военных целей. Он говорил про Сквиллаче и другие мои имения в Неаполе, про мои драгоценности и золото — как они могут пригодиться Чезаре и церкви. И звучало это все весьма угрожающе. Я начинаю бояться за свою жизнь… Я ведь бесполезен для них — если не считать денег. Что помешает им сделать меня следующей жертвой?

При виде его трусости я не смогла больше сдерживаться.

— А почему ты так дрожишь, Джофре? Отчего ты так удивлен? Ты ведь никогда не был дураком, однако все эти годы предпочитал оставаться слепым и глухим, не замечая, что происходит вокруг тебя! Ты не хуже меня знаешь, что Перотто и Пантсилея были ни в чем не повинны, а убили их просто потому, что они слишком много знали. Ты промолчал, когда при тебе повесили дона Антонио, гостя кардинала Сфорцы. Ты знал, что Тибр давно готов выйти из берегов, потому что его переполняют трупы жертв твоего отца и брата. И хуже того, ты позволил Чезаре убить твоего брата Хуана и моего Альфонсо и даже не попытался протестовать! Так что не жалуйся мне, своей жене: я живу за тюремными стенами, с женщинами, которых изнасиловал Чезаре! — Джофре испустил жалобный стон.

— Я очень, очень сожалею о том, что все это произошло… но что я могу сделать?

— Был бы ты мужчиной, ты бы освободил меня отсюда, — негромко, но резко произнесла я. — Был бы ты мужчиной, ты давно бы перерезал глотку своим злобным родственникам.

Джофре беспокойно нахмурился, но глаза его вспыхнули яростным огнем. Понизив голос, он признался:

— Тогда я хочу стать мужчиной, Санча. Я хочу получить свободу, уехать в Сквиллаче и до конца своих дней жить там в мире и покое.

Он выразился столь недвусмысленно и столь решительно, что я на некоторое время онемела. Это был тот самый случай, которого я ждала. Но мне нужно было увериться в непреклонности Джофре. Возможно, мне следовало бы выбрать более волевого соучастника. Однако чем дольше я смотрела в преисполненные решимости глаза муж я, тем больше убеждалась, что это и есть моя счастливая возможность.

Наконец я негромко сказала:

— Я могу помочь тебе, муж. Я знаю способ остановить ужас. Но ты должен отречься от Борджа и поклясться в верности мне одной — до самой смерти.

Джофре встал, подошел ко мне, преклонил колени и поцеловал мою туфлю.

— До самой смерти, — сказал он.


КОНЕЦ ЛЕТА 1500 ГОДА — ВЕСНА 1501 ГОДА Глава 35 | Невеста Борджа | ЛЕТО 1503 ГОДА Глава 37