home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 19

Кришна проводил визитера. Вернулся в гостиную, не торопясь выкурил папиросу. Подошел к заиндевелому стеклу, полюбовался узором. Лес… Белый, сказочный, неземной… Но здешний, понятный. Лес…

«Лес-батюшка и накормит, и сохранит, и укроет… И характер нашенский от него, от леса пошел… Вот — стою на опушке, весь как на ладошке, а шаг-другой сделал — и нету меня, и не сыщешь… Аукайся… Кому хочу — отзовусь, кому не хочу — пропал… И сыскать здесь чужому не меня, а погибель свою… Болота, чащобы да баловни-лешии так закрутят, что не выберешься вовек… Так что бреди извилистым проселком, а спрямить не пытайся, только шкуру обдерешь, да ноги собьешь, да на тропку ту и воротишься, если не пропадешь вовсе… Прямо только вороны летают, а добрый человек дорогою да тропкою ходит: до тебя люди не глупые были, что те тропки топтали…» — Лицо старика, что говорил эти слова, он видел уже смутно: десятилетним пацаном был в подпасках в Подмосковье, куда мать отсылала его к родне на «подкорм». Лицо видел смутно, а имени не помнил совсем… Он запомнил другое: «Вот стою на опушке, как на ладошке, а шаг сделал — и нету меня».

А что там этот лис говорил о поэтах? Решетов опустился в кресло, включил магнитофон:

На гусарах с опушкою мех.

Хрупкий топот морозных копыт.

Ветер с Финского. Крупкою снег.

Только Пушкин еще не убит.

Зал в сиянье. Наташи успех.

Свет янтарный в бокалах искрит.

За спиной — в полушепоте — смех.

Только Пушкин еще не убит.

По России простора — на всех.

Край разбросанный Богом забыт.

По России — дороги вразбег.

Только Пушкин еще не убит.

У церквей — от лохмотьев калек,

У дворцов — от лакеев пестрит.

Или год виноват, или век?

Только Пушкин еще не убит.

На гусарах с опушкою мех…

Поэт способен увидеть то, что для царей невидимо… Мысль красивая…

Решетов протянул руку и взял с полки книгу. Раскрыл: «Никогда Россия не была в столь бедственном положении… Внешние враги, внутренние раздоры, смуты бояр, а более всего совершенное безначалие — все угрожало неизбежной погибелью земле русской… Исключая некоторые низовые города почти вся земля русская была во власти неприятелей, и одна Сергиевская лавра, осажденная войсками второго самозванца под начальством гетмана Сапеги и знаменитого налета пана Лисовского, упорно защищалась; малое число воинов, слуги монастырские и престарелые иноки отстояли святую обитель».

Константин Кириллович прикрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Он вспоминал разговор с Герасимовым. Но пытался восстановить не слова и не понятия, а ощущения… И кажется, не обманывался. Тем более, проверить… Мысль была глупа и проста одновременно; решение пришло мгновенно. Он снял трубку прямой связи с Гончаровым:

— Владимир Петрович, зайдите ко мне.

Снайпер ждал. Странно, но от неудобной позы затекли все мышцы. Именно странно: Али умел ждать, это было главным в его профессии; сам выстрел был всего лишь завершающим, причем не самым трудным этапом: ожидание было мучительнее. Али думал о том, что люди образованные совсем не годятся для такой работы: все ими знаемое и читанное в минуты вынужденного отрешенного уединения должно всплывать и казаться явью… К тому же уединение было еще и напряженным: в любой момент мог поступить сигнал от заказчика на выстрел, и тут словно менялась сама работа: снайпер сливался с оружием, становился его частью, мир он не ощущал вовсе, он чувствовал только себя и человека, ставшего его целью, словно они были связаны очень хрупкой, неразрывной, мучительной нитью, и именно выстрел мог разорвать эту нить и освободить их. Обоих. Порой… Порой снайпер завидовал собственной цели: его выстрел разрывал зыбкие путы этой страшной жизни, в которой так много опасностей и так мало радостей; Али казалось, что смертью он освобождал человека от страха смерти. Навсегда. А сам оставался в этом мире и со своим страхом, и со своей страстью… Проходил день, другой, неделя, и Али ловил себя на том, что смотрит на людей словно сквозь сетку прицела… Ему хотелось помочь им, освободить их от вяжущих сетей… А люди…

Люди боялись общаться с ним. И ему было еще страшнее, когда они прятали взгляды; он видел эти взгляды явственно, обращенными вслед: люди эти были не лучше его, их глаза прятались за вороненой прорезью прицела… Но он, Али, был удачливее их всех, или…

Или — это сам Всевышний выбрал его Своим мечом, наводящим порядок в этом холодном и жестоком мире, превращая его в войну?..

Ждать было мучительно. И когда двое пожилых господ появились у подъезда, он приник к прицелу… Облизал ссохшиеся губы… Внимательно рассмотрел лица обоих, поймал в прицел того, кого заказали, и… едва не выстрелил. Он ощущал себя словно на грани оргазма: в носу щипало, хотелось рассмеяться или расплакаться, сердце, колотившееся часто-часто, вдруг замерло, настраиваясь на выстрел и словно боясь своим биением помешать неминуемой смерти… Но…

Сигнала не было. Старичок сел в машину, она тронулась… Его собеседник скрылся в особняке… Скорее от разочарования снайпер навел прицел на удалявшуюся машину, уловил движение — старичок снял трубку радиотелефона.

Машина скрылась за ранней предвечерней пеленой, снайпер проводил ее с сожалением, и тут — пропищал сигнал «маячка». Команда на выстрел!

Снайпер перевел прицел на особняк. В панораме он снова видел белый сказочный лес на изукрашенном морозом стекле.

Он ждал. Но теперь ожидание стало легким: в нем не было неопределенности.

Снайпер измерил температуру воздуха, направление ветра… Но не ограничился этим: никаким приборам он не доверял больше, чем самому себе. Послюнявил указательный палец и аккуратно высунул его в амбразуру. Только после этого стал настраивать прицел.

Инфракрасный прицел устанавливать не стал. Просто приставил к лицу и наблюдал за двумя застывшими теплыми пятнами. Судя по всему, человек с кем-то беседовал.

Сумерки были еще прозрачны, но в комнате уже зажгли свет. Человек остался один. Снайпер приготовился к тому, что ждать придется до завтра. Он уже дважды натирал десны белым порошком, — но и без этого не заснул бы: теперь им управлял будущий выстрел. Али никогда не сумел бы сформулировать, он просто ощущал это: большего удовольствия, чем то, что он получал, когда его пуля разрывала чужую живую плоть, он не знал ни от вина, ни от гашиша, ни от женщины… Ему казалось в этот миг, что он равен Всевышнему.

Внезапно расписанное инеем огромное окно отошло в сторону. За ним неподвижно стоял человек. Он смотрел на закат. Как же его называли эти парни?

Именем какого-то индийского бога… Ну да, Кришна.

Действия Али были мгновенны. Палец аккуратно повел спусковой крючок, прицел словно на фотопластинке зафиксировал лицо с фотографик. Мужчина стоял против яркого света, это мешало Али рассмотреть детали: он любил зафиксировать в памяти лицо человека, в которого стрелял… Ему казалось, что выражение таких лиц было особым, Али находил в них тайную благодарность ему, посланцу Судьбы, за скорое освобождение… Но сейчас было не до того. Случай слишком уникален.

Второе стекло не бронировано, цель — как на ладони, и дожидаться другого раза в этой берлоге, так похожей на могилу… Нет.

Палец на спусковом крючке прошел «слепой» путь, стрелок плотно вжал приклад в плечо… Выстрел был гулким и грозным; пуля попала в грудь стоящего, развалив ее; само тело было отброшено куда-то в глубь комнаты… Но вместо удовольствия Али почувствовал вдруг яростную детскую обиду, какую чувствовал только однажды: вместо куска лепешки ему, обезумевшему от голода маленькому горбуну, кинули обмазанный бараньим жиром камень; он яростно ухватил зубами хрусткий кусок; боль, крошево зубов во рту, дикая ярость и униженная, лишенная возможности мести обида — все слилось в одно чувство…

Именно после этого началось восхождение Али на вершины его смертельного искусства. Бородатый Мансур заметил безразличную ненависть в глазах мальчика-горбуна и взял в отряд… Яростная ненависть к миру и ко всем живущим на этой земле — это чувство вдруг, разом, затопило все его существо; Али будто наяву увидел убегающую от него девочку…

Зажигательный снаряд взорвался через десять секунд после выстрела; напалм превратил все, что находилось в норе, в неопознаваемую горелую груду.

Лес вздрогнул на мгновение и снова застыл в тяжком многовековом сне, величественном и отрешенном, как вечность.


* * * | Банкир | Глава 20