home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 34

Валериан Эдуардович Горин остановил кассету, снял очки, откинулся в кресле. Глаза его, лишенные толстых линз, разом уменьшились, взгляд стал потерянным и жалким, или — обращенным в себя, как это бывает с очень близорукими людьми, вдруг оказавшимися без привычного укрупнения мира. Впрочем, сейчас линзы на глазах носили многие с вполне нормальным зрением — стекло, особенно дымчатое, словно отделяло их от сутолоки мира, затеняло алчность или ненависть, зависть или злобу, азарт или жестокость, таившиеся в глазах.

Дымчатые очки стали таким же бессменным атрибутом многих бизнесменов и политиков, как и галстук. Впрочем, подобный фокус могли проделывать любые очки.

Не все люди умели контролировать почти неуловимое движение зрачков, когда говорили не правду; линзы позволяли скрыть этот «милый» недостаток. Впрочем, это не касалось «динозавров», прошедших по партийной или бюрократической лестнице «большой путь от сперматозоида до маршала». Эти лгали спокойно, уверенно, неторопливо, глядя с экрана в «глаза народу» в виде бликующего объектива дорогой камеры…

Валериан Эдуардович не спешил. Да, он боялся Магистра — этот мастодонт в последнее время стал уж слишком нервным и неуправляемым и вполне мог отдать своим отморозкам фатальный приказ… Но… Неуправляемых людей нет. У каждого — и своя заноза в пятке, и свое тайное наслаждение. Просто нужно найти эти точки и умело на них воздействовать. Многие работают по простой, но от этого не менее действенной схеме: накатить, испугать, довести до грани слома и — отступить, «погладить по шерстке»… Все это — игры для кретинов. Если знаешь, кто с тобой играет, делай вид, что принял его условия игры, и играй по своим правилам.

Аксиома любой войны, необходимая и для выживания, и для победы. Все эти легенды про рыцарство… Кстати, о рыцарстве… Что-то много в подсознании объекта накопилось этого бреда… Валериан нажал клавишу и снова запустил кассету.

Сегодня он чувствовал вдохновение. И еще — новое, полностью захватившее Валериана ощущение небывалой внутренней свободы, превосходства над окружающими, и прежде всего — над Магистром, над Германом, над тупыми, ненавидящими «яйцеголовых» охранниками, да и над всей этой, постепенно дичающей, бредущей «в никуда» страной… Помнится, в детстве он прочел этот роман Александра Грина — «Дорога в никуда». Почему в русской литературе этого тяжелого алкоголика считали «светлым романтиком»? Ощущение безысходности, безнадеги тогда овладело Валерианом настолько, что он едва не покончил с собой.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил Горин коллегу, увлеченно просчитывающего что-то на компьютере.

— Тупик.

— Почему?

— По-моему, нам просто подсунули этого молодчика… Ты заметь, он по векам порхает, как дирижер по нотам! И — никакой конкретики.

— Ее и не должно быть. Может быть, шифр — в стихах?

— Да я уже давно разложил эти строфы на молекулы. Ничего. Пустышка.

— А расшифровка смыслов?

— Воз и маленькая тележка…

— «Головнями на ветру тлеют головы…» Что это?

— Это просто. Представь затухающий костер. Головня подергивается золой, из черной становится серой, пепельной, пока не истлеет вовсе и не превратится в прах. В ничто. Ну а по данному тропу… Седина это…

— И по цвету…

— Цвет — серый или серебристый, это как свет ляжет.

— Как свет ляжет… «Выстужая жар из душ, свет — из памяти…»

— Тоже просто: Евангелие от Иоанна, глава восьмая, стих двенадцатый:

«Опять говорил Иисус к народу и сказал им:

Я — свет миру; кто последует за мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни».

— Ты что, знаешь Евангелие на память?

— Конечно. Во-первых, мне нравится, во-вторых — ты и не представляешь себе, Эдуардыч, сколько людей, даже считающих себя атеистами, неосознанно кодируют свои «ключи» новозаветными или ветхозаветными текстами и преданиями…

— Пожалуй… Но… Откуда взялись эти стихи?

— А может, он — импровизатор.

— Кодировщик?

— Банкир!

— Банкир-импровизатор?.. Может быть, имеется несколько ключей, которые меняются в зависимости… В зависимости от чего?

— Не грузи себя, Эдуардыч… Так ты на Сальери похож…

— Ты считаешь — гармонию алгеброй проверить невозможно? А как же закон «золотого» и «серебряного» сечения? Ему подчиняются все гениальные произведения — будь они литературные, живописные, архитектурные…

— Подчиняются — да, но создаются авторами интуитивно, талантом, гением…

Труд незаметен для публики; иначе — это ремесло. Сальери упивается своей верностью «музыке», «вольному искусству»… А на самом деле служит не Богу — собственной гордыне.

— Погоди, но он прав! Разве справедливо — он трудился, а гений — Моцарту… «Гуляке праздному…»

— Хм… Помнишь литературную байку? Пришел Гоголь к Пушкину, принес какую-то дрянную поэму собственного сочинения, которую впоследствии сам же и пожег… Ему слуга ответил: «Барин спят-с…» Гоголь с пониманием: «Всю ночь писал?» — «Нет-с. В карты играл». К чему я? К тому, что в представлении многих и Пушкин был «гуляка праздный». Люди видят результат, полагают. Бог несправедливо распорядился: одному и талант, и любовь женщин, и… А ведь Моцарт трудился не меньше, чем Сальери, трудился до истощения, до самопожертвования… А сказал просто, как гений: «Бессонница моя меня томила…» Его «бессонница» — это и есть состояние каждодневной, непрерывной, непрекращающейся работы, которая требует от человека его всего, без остатка…

Мало родиться гением — нужно найти в себе мужество быть им. Мужество слышать Бога и поступать… Помнишь моление о чаше?

— Смутно.

— «Пришли в селение, называемое Гефсимания; и Он сказал ученикам Своим: посидите здесь, пока Я помолюсь. И взял с Собою Петра, Иакова и Иоанна; и начал ужасаться и тосковать. И сказал им: душа моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте».

— И какое это имеет?..

— Подожди. «И отошел немного пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! Если возможно, да минует меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты». Вот это и отличает гения от интеллигента: готовность повторить крестный путь Христа, ибо желание Господа важнее суетных людских желаний…

— «Освяти знаменьем Русь, землю крестную…»

— Да. Так.

— Хм… Как же мне, бедному еврею, понять такую «глыбочину»… — саркастически усмехнулся Горин.

— Просто. Помнишь у Есенина? «Отговорила роща золотая…» — напел Михалыч.

— »…березовым веселым языком…»

— Что ты видишь?

— В смысле?..

— Какую картину?

— Я…

— Да. «Золотая роща» Исаака Левитана. Этот действительно бедный, больной еврей прошел свой крестный путь; он сам недоумевал, почему его родители сменили местечко на холодный, неласковый Петербург, где прожили совсем недолго… Ему негде было жить, он ночевал в неотапливаемых классах академии, откуда «жидка» гонял вечно пьяный сторож… Но кто кроме него смог бы сделать то, что он сделал для России?.. Кто бы смог понять обреченное одиночество «крестной земли»? Левитан смог. И — «Рощей», и «Владимиркой»… И тем — остался навсегда.

Неисповедимы пути Господни.

— Ну не такой уж он был бедный и больной… И женщины…

— А куда без них? Кстати, отвлечься не желаешь? Горин отрицательно помотал головой.

— Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься, — философически резюмировал Михалыч и скрылся за дверью.

На период «пробоя программы» обе группы «яйцеголовых» — «Дельта-Х» и «Дельта-0» — были изолированы от внешнего мира в блоках особняка; здесь ночевали, здесь жили. Для «нормального функционирования извилин» ничего не воспрещалось: «яйцеголовые» могли пить, употреблять наркотики, трахать девок — для этого имелось несколько, но столь сомнительного качества и происхождения, что их прелести доставались только охранникам-отморозкам; ученые предпочитали оттягиваться как привыкли — водочкой.

Валериан даже не заметил исчезновения коллеги. Морщинки собрались у переносья.

— Картина, говоришь…

Дальше мысль Валериана летела. Он быстро сел за компьютер, вызвал на монитор перечень картин, какие хранились в коллекции Дорохова-старшего. Вообще в работе по этому делу Валериан, с разрешения Магистра, пользовался его приоритетом при составлении всех требований в различные структуры Замка. Что это за структуры, чем они занимаются, он не знал; тем не менее все приказы Валериана, подписанные незамысловатой кличкой Очкарик, выполнялись незамедлительно. В частности, он поручил отыскать все предметы, бывшие в коллекции Дорохова-старшего, установить их «родословную» и представить фото во всех ракурсах. Найдено было все — кроме трех-четырех вещей. Особенно его заинтересовала отсутствующая картина; описание позволяло наименовать ее «Зимний замок в лунном свете». Художник был неизвестен. Неизвестно было даже, подлинник это, репродукция или творчество самого Дорохова-старшего, его супруги или кого-то из друзей семьи.

Валериан быстро набрал требование.

«Приоритет „Магистр“. Исполнение — немедленно. Разыскать картину списка 456/14-а „Зимний замок в лунном свете“. Получатель: Очкарик».

Зашифровал требование, выставил код адресата и получателя и нажал «ввод».

Потом подошел к окну, отодвинул плотную штору. Лунный свет заливал укрытое снегом пространство, казавшееся бесконечным. Валериану вдруг почудилось, что где-то там, вдали, он видит и замок с одиноким огоньком на неусыпной башне…

Но нет. Вдали темной, плотной стеной стоял лес. И он. Валериан, вдруг испытал к этому лесу страх. Словно там прятался неведомый охотник, выцеливая его, Валериана…

«Каждый охотник желает знать…» — детская считалочка, формула света завертелась в мозгу с какой-то маниакальной настойчивостью, и Валериан вдруг почувствовал, что разгадка где-то совсем рядом… Он даже затаил дыхание, словно боясь спугнуть нечто неосязаемое…

— Yesterday, all my trouble seems are far away… — перевирая слова, пропел Михалыч с чувством, раскрыв дверь в комнату. Он был под заметными парами. — А ты все на боевом посту, Лерик?

Валериан побледнел от злости, что ему помешали, попытался поймать, вернуть мелькнувшее было ощущение — нет, не удалось.

Михалыч на это состояние шефа не обратил ни малейшего внимания.

— Нет, ты прикинь. Валериан, — раздельно произнес тот. — Ведь только англичане могли сделать такой шедевр… Остальные просто бы не додумались… А англичане — у них чувство времени… Те оттенки чувств, что у нас выражаются бесконечным набором прилагательных, причастий, деепричастий, англичане выражают временем. Главное — употребить нужное время! Ты только почувствуй, как можно было до этого додуматься?! Future in the Past… Будущее в прошедшем! А?!

Валериан замер на месте. Да. Будущее в прошедшем. Нужно только употребить нужное время! Будущее в прошедшем! Он сел за компьютер и с непостижимой быстротой забарабанил пальцами по клавиатуре.

— Не помешаю? — осведомился вполголоса, вежливо, Михалыч, заметив состояние патрона. Произнес он это точно так, как герой мультика «Выпал прошлогодний снег»: «У вас все дома? Ну и ладно…»

Горин даже не отреагировал, погруженный в работу. Михалыч пожал плечами, ткнул клавишу кассетника. «Призрачно все в этом мире бушующем, есть только миг — за него и держись…»

А Валериан продолжал шептать истово, словно молитву: будущее — в прошедшем!


* * * | Банкир | Глава 35