на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Глава восьмая. Саддам Хусейн и Аятолла Хомейни

Еще с тех пор как в конце XVIII века война превратилась из состязания профессиональных армий в столкновение между народами, ведение ее стало во многом зависеть от состояния национального духа. Никакой режим не может выдержать длительной войны, если значительная часть народа ее не поддерживает и не готова на любые жертвы.

Саддам Хусейн это всегда понимал. Он рассчитывал, что иракский народ можно сплотить вокруг дела, чрезвычайно важного для нации. Но у него не было иллюзий относительно желания народа идти на любые жертвы ради сохранения его личной власти. Война с Ираном возникла прежде всего из-за враждебности между Хусейном и Хомейни, и уже поэтому не приходилось надеяться на поддержку иракского народа, тем более шиитского большинства. Экспорт иранской исламской революции не угрожал Ираку как национальному государству. Наоборот, престарелый аятолла объявил Хусейна и руководство Баас «врагами общества». У Хомейни не было территориальных претензий к Ираку. Он всего лишь хотел заменить «неверных» вожаков в Багдаде благочестивым ортодоксальным руководством.

И Хусейн не считал, что его репрессивный государственный механизм достаточен для мобилизации страны для изнурительной войны, которую он развязал впервые в современной истории Ирака. Он слишком хорошо знал, что террор может заставить людей выйти на улицы с фантастическими лозунгами в поддержку режима, но он не сможет заставить их доблестно сражаться на войне вдали от своей собственной территории. Когда разразилась война с Ираном, необходимо было убедить иракцев, что они воюют за правое дело.

Чтобы убедить своих подданных, что его решение воевать было принято ими самими, образ и голос Хусейна стали вездесущими на всей территории Ирака и при любых повседневных занятиях. У иракского народа не было никакой возможности избежать чрезмерного присутствия «президента-воина» с того момента, когда они заглядывали в утреннюю газету, затем по дороге на работу и до вечерней семейной встречи перед телевизором или у радиоприемника. Они видели его на передовой рядом с ракетными установками, видели его отечески обнимающим малышей, видели в ипостаси государственного деятеля, встречающегося с главами государств, в роли полководца, обсуждающего военные планы, в обличий трудолюбивого чиновника в сверхмодном костюме, в образе простого крестьянина, помогающего фермерам убирать урожай с серпом в руке. Его портреты до такой степени наводнили страну, что возник популярный анекдот о том, что население Ирака составляет на самом деле 28 миллионов: 14 миллионов иракцев и 14 миллионов портретов Саддама Хусейна. Школьники пели хвалебные гимны и декламировали оды, прославляющие жизнь под «благодатным солнцем Президента-Главнокомандующего». Статьи в газетах и научные труды начинались и заканчивались подобострастным прославлением «великого героя, бесстрашного командира, мудрого политика», «чье имя будет вписано золотыми буквами в анналы истории». Члены Национального собрания, раболепного иракского парламента, собственной кровью подписывали клятву верности Саддаму Хусейну.

Культ личности не был уникальным явлением на Ближнем Востоке. В этом регионе, где лидеры часто имеют большее значение, чем государственные институты, феномен очередного «Государство — это я» — отнюдь не чужеродное вкрапление. И все же Хусейн довел эту традицию до невиданных высот пропаганды и подневольного подхалимажа. Он был одновременно и отцом нации, и ее славным сыном, яростным воином и мудрым философом, радикальным революционером и образцом правоверного мусульманина.

В этом последнем качестве Хусейн проявил себя как человек на все времена. Напялив на себя одежды религиозного благочестия, этот абсолютно светский и современный лидер, дотоле один из самых стойких поборников мирской идеологии, стал изображать из себя образцового магометанина. Иранские обличительные инвективы, направленные против Баас, говорил он, совершенно необоснованны. Партия не только ничего не имеет против религии, но, напротив, «черпает свой дух на небесах». Ислам и арабский национализм неразделимы, утверждал Хусейн, и любая попытка их разделить равнозначна применению идей Шуубии к современным условиям (Шуубия — течение в исламской истории, возникшее в Иране и отрицающее культурное превосходство арабов). Кто, кроме арабов, страстно уверял он, «нес и защищал знамя ислама, пока он не распространился до самых отдаленных уголков земли, включая ту землю, по которой сейчас ходит Банисадр?» И кто мог лучше воплотить в своей личности эту бессмертную связь между исламом и арабским национализмом, чем он, Саддам, прямой потомок пророка Мухаммеда?

Следовательно, рассуждал Саддам, невероятно, чтобы истинное исламское движение было враждебно арабскому национализму и лично ему. То, что Иранская революция проявляла такую необузданную враждебность, заставляло серьезно сомневаться в его исламских притязаниях. На самом деле, полагал он, муллы были заинтересованы отнюдь не в распространении исламских идеалов. Скорее ими двигало желание повернуть ход исламской истории, зачеркнуть битву при Кадисии (635 год н. э.), где малочисленная арабская армия поставила на колени мощную Персидскую империю и заставила ее принять ислам. Чего не понимают современные «шуубисты» в Тегеране, предупреждал он, так это того, что «когда столкновение является патриотическим и национальным долгом, мы будем непоколебимы». Должна состояться вторая Кадисия, и потомок Пророка, Саддам Хусейн, заменит великого мусульманского военачальника прошлого, Саада ибн-Али-Ваккаса, чтобы преподать персам урок истории.

Пророк был не единственной исторической личностью, «завербованной» в попытке представить Хусейна как воплощение иракского и панарабского национализма. Великие доисламские месопотамские правители, такие как Хаммурапи, Саргон и Навуходоносор, использовались таким же образом. Навуходоносор, вавилонский царь, который в 587 г. до н. э. взял Иерусалим и разрушил еврейский храм, вызывал особенный восторг Хусейна. Преобразованный иракским президентом в «великого арабского вождя, который воевал с персами и евреями», Навуходоносор воплощал все, к чему стремился Хусейн — славу, завоевания, единовластное владычество «от Залива до Египта» — и, самое главное, был символом явного иракского патриотизма и всеарабского национализма. Говоря словами самого Хусейна: «Клянусь Аллахом, я действительно мечтаю об этом и желаю этого (выступить в роли Навуходоносора). Для любого человека это честь — мечтать о такой роли… Это напоминает мне, что любой человек с широкими взглядами, верой и такой чувствительностью может действовать мудро, но практично, и, осуществив свои цели, стать великой личностью, которая сделает свою страну великой державой. Вспоминая о Навуходоносоре, я прежде всего помышляю о великих возможностях арабов и о грядущем освобождении Палестины. Ведь и Навуходоносор был арабом из Ирака, пусть и древнего Ирака. Именно Навуходоносор привел плененных еврейских рабов из Палестины. Вот почему каждый раз, когда я думаю о Навуходоносоре, я хочу напомнить арабам, особенно иракцам, об их исторической миссии».

Характер Саддама Хусейна отличался некоторыми особенностями, но наивность не была присуща ему. Несмотря на его страстную риторику о второй Кадисии, он серьезно сомневался в том, что его кампания самовосхваления заставит соотечественников с готовностью последовать примеру их славных предков и «умереть на коне». Поэтому, как только между Ираком и Ираном развернулись военные действия, Хусейн сделал все от него зависящее, чтобы последствия войны не сказывались на населении в целом. Вместо того чтобы сконцентрировать большую часть ресурсов Ирака на военных усилиях и, подобно Ирану, подчеркивать доблесть жертвы, иракский президент пытался доказать своему народу, что он может одновременно и вести войну, и поддерживать в стране повседневную деловую атмосферу. Для того чтобы продолжать свои амбициозные планы развития, начатые до войны, он поднял расходы на социальные нужды с 21 миллиарда долларов в 1980 году до 29,5 миллиардов в 1982. Львиная доля этого расширенного бюджета (в 1980 он составлял всего 19,9 миллиардов долларов) тратилась на гражданский импорт, чтобы не допустить нехватки товаров.

В результате такой политики («и пушки, и масло») крупное военное наступление на поле брани почти не ощущалось в тылу. Напротив, в стране процветание, экономическая активность, к восторгу многочисленных иностранных подрядчиков, особенно западных, преспокойно откусывающих внушительные куски от все растущего пирога иракской экономики. Строительные проекты всех видов, начатые до войны, быстро осуществлялись, бешеными темпами превращая Багдад из средневекового города в современный. Повседневная жизнь в столице никак не менялась. Светомаскировка, введенная в начале войны, была вскоре отменена, так как серьезно поврежденная и порядком истощенная иранская авиация не могла расширять войну вглубь Ирака. Продукты, в основном, были в изобилии, и черный траурный цвет на улицах Багдада встречался редко. Самыми заметными признаками войны было все растущее число женщин в правительственных учреждениях и возросшее количество азиатских и арабских рабочих, устремившихся в Багдад, чтобы заменить иракцев, выполнявших свой долг на фронте.

Разумеется, попытка изолировать население Ирака от трудностей войны не могла быть вполне успешной. В конце концов, народ численностью всего в 14 миллионов вряд ли мог совершенно не замечать многотысячных потерь (даже власти вынуждены были признать, что урон составляет около 1200 человек в месяц). Однако меры, предусмотренные Хусейном, во многом смягчали для иракского общества тяготы войны, а те, кто непосредственно участвовал в боях или пострадал лично, щедро вознаграждались властями. И без того высокий жизненный уровень офицерского корпуса повысился в очередной раз, военные имели льготы при покупке машины или дома. А семьи погибших получали бесплатную машину, бесплатный участок земли и беспроцентную ссуду для постройки дома.

Устраняя возможное общественное недовольство войной при помощи такой внутренней политики, Хусейн уделял большое внимание единственному государственному органу, который мог бы принести серьезную опасность его режиму — армии. Заставив своих сотрудников последовать его примеру и носить всегда военную форму вместо щеголеватых костюмов, он преобразил Совет революционного командования в свой военный штаб, таким образом сохраняя жесткий контроль над ходом боевых действий. Видимо, этот контроль и страх, владеющий полевыми иракскими командирами и неизбежный в условиях тоталитарной системы, были главными причинами их несамостоятельности и безынициативности. В быстро меняющейся боевой ситуации командиры были не способны принимать самостоятельные решения и постоянно обращались в вышестоящие штабы за распоряжениями и консультациями.

Первоначально Саддам Хусейн рассчитывал на быстрый успех. Но уже через несколько недель после начала военных действий стало ясно, что план «блицкрига» провалился. 5 октября 1980 года Ирак заявил о своей готовности вернуться к исходным позициям, однако ответа на это предложение из Тегерана он не получил. Война продолжалась. При этом иракские вооруженные силы не проявляли способностей к ведению наступательных операций современного типа. По оценке западногерманского журнала «Шпигель», офицеры Саддама Хусейна показали себя дилетантами, не способными обращаться с современной военной техникой. Ирак не сумел использовать своего преимущества ни в танках, ни в авиации.

Уже в январе 1981 года Иран осуществил свое первое успешное контрнаступление. Иранская армия, хотя и ослабленная после революции, неожиданно для Саддама Хусейна обнаружила высокий боевой дух и стойкость. Результатом сочетания национализма персов, всегда пренебрежительно относящихся к арабам и ущемленных иракским вторжением на их землю, а также религиозного фанатизма, стало сплочение иранского общества вокруг аятоллы Хомейни.

В сентябре 1981 года Иран перешел к массированным контрнаступательным операциям. В ходе их иранское военное командование начинает применять тактику «людских волн». В авангарде наступающих двигались отряды басиджей (добровольцев-смертников), состоящие в основном из 14-17-летних мальчишек. После артиллерийской подготовки они шли в «психическую атаку» сплошной лавиной, не обращая внимания на яростный огонь иракцев, подрывались на минных полях, расчищая тем самым путь для прохождения дорогостоящей бронетанковой техники.

В середине 1982 года началась новая и более опасная стадия в борьбе Хусейна за свое политическое выживание. От «второй Кадисии» не осталось ничего, кроме догорающих остатков военных орудий, почти 100 000 иракских трупов, оставшихся на поле битвы, и толп военнопленных в иранских лагерях. И что было еще хуже для Хусейна, политику «пушек и масла», возможно, самую главную опору иракского национального духа, пришлось отменить из-за того, что военные расходы истощали финансовые резервы страны, из-за снижения нефтяных доходов как следствия войны с Ираном и всемирного переизбытка нефти; эту потерю увеличило то, что Сирия перекрыла иракский нефтепровод на Банияс в Средиземном море (Дамаск был тогда ближайшим арабским союзником Ирана), что снизило ожидаемые доходы Ирака от нефти на 5 миллиардов долларов. Притом, что экспортные доходы Ирака упали с 35 миллиардов долларов до войны до 3 миллиардов в конце 1983 года, правительству пришлось отказаться от большой доли не самых значительных трат и ввести режим строгой экономии. Поэтому импорт гражданских товаров упал с высшей точки в 21,5 миллиарда долларов в 1982 году до 12,2 — в 1983 и 10–11 миллиардов в год с 1984 по 1987 гг.

Как ни странно, но, с другой стороны, военные неудачи Ирака помогли Хусейну сплотить вокруг себя нацию. Как только Ирак перестал сражаться на чужой земле, но стал защищать свою, в войсках возродился боевой дух, и моральная стойкость народа необычайно укрепилась. Хусейну удалось избежать позора поражения, и он смог изобразить войну как героическую всенародную оборону, а тем самым и всего арабского мира, против фанатичного и агрессивного врага, который неуклонно отвергал все мирные инициативы. В этом ему помогало всевозрастающее высокомерие революционного режима в Тегеране. Муллы не только с ходу отвергали одну за другой миролюбивые потуги Ирака, но объявили основной задачей войны не только свержение Саддама Хусейна, но и 150 миллиардов долларов репараций и возвращения на родину 100 000 шиитов, высланных из Ирака перед началом войны.

Другим фактором, смягчившим пагубные последствия поражения, была способность режима обеспечить достаточный приток товаров широкого потребления и продолжать щедро обеспечивать родственников жертв войны, несмотря на введение режима строгой экономии. Однако этот успех был результатом не финансового искусства Саддама, а всевозрастающего регионального и международного страха перед исламской республикой, что дало Ираку доступ к международным рынкам и щедрые «займы» у государств Залива.

Задолго до войны Хусейн старательно добивался поддержки своей позиции со стороны арабских государств, особенно в Заливе. Он утверждал, что борьба против режима Хомейни не была ни персональной вендеттой, ни мероприятием одного Ирака. Скорее, это была защита восточного фланга арабского мира против злобного и агрессивного врага. Если Ираку не удастся удержать Иран у ворот арабского мира, он не будет единственной жертвой Иранской революции; персидские фундаменталисты поглотят весь Залив.

Заявления Хусейна о всеарабском деле были уже показаны и прокламированы в его Национальной Хартии от февраля 1980 года, которая пропагандировала, среди всего прочего, коллективный арабский отпор любой агрессии против арабского государства; эти претензии были еще откровенней подтверждены первоначальными требованиями Ирака об окончании войны. Когда 28 сентября 1980 года, менее чем через неделю после начала военных действий, Хусейн в первый раз заявил о готовности начать мирные переговоры с Ираном, его условия, сосредоточенные на невмешательстве Ирана во внутренние дела Ирака, включали передачу Объединенным Арабским Эмиратам трех арабских островов в устье Залива, оккупированных Ираном в 1971 году. Можно только догадываться, стал бы Хусейн настаивать на этом требовании, если бы Иран согласился прекратить боевые действия и свое давление на иракский режим. Ясно, однако, что даже на этой стадии своей карьеры Саддам понимал, как полезно связывать свои личные цели с более широкими арабскими вопросами: это уловка, которую он впоследствии довел до крайности во время кувейтского кризиса. К созданному им образу Ирака как бастиона арабизма государства в Заливе вынуждены были относиться серьезно.

С первых дней своего правления в Иране Хомейни не скрывал своего презрения к династиям в Заливе и своей решимости покончить с ними.

«Ислам провозглашает монархию и требует передачу власти неверными и неполноценными режимами столпам исламизма», — объявил он, возбудив громадную волну шиитских волнений по всему Заливу. В ноябре 1979 и феврале 1980 года в шиитских городах богатой нефтью саудовской провинции Хаса произошли массовые беспорядки, приведшие к десяткам жертв и закрытию шиитских районов. Подобные же беспорядки произошли в Бахрейне летом 1979 и весной 1980 года, а Кувейт стал ареной постоянной террористической и подрывной деятельности.

В этих печальных обстоятельствах монархам стран Залива было все труднее отвергать «защиту», предлагаемую сильным северным «братом» Ираком, который всего лишь лет пять назад открыто требовал их казни. Очевидно, они подумали, что краткое и решающее военное столкновение будет наименьшим из зол. Каким бы ни был риск, оно могло ослабить две самые мощные державы в Заливе и охладить мессианский пыл Ирана.

Поэтому летом 1980 года Кувейт открыто стал на сторону Багдада, а во время первого государственного визита Саддама Хусейна в Саудовскую Аравию в августе 1980 года, он, вероятно, получил благословение короля на предстоящую кампанию против Ирана. Когда война разразилась, эти два государства сразу же поддержали Ирак, и их солидарность с Ираком крепла по мере возрастания иранской угрозы. К концу 1981 года Саудовская Аравия уже потратила на Ирак приблизительно 10 миллиардов долларов, а Кувейт к этому добавил еще 5 миллиардов. В годы войны такая поддержка достигла примерно 50 миллиардов, и было очевидно, что эти займы давались с пониманием того, что, по крайней мере, часть из них так и не будет возвращена. К тому же Саудовская Аравия и Кувейт продали для Ирака какое-то количество нефти и позволили использовать свои порты для доставки товаров в Ирак и из Ирака, когда в начале войны для него был перекрыт доступ в Залив.

Саудовская Аравия даже позволила использовать свою территорию для строительства иракского нефтепровода к Красному морю, позволив Багдаду, таким образом, обойти гегемонию Ирана в Заливе и экспортировать значительное количество нефти. Хотя Хусейн никогда не был доволен размерами саудовской и кувейтской помощи и стремился обвинить эти страны (не говоря уже о прочих государствах Залива) в том, что они «паразитируют» на «героической борьбе Ирака ради арабского народа», тем не менее, он, безусловно, не мог бы обойтись без их вклада в его военные действия. Без финансовой и тыловой поддержки саудовцев и кувейтцев Хусейн вряд ли мог бы справиться со всевозрастающими экономическими трудностями Ирака.

Как военное мастерство может пойти во вред, так как кажется чересчур угрожающим, так же и явная уязвимость может в какой-то мере оказаться полезной и снискать поддержку. Эта «сила слабого», полученная Ираком после его унизительного изгнания из Ирана, была мастерски использована Хусейном для укрепления своего режима. Рисуя перед своими соседями и всем миром апокалиптическую картину охваченного войной фундаменталистского Ближнего Востока, ему удалось добиться от самых невероятных союзников, чтобы они сделали все от них зависящее, лишь бы Ирак не проиграл войну. Советский Союз, самый решительный возможный союзник Ирака, ответил на иракское вторжение в Иран объявлением своего нейтралитета и эмбарго на поставки оружия в Багдад, но возобновил отправку оружия в середине 1981 года, когда мятник качнулся в пользу Ирана. Через год после начала грозных набегов Ирана ручеек советских военных поставок превратился в бурный поток. Москва даже предложила экономическую помощь Багдаду. В ответ Хусейн объявил общую амнистию коммунистам и многих из них выпустил из тюрем.

Соединенные Штаты, прервавшие дипломатические отношения с Ираком после Шестидневной войны, тоже не уклонились от военной помощи Ираку. В феврале 1982 года Багдад был вычеркнут из американского списка государств, «поддерживающих международный терроризм», таким образом была проложена дорога для значительной активизации торговых отношений между Ираком и США. Через три месяца, когда муллы в Тегеране обдумывали вторжение в Ирак, государственный секретарь США Александр Хейг строго предупредил Иран насчет распространения войны. Французы пошли на шаг дальше в поддержке Ирака. Разговаривая с Ираном не слишком строго, они, безусловно, стали на сторону Ирака с начала войны, прилагая немалые усилия, чтобы обеспечить растущие потребности Ирака в коммерческих кредитах и военной технике: за первые два года войны Франция поставила в Ирак оружия на 5,6 миллиарда долларов. Эту щедрость понять нетрудно. Поскольку долг Ирака Франции увеличился с 15 миллиардов франков в 1981 году до 5 миллиардов долларов в 1986, сохранение Саддама Хусейна было не только вопросом сдерживания исламского фундаментализма, но и первейшей экономической необходимостью.

В своих отношениях с соседями и великими державами Хусейн продемонстрировал тот же самый гибкий прагматизм, который обильно вознаградил его в 1970-х годах. Например, удаление Западом Ирака из списка государств, поддерживающих терроризм, привело к высылке Саддамом из Багдада печально известного международного террориста Абу Нидаля. Со своей стороны, иракские средства массовой информации значительно сократили свои яростные атаки на Соединенные Штаты как ведущую державу «мирового империализма», облегчив, таким образом, восстановление дипломатических отношений между Ираком и США. Действительно, несмотря на свое давнее утверждение, что двусторонние отношения с Соединенными Штатами будут восстановлены только тогда, когда будут удовлетворены интересы «арабского народа», Хусейн шел на это, если ему это было выгодно. Ни одна страна не является островом, сказал он своим подданным, и технический, и экономический прогресс Ирака будет серьезно задержан без внешней поддержки. Кроме того, доказывал он, этот шаг был важным для установления мира. Но, так или иначе, никто не имеет права указывать Ираку, как себя надо вести; Ирак будет поддерживать дружеские отношения со всяким, кого он сочтет подходящим для своих национальных (скорее, чем панарабских) интересов. На карту было поставлено политическое будущее Саддама, и допускалось все, что было необходимо для его благополучия. Когда речь шла о выживании, никакой принцип и никакая политика не были препятствием.

Щедрый отклик Америки не заставил себя ждать. В декабре 1984 года, всего лишь через месяц после восстановления дипломатических отношений, вновь открывшееся посольство США в Багдаде начало снабжать иракские вооруженные силы очень нужными секретными сведениями. Одновременно Вашингтон почти удвоил свои кредиты на пищевые продукты и сельскохозяйственное оборудование — с 345 миллионов долларов в 1984 году до 675 миллионов в 1985; в конце 1987 года Ираку был обещан миллиардный кредит, самый большой заем такого рода для отдельной страны во всем мире.

Очень показательно то, как Хусейн использовал американскую поддержку, чтобы укрепить свое собственное положение. Всякий раз, когда американская разведка помогала иракским вооруженным силам предотвратить или отразить иранское наступление, успех тотчас же приписывался военному гению Хусейна. Если же Ираку не удавалось должным образом использовать бесценную информацию, вина сваливалась на Соединенные Штаты, которых обвиняли в том, что они умышленно вводили Багдад в заблуждение. Такие обвинения время от времени проскальзывали, даже когда Ирак добивался военного успеха, чтобы подчеркнуть военную проницательность Верховного командующего.

Эта тенденция доить корову и одновременно бить ее, ставшая отличительной особенностью политики Хусейна, была ярко проиллюстрирована его реакцией на захват Ираном полуострова Фао в феврале 1986 года, который следует считать одной из серьезнейших неудач Ирака в этой войне.

Когда некоторые из его армейских командующих начали резко критиковать его за излишний контроль над военными операциями, мешающий своевременным действиям при неожиданных переменах обстановки, Хусейн мгновенно направил гневный перст на Вашингтон. Соединенные Штаты, доказывал он при помощи своих ближайших сатрапов, специально дали Ираку ложную информацию об иранском наступлении, чтобы продлить войну на неопределенное время. Ловко вычислив американское раздражение по поведению упрямых иранских мулл, Саддам понял, что Соединенные Штаты стерпят его оскорбления, чтобы поддержать свои региональные интересы.

Эпизодические наскоки Хусейна на Соединенные Штаты вряд ли могли замаскировать то, что к середине 1982 года он из прагматических соображений во многом отказался от своей мнимой защиты всеарабского дела. Если в марте 1979 года Хусейн, тогда еще официально второй человек в государстве, с восторгом принимал встречу на высшем уровне в Багдаде, которая исключила Египет из Лиги арабских государств из-за его мирного договора с Израилем, то три года спустя он призвал своих арабских союзников снова принять отверженного в их ряды. Вряд ли следует удивляться этой полной смене настроения, учитывая тот факт, что за время войны Египет превратился в одну из самых прочных скал, к которой Хусейн мог привязать свои надежды на выживание.

Поставки оружия между двумя странами установились к концу 1980 года, когда Саддам Хусейн поступился своим самолюбием и обратился к отверженному египетскому президенту Анвару Садату с просьбой о военной поддержке. Садат, хотя и публично осудил вторжение Ирака в Иран, согласился удовлетворить просьбу Хусейна, оправдывая свое решение выражением благодарности за поддержку Египта Ираком в 1974 году, когда Египет был подвергнут советскому эмбарго на вооружения. Значительные количества египетского оружия и запчастей прибыли в Ирак в 1981 году, и не прошло и года, как Египет поставил в Ирак военного снаряжения и материалов на миллиард долларов. К 1983 года общая стоимость египетской военной помощи достигла 2,7 миллиардов долларов, и еще одна сделка на 2 миллиарда была документально оформлена в 1985 году. Говорили, что около 30 000 египетских «добровольцев» были направлены в иракские вооруженные силы, и больше миллиона египетских рабочих обслуживали перенапряженное иракское хозяйство. В марте 1984 года Египет обещал Ираку всю необходимую материальную помощь, а через год, когда Ирак столкнулся с одним из самых крупных иранских наступлений за всю войну, египетский президент Хосни Мубарак приехал в Багдад вместе с королем Иордании Хусейном, чтобы выразить свою глубокую солидарность.

Саддам не остался в долгу. В 1984 и затем в 1985 году он повторил свой призыв о восстановлении Египта в Лиге арабских стран.

— Арабская солидарность, — горячо доказывал он, — никогда не будет полноценной без Египта. Он слишком велик и важен для нас, чтобы не допускать его в арабский лагерь. Кроме того, Мубарак не Садат. Он достойный человек, и его вклад во всеобщее арабское дело гораздо значительнее, чем многих арабов, беспрерывно разглагольствующих об арабизме.

Старания Хусейна в защиту Египта закончились успехом, когда в ноябре 1987 года саммит Лиги арабских стран в Аммане позволил государствам Лиги восстановить дипломатические отношения с Египтом. Ирак быстро воспользовался этой возможностью, и за ним последовал остальной арабский мир, за исключением двух твердокаменных арабских государств, Сирии и Ливии, а также Ливана. Проложив дорогу к возвращению Египта в основной поток арабской политики, не поступаясь при этом договором с Израилем, Хусейн не только расплатился за щедрую помощь Египта и укрепил стратегический союз между двумя странами, но ему удалось также подвергнуть остракизму в арабском мире своего давнего врага — Хафеза Асада.

Если потепление в иракско-египетских отношениях включало примирение с дотоле кощунственной идеей о мире с Израилем, оказалось, что Хусейн согласен даже «отужинать с дьяволом» в бесконечных поисках способа, как выстоять. Разумеется, он использовал бы любую возможность, чтобы втянуть Израиль в конфликт. В связи с войной с Ираном он утверждал, что именно «сионистское образование» ее разожгло, с одной стороны, агитируя мулл напасть на Ирак, а с другой, сообщая Багдаду ложную информацию (через бывших генералов шаха, бежавших из Ирана после революции) о действительной мощи иранских вооруженных сил, что именно Израиль дал Ирану оружие, необходимое для ведения войны. Что могло бы служить лучшим доказательством «сионистско-персидского» тайного сговора, спрашивал он, чем разрушение Израилем иракского ядерного реактора в июне 1981 и разоблачения 1986 года относительно участия Израиля в поставках в Иран американского оружия (так называемое дело «Иран-Контрас»)? Связав Израиль с конфликтом в Заливе, Хусейн смог добиться двух важных пропагандистских целей: представить свою войну как панарабский крестовый поход во имя палестинского дела, несмотря на то, что иракские войска были направлены на Тегеран, а не на Иерусалим, и высмеять духовный авторитет Хомейни, представив его как «сионистскую марионетку». Способность порождать подобные выдумки и распространять их с глубокой убежденностью и сознанием собственной правоты была у Саддама поистине феноменальной.

И все же одновременно направляя свои стрелы на Израиль, Хусейн пытался умиротворить еврейское государство. В 1982 году он сбросил мантию отверженного и участвовал во встрече глав арабских государств в Фесе, которая молчаливо признала разрешение арабо-израильского конфликта при помощи двух стран — Израиля и Палестинского государства на Западном берегу и в секторе Газа. Он даже зашел так далеко, что высказался за общественное одобрение мирных переговоров между арабами и Израилем, подчеркивая, что «ни один арабский руководитель не стремится к уничтожению Израиля» и что любое решение конфликта потребует «существования надежного государства для израильтян». Будто бы для того, чтобы подчеркнуть законность заботы Израиля о своей национальной безопасности, тогдашний посол Ирака в Соединенных Штатах Низар Хамдун распространял иранскую карту предполагаемого Ближнего Востока, на которой прямо указывалось, что ирано-иракская война была первым шагом на длинной дороге, ведущей к «освобождению Иерусалима и окончательного уничтожения Израиля».

Случайно или нет, но распространение иранской карты совпало с тайными попытками Ирака добиться согласия Израиля на то, чтобы проложить нефтепровод по иорданской территории до порта Акаба. Так как Акаба расположена в Иордании, но прямо на израильской границе, Израиль легко мог бы помешать экспорту иракской нефти через этот порт, а заодно и воспрепятствовать притоку оружия в Ирак. Следовательно, согласие Израиля на этот проект стало важным условием его осуществления. В феврале 1985 года по инициативе американского инженерного концерна «Бехтел», который хотел получить контракт на строительство иракского нефтепровода, швейцарский бизнесмен израильского происхождения господин Раппопорт обратился к тогдашнему премьеру Израиля Шимону Пересу с просьбой, чтобы Израиль не мешал проекту. Что произошло в израильских коридорах власти, остается тайной. Официальное американское расследование этого дела через несколько лет предположило, что Израилю предложили 700 миллионов долларов в рассрочку на десять лет за его согласие на постройку иракского нефтепровода. Ходили даже слухи, что ту немалую сумму предлагали Партии Труда Переса, а не израильскому правительству. Перес, гневно отвергающий эти намеки, тем не менее, признал, что обсуждал этот вопрос с соответствующими членами кабинета, включая министра обороны Рабина и министра иностранных дел Шамира. Как бы там ни было, через две недели после встречи с Раппопортом Перес подписал письменное соглашение, что Израиль не будет мешать иракскому проекту. Это, однако, не устроило Хусейна, которому нужны были ни больше ни меньше как абсолютные гарантии полной финансовой компенсации в случае израильского нападения на нефтепровод. Поскольку американские дельцы не могли этого обещать, проект, в конце концов, осуществлен не был. Саддам рискнул бы поверить Израилю, только получив именно то, чего хотел. Если же нет, он просто попытался бы добиться цели иначе. Неудавшаяся попытка 1985 года не помешала Хусейну еще раз обратиться к Израилю по американским каналам. В марте 1986 года, через месяц после страшной катастрофической сдачи полуострова Фао, когда казалось, Иран вот-вот прорвет иракскую линию обороны, сообщали, что Саддам проявил живейший интерес к «Трутню», уникальному израильскому беспилотному разведывательному мини-самолету. Американские усилия убедить Израиль, что вооружение Ирака ему только на пользу, поскольку, по их представлению, Ирак был основным препятствием на пути исламского фундаментализма, а также злейшим врагом израильского недруга Сирии, потерпели полную неудачу. Убежденные в том, что Ирак — их непримиримый враг, считая, что Иран — все еще самая «крупная премия» в Заливе, те, кто принимал решения в Иерусалиме, не соглашались ни поставить Ираку разведывательный самолет, ни продать ему советское оружие, захваченное в предыдущих арабско-израильских войнах. Тем не менее, признаки иракской заинтересованности в связях с Израилем продолжались до самой осени 1987 года, но постепенно прекратились, встретив холодный прием в Израиле, а также благодаря существенному улучшению военных позиций Багдада из-за советской и западной помощи.

Могла бы более благосклонная позиция Израиля привести к прорыву в иракско-израильских отношениях или нет, сказать трудно. Арабы часто обвиняют западных обозревателей в том, что они недооценивают глубину арабского, а следовательно, и иракского, сочувствия Палестине. Но это сочувствие почти не просматривалось в поведении Хусейна во время ирано-иракской войны. Совсем наоборот. Гибкость Хусейна в отношении арабо-израильского конфликта, не говоря уже о его переговорах с Израилем в 1982 году, когда израильская армия громила опорные пункты палестинцев в Ливане, ясно отражает беспринципную готовность Саддама подчинить даже самые священные арабские запреты сиюминутным соображениям политической выгоды.

Более того, покушение на жизнь израильского посла в Лондоне Шломо Аргова, совершенное террористической группой Абу Нидаля, базирующейся в Багдаде, которое разожгло Ливанскую войну 1982 года, да и плачевное положение ООП после «Черного сентября», было задумано Саддамом Хусейном. Невероятно, чтобы Абу Нидаль (который позже был выслан из Багдада) провернул такую операцию без согласия своего хозяина. Кроме того, все тогда знали, что любое нападение палестинцев на объекты в Израиле неизбежно привело бы к всеобщему пожару. Израиль публично заявил о своей решимости ликвидировать палестинскую военную угрозу своим гражданским поселениям в Галилее и ждал только повода, чтобы выполнить свое обещание.

Что мог выиграть Хусейн, предоставив министру обороны Израиля Ариелю Шарону долгожданный предлог, чтобы обрушить израильские войска на палестинские и сирийские силы в Ливане? Внимание Ирака было отвлечено от войны на «предательское нападение сионизма и империализма» на братские мусульманские государства, которые одновременно оказались основными арабскими союзниками Тегерана. Но даже если бы Тегеран не оправдал его ожиданий, столкновение Израиля с Сирией и палестинцами все равно ослабило бы двух самых видных союзников Ирана, защитив, таким образом, западную границу Ирака от давнего соперника.

Прагматические маневры Саддама оказались достаточными, чтобы привлечь мировое сообщество на сторону военных действий Ирака. Однако Саддам чувствовал крайнюю личную уязвимость после «добровольного ухода» из Ирана в июне 1982 года, поэтому в борьбе за выживание он использовал в полной мере свою изобретательную жестокость. В попытке неразрывно связать иракское руководство со своей политикой он предпринял беспрецедентный шаг и созвал чрезвычайное совместное заседание СРК, Регионального и Национального управления Баас и военного командования в свое отсутствие, и собравшиеся обратились к Ирану с просьбой о прекращении огня. Предсказуемый отрицательный ответ Ирана явился новым напоминанием о судьбе, ожидающей все иракское руководство в случае победы Ирана. И все же Хусейн не доверял своим сообщникам даже в таких чрезвычайных обстоятельствах. На Девятом региональном съезде партии Баас, созванном в конце июня 1982 года после восьмилетнего промежутка, чтобы еще раз подтвердить свой абсолютный контроль над партией и государством, он перетряс основные центры власти в стране. Восемь из шестнадцати членов СРК были устранены, а семеро из них были также выведены из Регионального управления партии. Таким же образом был вычищен кабинет, восемь министров которого были заменены. Самой символической переменой было изгнание из СРК и из кабинета генерала Саадуна Шейдана, последнего из офицеров, приведших Баас к власти в 1968 году.

Любопытно, однако, что эти перемены не сопровождались обычными проявлениями насилия. Никого из пострадавших не посадили и не казнили, а многие получили компенсацию в виде выгодных не правительственных постов. Единственным исключением был министр здравоохранения, Рияд Ибрагим Хусейн, казненный летом 1982 года.

Правительство утверждало, что министр был казнен за извлечение прибыли от продажи негодных лекарств. Но все в Багдаде считали, что министр заплатил самую высокую цену за свои слова, которых никак нельзя было говорить. Сообщалось, что во время заседания кабинета он предложил, чтобы Саддам Хусейн временно уступил место Ахмеду Хасану аль-Бакру, чтобы проложить дорогу к переговорам о прекращении огня. Как говорили, иракский президент никак не выразил своего раздражения от такого еретического предложения.

— Давайте в соседней комнате обсудим это дело, — предложил он.

Министр согласился, и они вдвоем вышли. Через минуту послышался выстрел, и Хусейн один вернулся на заседание, как будто ничего не произошло. Вопрос о его отставке больше не поднимался.

Лично ли, или нет, Хусейн застрелил министра здравоохранения, но этот случай, несомненно, подтвердил один из главных компонентов культа его личности — обладание оружием. В иракском обществе, где ценятся мужские качества, отсутствие военного образования или опыта — это серьезный недостаток для будущего руководителя. Чтобы преодолеть эту зияющую брешь в своей биографии и восполнить свои мужские качества, Хусейн умело поддерживал народный миф о его виртуозном владении оружием и постоянной готовности его использовать. Саддамовская клика без конца рассказывала, как он получил свой первый пистолет в десятилетнем возрасте, когда решил уехать из деревни матери и вернуться в дом Хейраллаха, и как, будучи молодым революционером, он сумел в течение целого дня, пока у него не кончились патроны, противостоять десяткам агентов, охотившихся за ним. Бытовали и рассказы о том, как он собственноручно застрелил нескольких предателей, таких как министры-коммунисты и министр здравоохранения. Одна из самых выразительных легенд о том, как Хусейн владеет оружием, относится к заседанию Национального собрания богатым событиями летом 1982 года. Согласно легенде, когда Хусейн выступал на собрании, он заметил, как один человек из слушателей передал другому записку. Не раздумывая, президент выхватил пистолет и застрелил их обоих. Его догадка о том, что в записке шла речь о его убийстве, оказалась верной.

Для тех, кого не останавливала эта демонстрация президентской решимости, у Хусейна были припасены расстрельные спецкоманды. Летом 1982 года было казнено примерно 300 высокопоставленных офицеров, тогда как многие другие были изгнаны из армии. В интервью западногерманскому журналу «Штерн» Хусейн признал казнь двух командиров дивизий и одного командира бригады за то, что он назвал «пренебрежением своим долгом». Военные неудачи также были официальным объяснением репрессий против командующих всех четырех корпусов иракской армии год спустя. Кто-то же должен был заплатить за иракские военные поражения!

Хусейн также подавил последние остатки шиитской оппозиции. Летом 1983 года он арестовал приблизительно 90 членов известной семьи эль-Хаким, родственников Ходжата эль-Ислам Мухаммеда Бакра эль-Хакима, главы Верховного совета Исламской Революции Ирака (ВСИРИ), высланной военной группировки, обучаемой и руководимой Ираном. Шестеро из задержанных были казнены, а высланный руководитель получил личное сообщение от Саддама, грозящее ему дальнейшими казнями, если тот будет продолжать свою подрывную деятельность; угроза была выполнена через два года, когда были убиты еще десять человек из семьи Хакима.

Однако к этому времени шиитская опасность для режима фактически исчезла. На самом деле поведение шиитов во время войны показало, что подозрения Хусейна были сильно преувеличены. Шииты не только совсем не приветствовали своих самозванных освободителей, но сражались плечом к плечу со своими суннитскими соотечественниками, чтобы отразить персидскую угрозу. Поэтому, за исключением отдельных террористических актов дышащей на ладан «Давы» и организованного Ираном ВСИРИ, с которыми легко было справиться, шиитское сообщество скрепило свой общественный договор с иракским государством кровью своих сыновей. И речи не было о том, чтобы они сражались на стороне Ирана против своих арабских братьев. Пойми Хусейн этот настрой шиитов, войны вообще могло бы не быть. При том, как обстояли дела, он мог сопровождать отдельные репрессивные жесты против шиитов регулярными проявлениями великодушия. Важным символическим актом доброй воли была гарантия, что на выборах в Национальное собрание и в 1980, и в 1984 годах, приблизительно 40 процентов избранных будут шиитами и что спикером законодательного собрания из 250 членов тоже будет шиит. Что касается материальных благ, Хусейн прилагал большие усилия, чтобы повысить жизненный уровень шиитов и реставрировать их святые места. Особенное внимание было уделено гробнице Али Ибн-Аби-Талиба, святого имама шиитов, которая была обложена особым мрамором, привезенным из Италии.

Хусейн также обнаружил, что курдская угроза в первые годы войны оказалась менее грозной, чем он раньше думал. Племенная и языковая раздробленность курдов, равно как и давняя вражда между двумя основными группами сопротивления, КДП Масуда Барзани и ПСК Джалала Талабани, исключали совместную стратегию курдов и давали режиму возможность натравливать их друг на друга. И только после того как Иран предпринял свое первое крупное наступление на Курдистан летом 1983 года, курдская оппозиция стала настоящей головной болью для центрального правительства. И все же даже тогда Хусейну удавалось успешно разделять две курдские организации. В то время как на КДП обрушились зверские репрессии и приблизительно 8 000 из клана Барзани находились в заключении, ПСК всячески обхаживался с помощью немалых финансовых подачек и двусмысленных политических обещаний. В конце 1983 года переговоры между правительством и ПСК закончились мирным соглашением. В соглашении, содержание которого так и не было официально обнародовано, правительство якобы согласилось провести «свободные и демократические выборы» в законодательный и исполнительный советы автономного района Курдистан, а также выделить 30 процентов государственного бюджета на возмещение ущерба, причиненного войной. В ответ ПСК обязывался сформировать народную армию в 40000 человек «для защиты Курдистана от внешнего врага».

Однако очень скоро Талабани обнаружил, что Хусейн его обманул и не имеет ни малейшего желания ни восстанавливать Курдистан, ни предоставлять ему автономию. Разочарованный и злой, он прекратил переговоры с правительством, пренебрег своими разногласиями с Барзани и присоединился к КДП в борьбе против режима. Таким образом, к началу 1985 года Хусейн столкнулся с весьма серьезным мятежом в Курдистане. В последней отчаянной попытке отклонить курдское (и в меньшей степени шиитское) восстание, иракский президент провозгласил всеобщую амнистию «всем иракцам, вовлеченным в деятельность, враждебную своей стране». Когда лишившиеся иллюзий курды отнеслись с пренебрежением к этому заявлению, на них обрушились поистине кошмарные репрессии. Постоянно, по мере все больших военных неудач, кампания против курдов превратилась в настоящий геноцид. Были казнены не только 8 000 «пленных», захваченных в 1983 году вместе с сотнями других членов курдской оппозиции, но правительство снова начало систематически изгонять мятежное население с обжитых мест. К концу ирано-иракской войны летом 1988 года больше половины деревень и многочисленные города в Курдистане были снесены, а их население депортировано. Около полумиллиона курдов были помещены или в легко контролируемые поселения вблизи главных городов в Курдистане, или в концентрационные лагеря в пустыне на юго-западе Ирака.

Под руководством двоюродного брата Хусейна со стороны отца, Али Хасана эль-Маджида, в этой карательной кампании против беззащитного гражданского населения широко использовалось химическое оружие, включая горчичный газ, цианид и нервно-паралитический газ табун. О первых операциях такого рода сообщалось в мае 1987 года, когда приблизительно 20 курдских деревень были отравлены газами. Через месяц несколько курдских деревень на захваченной иранской территории получили то же самое «лекарство»; 100 человек были убиты и 2 000 пострадали. Самая ужасная атака произошла в марте 1988 года, когда угроза крупного иранского прорыва в Курдистане заставила Хусейна применить газ в беспрецедентном масштабе против курдского города Халабджи. Когда плотное облако газа, разбрызгиваемого иракскими самолетами, поднялось в небо, иранцы тотчас же отправили в город телевизионные бригады, и весь мир убедился в подлинных масштабах страшного уничтожения людей. В тот день было убито пять тысяч человек — мужчин, женщин, детей и младенцев. Пострадало около 10 000 человек.

Конечно, курды были не единственными жертвами химического арсенала Ирака. Иранские войска подвергались газовым атакам еще в 1982 году. Как ни странно, Хусейн проявлял гораздо большую осмотрительность при использовании химического оружия на поле брани, чем против своего собственного гражданского населения. Химическое оружие использовалось только в крайних случаях, когда не было другого способа сдержать иранское наступление.

Та же самая осмотрительность наблюдалась и в налетах на иранские населенные пункты. Они, были ограничены в масштабах, интенсивности и продолжительности, и им обычно предшествовала предупредительная кампания, чтобы дать возможность Ирану переменить планы или эвакуировать население. Когда казалось, что ситуация выходит из-под контроля, как во время жестоких ударов против иранских и иракских городов, так называемой Первой войны городов в феврале 1984 года, Хусейн быстро достиг соглашения с Ираном не бомбить без разбора гражданское население и сравнительно строго соблюдал это соглашение. Более того, он не доводил до логического конца превосходство иракских вооруженных сил и часто отводил войска как раз именно тогда, когда его стратегия начинала давать положительные результаты. Наиболее яркой иллюстрацией этого, казалось бы, нелогичного поведения является, наверное, Вторая война городов (март и апрель 1985), когда иракская кампания была внезапно приостановлена, хотя она принесла успех, вызвав широкие демонстрации в Тегеране против иранского правительства. Стратегия Саддама сбивала с толку наблюдателей, она, казалось, шла вразрез с логикой и практикой военных действий.

И все же причиной этой сдержанности были не соображения нормы или морали, но весьма прагматические мотивы. Хусейн охотно использовал химическое оружие всякий раз, когда считал это необходимым, и у него по этому поводу не было никаких нравственных угрызений. Как сказал об этом генерал Махер Абдель Рашид, один из самых выдающихся иракских командиров во время войны и впоследствии тесть Кусэя, младшего сына Саддама: «Если вы даете мне пестицид, чтобы тучи насекомых надышались им и были уничтожены, я его пускаю в ход». Саддам, однако, не хотел настраивать против себя своих арабских союзников (в особенности Саудовскую Аравию и Кувейт), опасавшихся, что Иран расширит зону конфликта из-за химических атак Ирака. Поговаривали, что и Советский Союз убеждал Ирак избегать рискованной эскалации войны. Сдержанность Хусейна показывала также, что он не хотел подвергать опасности свои воздушные силы, так как серьезные потери (особенно среди его пилотов) могли нанести ощутимый удар по самому эффективному резерву иракских вооруженных сил. Несомненно, на расчеты Хусейна влияла и острота реакции Ирана на бомбардировки его населенных пунктов. Хотя масштаб и интенсивность ответных ударов Ирана не могли сравниться с налетами Ирака (после 1982 года у Ирана оставалась только горсточка боевых самолетов), даже слабые ответные налеты Ирана выявляли неустойчивость морального духа иракского населения и мешали Хусейну изолировать тыл от фронта. В общем, осмотрительность Хусейна отражала его основное желание ограничить войну, чтобы сохранить свою власть и иностранные поставки и не нанести непоправимый вред будущим ирано-иракским отношениям.

Все эти соображения были отброшены в 1986 году. Столкнувшись с катастрофическими поражениями на фронте — падением Фао в феврале и города Мехрана на центральном фронте через четыре месяца — и понижением мировых цен на нефть, весьма ощутимым для ослабленной иракской экономики, Хусейн еще раз взмолился о мире. Он будто забыл о своих прежних притязаниях на лидерство в Заливе, не говоря уж о своих панарабистских идеях. Кроме туманных намеков на будущее ирано-иракское сотрудничество в Заливе (о его прежних требованиях вернуть Ираку остров в Заливе), условия Хусейна о заключении мира вращались вокруг безопасности для его режима, а именно — взаимных гарантий об уважении к избранной форме правления обеих стран. Когда Тегеран остался столь же непреклонным в своем решении его свергнуть, Хусейн, очевидно, решил, что необходимо сделать невыносимой жизнь иранского населения. В соответствии с этим он осуществил серию воздушных налетов на стратегические центры Ирана, главным образом — на его основной нефтяной экспортный терминал на острове Харк и крупные города — Тегеран, Исфахан и Керманшах. 12 августа 1986 года иракские воздушные силы провели первую успешную бомбардировку иранского нефтяного терминала на острове Срии (в 1(50 милях к северу от Ормузского пролива), показав таким образом Тегерану, что Ирак может добраться до любого стратегического объекта.

Ирак также преумножил нападения на гражданские пароходы и особенно танкеры, плывущие в Иран и из него. Хусейн начал в 1984 году так называемую танкерную войну с целью сместить войну с безуспешных наземных операций в новую и потенциально более перспективную область. Конечно, обе стороны нападали на торговые суда с самого начала войны: с сентября 1980 и до февраля 1984 было зарегистрировано 23 иракских и 5 иранских нападений. Однако только в 1984 году произошло 37 иракских и 7 иранских нападений.

Танкерная война отличалась от предыдущей кампании против судоходства не только по масштабу, но и по стратегической мотивировке. В отличие от предыдущих атак Ирака на невоенные суда, когда Саддам всего лишь пытался убедить Иран в бесполезности продолжения войны, новая танкерная война имела определенную задачу — вовлечь в войну действующих лиц извне, особенно западные державы, в надежде, что они поддержат Ирак или помогут в достижении мирного соглашения. Видимо, первоначальной идеей было при помощи интенсификации атак спровоцировать Иран на крайние действия, например, на попытки закрыть Ормузский пролив, что вынудило бы западных потребителей нефти непременно вмешаться.

Эти попытки Хусейна обострить конфликт не оправдались. Понимая цели новой иракской стратегии, Иран не только избегал всяческих попыток блокировать Ормузский пролив, но и старался реагировать сдержанно; он воздерживался от публичного признания нападений на гражданские суда и подчеркнул, что не заинтересован в закрытии пролива, так как: «Исламская республика Иран первая же пострадает от такого шага». Иранские морские атаки были ограничены в основном судами, торговавшими с Саудовской Аравией и Кувейтом, в надежде, что эти две страны, которые больше других экономически поддерживали Багдад, окажут на Ирак экономическое давление, чтобы он прекратил свои боевые действия в водах Залива.

К разочарованию Хусейна, осторожность Ирана привела к тому, что западные державы практически не вмешались. Хотя расширение танкерной войны усилило обеспокоенность США и, как сообщали, привело к пересмотру некоторых планов, конкретных действий не последовало. И только в конце 1986 года, после активизации иракской кампании против экономических объектов Ирана, иранская непримиримость дала трещину. Ответив на разбой Ирака в Заливе аналогичными действиями, Тегеран до того запугал Кувейт, что тот обратился к обеим супердержавам с просьбой защитить танкеры от морских нападений; в марте 1987 года Соединенные Штаты сообщили кувейтскому правительству, что согласны эскортировать через Залив 11 танкеров с условием, что они будут идти под американским флагом, а через месяц Кувейт зафрахтовал три танкера у СССР, и они плавали под флагом СССР. К концу 1987 года Ирану противостояла солидная многонациональная армада из почти 50 военных кораблей.

Защищенный Западом от мести Тегерана, Хусейн смог усилить свои атаки на суда, идущие в Иран, и на иранскую нефтяную инфраструктуру практически безнаказанно. Он делал это в надежде на то, что Иран рано или поздно даст Западу повод обрушить на него свою силу. Хотя это ожидание не оправдалось, так как Тегеран изо всех сил старался показать свой интерес в деэскалации (за исключением мелкого столкновения между американским и иранским судами, прямой конфронтации между США и Ираном удавалось избегать до апреля 1988 года, когда американский военный флот потопил несколько иранских военных судов), иракское давление все больше вредило иранской экономике, тогда как многонациональное присутствие в Заливе вызывало у иранского руководства ощущение изоляции и безнадежности.

К счастью для Хусейна, «мирный лагерь» внутри иранского руководства получал все более ощутимую поддержку у иранской общественности. Бесцельность войны была окончательно осознана иранцами примерно в середине 1982 года, когда они больше не защищали свою территорию, но вели боевые действия на земле Ирака. Экономические неурядицы, вызванные войной, пробудили глубокое раздражение по мере того, как основных товаров становилось все меньше, а черный рынок и коррупция процветали. Растущие потери усугубляли глубокую усталость от войны.

На упадок морального духа в Иране указывало всеобщее недовольство, в том числе резкое уменьшение количества добровольцев в самом конце 1984 и антивоенные и антиправительственные демонстрации, особенно в середине 1985 года. Особенно резко упал моральный дух в 1987 году, когда режим не сумел эффективно отразить ракетные атаки Ирака на населенные пункты. Сокращение числа добровольцев для фронта приняло угрожающие размеры после дорогостоящей, но неудачной попытки зимой 1987 года захватить Басру. Растущее недовольство среди бедняков, бывших основной поддержкой режима, особенно удручало религиозных иранских вожаков.

Народное недовольство отразилось в советах революционного режима Ирана уже в середине 1982 года, когда свободная коалиция военных и политических деятелей начала сомневаться в логичности перенесения войны в Ирак из-за человеческих, материальных и политических потерь. По мере того как падал национальный дух, скептические голоса звучали все явственней. Тем не менее, понадобилось почти пять лет растущего недовольства, прежде чем власти полностью признали бесполезность конфликта.

Однако признание неизбежности пришло после решающего удара из Багдада. Видя свет в конце туннеля впервые с начала войны, в феврале 1988 года Саддам отдал приказ о самой зверской из возможных кампаний. В течение следующих двух месяцев свыше 150 ракет и многочисленные авианалеты истерзали самые крупные иранские города. Ирак почти не рисковал, осуществляя такую эскалацию. Иран не был способен на наземное наступление из-за недостатка добровольцев, не мог он и распространить войну на внутренние районы Ирака, поскольку стратегически сильно ему уступал. Единственное, что мог сделать Тегеран — это умножить нападение на суда, идущие в Ирак; но это означало бы риск прямой конфронтации с Соединенными Штатами, а этого Иран не желал.

Действительно, бомбежки городов окончательно сломили упорство Ирана. К поголовному бегству жителей из столицы присоединились государственные служащие, правительство было парализовано, и национальный пыл окончательно иссяк. Вскоре это привело и к полному нежеланию армии воевать. В апреле 1988 года, после почти шести лет обороны в наземной войне, Ирак перешел в наступление и за 48 часов ожесточенных боев снова занял полуостров Фао, потеря которого в 1986 году была самой большой неудачей Багдада в войне. Эта крупная психологическая победа для Хусейна — отвоеванный Фао — ознаменовала окончательный поворот в ходе войны. Вскоре последовала новая серия военных успехов: в мае Ирак выбил иранцев из Саламанчеха (к востоку от Басры), а через месяц отвоевал у них острова Маджнун, удерживаемые Ираном с 1985 года. В начале июля Ирак выбил из Курдистана остатки иранских войск, а в конце того же месяца вернул себе маленькую полоску иранской территории в центральной части ирано-иракской границы.

После этих неудач муллы в Тегеране стали просить своего духовного вождя, чтобы он освятил прекращение военных действий. Ирак — не единственный враг Ирана, доказывали они, пытаясь убедить престарелого аятоллу примириться с немыслимым. Ведь всемирная коалиция империалистических сил, возглавляемая Великим Сатаной (Соединенными Штатами), жаждала иранской крови. А следовательно, учитывая социальное и экономическое положение Ирана, любое продолжение войны только играет на руку агрессорам и подвергает опасности великие завоевания Исламской революции. Что лучше доказывает жестокость империалистов, твердили они, чем тот факт, когда военный флот США сбил иранский гражданский самолет и при этом погибли 290 невинных пассажиров?

Казалось, эти аргументы убедили Хомейни, что свержение его смертельного врага не произойдет| при его жизни. 18 июля 1988 года, после года уверток и колебаний, Иран принял резолюцию Совета безопасности № 598 о прекращении огня в ирано-иракской войне. Через месяц замолчали орудия на общей границе. Самая смертельная к тому времени угроза для политического выживания Саддама Хусейна была на время устранена.

После восьми лет войны, которую он начал, Саддам мог заявить о решающем успехе. Несмотря на его часто непонятную, а иногда и пораженческую стратегию, Хусейну удалось достигнуть нескольких заметных политических успехов. Он показал себя трезвым и прогрессивным арабским лидером, противостоящим наплыву безрассудных и фанатичных орд из Ирана, чьей открыто провозглашаемой политикой был «экспорт» их Исламской революции. Это завоевало ему финансовую и военную поддержку консервативных соседей в Заливе и почти всего международного сообщества. Он оказался вероломным политическим игроком, чье неустанное радение о собственном благополучии позволило ему вести войну без правил, как он считал нужным, и одновременно проводить расправы внутри страны, как бы они ни грозили падением национальной устойчивости. Он был убежден, что ни одна жертва не чрезмерна, если укрепляет его власть — посему он не щадил ни военных, ни гражданских. Он покончил с конфликтом, только когда его политическое положение было гарантировано — по крайней мере, на ближайшее будущее.


Глава седьмая. Иран — беспокойный сосед | Саддам Хусейн | Глава девятая. Вождь и «ближний круг»