home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



IV

Тетушка, судя по всему, преследования не заметила, до такой степени пребывала она в нервическом перевозбуждении. С Сергиевской экипаж ее свернул на окраины города, и мой кучер последовал за ней почти что не отставая. Среди пешеходов все реже стали встречаться блестящие военные, изящно одетые барышни и модные господа, все больше стало попадаться простого народа да отставных солдат.

Мы долго попетляли по Петербургу и в итоге свернули в Щербаков переулок. Карета Пульхерии остановилась у небольшого двухэтажного домика, где, как я понял, сдавались в наем квартиры.

Извозчику я велел лошадку попридержать и остановиться напротив, будто бы у подъезда одного из мещанских особняков, выбрав для себя превосходный наблюдательный пункт.

Тетя Пульхерия с огромным трудом, но все-таки выбралась из коляски, изрядно попутавшись в своих темно-малиновых юбках, маячивших ярким пятном на фоне пасмурного пейзажа. Наконец, она позвонила в дверь, и ее пропустил сомнительного вида привратник в чуйке.

Я же остался ждать, что будет дальше, внимательнейшим образом следя за дверями. Не прошло и пятнадцати минут, как из дома выбежала тетушка, вся в слезах, и опрометью нырнула в ожидающий ее экипаж.

– Ну, пошли! – крикнул кучер, и карета покатила прочь от этой халупы в сторону городского центра.

У меня было всего несколько секунд на раздумья: последовать за ней или оставаться на месте и разузнать, зачем сюда заезжала тетя Пульхерия.

Я выбрал второй вариант, приказав извозчику дожидаться на месте. Дверь мне открыл все тот же привратник, скосив на меня озабоченные глаза.

– Чего, барин, желаете? – осведомился он, осклабив губы в ухмылке. Я же чувствовал в нем потенциального каторжника. Как есть кандидат на Владимирскую дорогу! А сам и бровью не поведет, изображает из себя честного труженника. Впрочем, не моя это забота – выводить его на чистую воду! У меня-то дела поважнее будут!

Я огляделся по сторонам, на пару секунд оставив его вопрос без ответа.

У самой стены стоял длинный рундук, узкий ящик с подъемной крышкой для различной поклажи. Так и подмывало меня взглянуть, что же такое скрывает этот старинный облезлый ларь. Любопытен я от природы, ничего уж тут не поделаешь!

– А свеча-то как коптит! – произнес я, поморщившись.

– Барин, а надо-то чего? – снова спросил привратник.

– Хотел бы повидаться с хозяином этой квартиры, – наконец, выговорил я.

– Ну, я – хозяин! – гордо сказал мужик и уставился мне в глаза.

– Кто бы мог подумать? – произнес я вполголоса, так, что мой собеседник пожалуй что и не разобрал. – Кому вы сдаете эту комнату?

– А вы-то, барин, кем будете? – поинтересовался подозрительный тип.

– Прохожим, – ответил я, показав хозяину золотую монету. – Не подскажете ли, к кому только что приезжала немолодая госпожа в просторном салопе на беличьем меху?

Глазки хозяина вспыхнули алчным блеском.

– Давайте мы это дело за рюмочкой обсудим, – предложил мне мужик, которого я поначалу принял за привратника. – Чего-чего, а огуречный рассол и водка в моем доме найдутся!

Не было у меня особого желания трапезничать, а особенно водку пить в его доме, да пришлось. Дело, как я счел, того требовало!

– Меня Иваном зовут, – сообщил мне хозяин и проводил из прихожей в тесную комнату, в которой стояли два дубовых стола, застеленные цветными скатертями. Светили люстры в запыленных чехлах, поэтому комната не казалась такой уж темной. Что же позабыла здесь дивная тетя Пульхерия?

Иван показал мне на обшарпанный стул. Я стряхнул с него пыль и послушно присел.

– Итак? – повторил я свой недавний вопрос.

– Всему свое время, – резонно заметил хозяин. Извлек из буфета пару рюмок и косушку водки. Я спорить не стал, главное, чтобы мой подозрительный собеседник разговорился. Пить я, конечно, особо не стал, вид только сделал. А Иван знай пьет, ему приятно!

Я снова внимательнейшим образом осмотрелся по сторонам, заметив, что постель-то застелена на скорую руку. Или постоялец торопился куда? То ли беден, чтобы на прислугу раскошеливаться, (но тогда какие дела у него с Пульхерией?), то ли опасается чего! Лишних глаз боится! А второе-то вернее!

Не зря у тетушки глаза на мокром месте, не застала возлюбленного! И с чего это я такое вообразил? Верю досужим сплетникам! И в кого это я сам превратился?

У меня даже невольный вздох вырвался, вот ведь взгрустнулось не ко времени!

– Чего, барин, печалитесь? – поинтересовался Иван, отхлебывая приличную порцию рассола.

– Да разговор что-то у нас с тобою не клеится.

– Дама эта из общества, – заверил меня хозяин многоз – начительно.

– Это мне ведомо, – ответил я. – А как по имени? Приезжала к кому? И часто ли сюда наведывается?

– Ой! – отмахнулся Ваня. – Уж вы меня вопросами ну засыпали прямо! Да ладно! – хозяин махнул рукой с косого плеча. Кривоват малость был. Обидела матушка-природа! Или Господь Бог недоглядел! – На П как-то, Пульхерия, что ли? – ответил он. Приезжала не часто, да видно по амурным делам, – Иван слащаво заулыбался, да так, что меня едва не стошнило. – К моему постояльцу, Данилке Рыжову.

– И молод Данилка?

– Да нет, я бы не сказал, – замялся хозяин.

– Какого твой постоялец чина-звания? – поинтересовался я. – Неужто он из простых?

– Не знаю, – смутился Ваня, опорожнив еще одну рюмку. – Не кажется мне так, хотя он и вид делал. Не изъясняются так простые, да с барынями романы не крутят!

– Каков твой Данила из себя?

Хозяин задумался, зачесал в затылке, заерзал на ветхом стуле и, наконец, выговорил, все еще сомневаясь:

– Да никакой, – он пожал плечами. – Словно мышь серая, – и вдруг спохватился. – Глаза у него черные, маленькие такие, все время бегают. И одевается он сроду в черное, как сам сатана, – хозяин перекрестился.

«Ну и ну»? – изумился я. – Ничего себе мышь! В этот момент взгляд мой упал на маленький деревянный столик, примостившийся у окошка. На нем я заметил табакерку.

– Покажи-ка! – приказал я Ивану. – Тоже твоего постояльца?

– Ага, – согласился он и покорно принес мне занимательную вещицу. И невооруженным взглядом было видно, что принадлежит она человеку состоятельному. Я вспомнил, что Пульхерия любила табак, однако этот был совсем другой марки. Продавался такой на Фонтанке в магазине у Жукова. Сей факт я решил приметить. Мало ли? А портретец-то уже складывался! Хотя я еще и не знал, чей именно!

– А сейчас где Данила твой находится?

– В Москву подался, – ответил Иван.

– Это он тебе рассказал?

– Не-а, – замотал головой хозяин. – Я из разговора подслушал, в прошлый визит Пульхерии.

– Ушлый ты малый! – сказал я с невольным восхищением.

– На том и стоим, – гордо ответил Ваня, доканчивая бутылку.

Итак, все дороги ведут нас в Рим, то есть… в Москву. Там и будем разыскивать Гастролера вместе с таинственным незнакомцем.

– Я вам еще кое-что показать могу, – вдруг воодушевился Ванюша. – Конечно, за дополнительную плату!

– Что именно? – заинтересовался я.

– Письмецо, – Ваня достал из-за пазухи конверт и за – махал им у меня перед носом.

– Чье? – у меня сердце так и заколотилось в предвкушении. Неужели тетя Пульхерия столь легкомысленна?

– А вы как думаете? – хозяин снова заулыбался, убрал со стола пустую бутылку и лукаво подмигнул мне хитрющим глазом.

За окнами рассеялась мгла, и луч света упал сквозь кретоновые занавески.

– Неужели недавней гостьи? – полюбопытствовал я, так и не сумев скрыть восторга.

– Умный вы барин, страсть какой умный! – присвистнул захмелевший Ванюша. – Ну все наперед знаете, – продолжал распинаться он.

– Твоими бы устами да мед пить! – усмехнулся я. Лесть на меня обычно не действовала. – Чего хочешь за письмецо-то?

– Ну, – замялся Иван. – Не знаю…

– Да, не тяни ты, выкладывай! – вновь усмехнулся я, предвкушая баснословную цену, что заломит стервец за бумагу.

– На десяти рублях золотом, думаю, сойдемся, – наконец, выдавил из себя Иван.

– Нет, дорого, – решился я поиграть у него на нервах.

Ванюша заволновался, напрягся весь. Надо же, какой куш уплывает, да прямо из-под носа!

– Ну…

– Да ладно! – сжалился я. – Даю тебе два империала, один – за письмо, второй – за возможность обшарить рундук Данилы.

– О чем разговор! – просиял Ванюша, прослезился даже. – Мой дом – ваш дом! Ищите, чего вашей душеньке угодно!

– Письмо!

Хозяин стремглав поднялся, даже не пошатнулся, несмотря на изрядное подпитие, и прямиком к секретеру.

– Из рук в руки просили! – приговаривал он, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Я, словно загипнотизированный, наблюдал за его усилиями. Наконец, замочек поддался, и Ваня выдвинул на свет Божий огромный ящик, заваленный всякими бумагами. Я, разумеется, поспешил к нему, чтобы произвести самую что ни на есть тщательнейшую ревизию. К моему полнейшему разочарованию я не обнаружил в нем ничего, кроме помятых счетов и векселей. Из чего я опять же заключил, что поклонник тети Пульхерии – человек весьма состоятельный.

Иван дрожащими руками передал мне письмо.

– А от других ящиков у тебя, любезнейший, тоже ключик имеется? – спросил я с волнением.

– Имеется, – кивнул Ванюша. Он понял намек и открыл мне еще два ящика, однако они, к моему огорчению, оказались совершенно пустыми.

Я распечатал конверт. Письмо было написано изящным каллиграфическим почерком на бристольской бумаге, которая обычно употреблялась для акварелей. Я развернул приятный на ощупь глянцевый лист.

«Дорогой друг! – Осторожная тетушка и в личном послании не называла по имени своего обожателя, что только подтвердило мою догадку, что Данила был вовсе и не Данила, а какая-то тайно законспирированная личность, вознамерившаяся через доверчивую Пульхерию польститься на письмо прозелита, погибшего странной смертью, наводящей на размышления членов той тайной организации, к которой он изволил принадлежать. – Я в точности выполнила то, о чем Вы так трогательно изволили меня просить в час нашего последнего и такого короткого свидания, уповая на нашу новую встречу, – продолжала она свои романтические излияния. Я справедливо рассудил, что бумага все стерпит. Однако далее стал читать с все более нарастающим интересом, подробности пошли, скажем прямо, прелюбопытнейшие. – Я вскрыла шкатулку племянницы и выкрала письмо ее бывшего жениха, о котором Вы, mon cher, сообщили мне столько скабрезностей. Я сделала все что могла, чтобы помешать этому недостойному человеку соединиться с нашей Аней. Надеюсь, вы уничтожили это послание, и оно не смутит ее нежную душу. Я чиста перед Богом, потому как стою на страже своей бесценной семьи. Вопреки тому обстоятельству, что никто из домочадцев меня не ценит, – я подозревал, что речь в данном случае в большей степени идет о ее кузине Авроре. – Но сегодня произошло самое страшное. Что бы Вы думали? Нет, Строганов, да простит его Господь, не воскрес из мертвых! Нет! Появился тот самый человек, о котором Вы, милейший, меня так дальновидно предупреждали, господин Кольцов. Он, я полагаю, тоже принадлежит к числу погибших. И этот приспешник дьявола, – на этом месте я едва удержался от того, чтобы не присвистнуть, эко наплел про меня „милейший друг“, – занимался как раз тем, что выспрашивал у Ани про это письмо! – В этом месте послание было смочено слезой обеспокоенной тетушки, так как чернила расплылись. – Мало того, Аня обнаружила его пропажу, и все это происходило в присутствии того страшного господина, – ужасалась она. – Я знаю, Вы будете корить меня за мой необдуманный шаг, Вы предупреждали меня, но я не удержалась… Я не смогла не рассказать Вам об этом. Я должна была с Вами свидеться, иначе бы умерла от страха. Не ругайте меня! – просила Пульхерия. – Я уверена, что за мной не следили. Я, – заявляла она с гордостью, – не настолько глупа!» – заключила наивная тетушка и самым нежным образом распрощалась со своим милым другом.

Что-то подсказывало мне, что Данила Рыжов, или как бишь его, любезный друг, навряд ли простил бы Пульхерии ее невинный поступок. Но, к счастью для тетушки, он находился на приличном от нее расстоянии.

– Довольны? – осведомился успевший малость протрезветь к тому времени Иван.

– Еще бы, – я порылся в своем бумажнике и протянул ему два империала. Глазки хозяина заблестели ярче монет.

– А ларь? – спросил я об еще одной части нашего договора.

– Пожалуйста, – кособокий Иван пожал плечами. – Только ключ от него Данила всегда при себе держит.

– Так что же делать? – заволновался я.

– А фомка зачем? – искренне удивился кандидат на Владимирку. Я не стал уточнять, почему он держит в своем хозяйстве такие инструменты.

Иван проводил меня в прихожую и без труда взломал крышку длинного облезлого ларя.

– Ну вот, – сказал он. – И готово!

Я откинул крышку рундука и стал рыться в старом рваном тряпье, наличие которого ни в коем случае не уличало его владельца в преступном умысле. Если не считать некоторых вещей, которые скорее говорили в пользу актерских пристрастий Рыжова, таких, как накладные бороды, парики и тюбики с краской.

И все-таки что-то подстегивало меня в моем стремлении раскопать в этом ящике какой-либо необычный предмет, доказывающий причастность квартиросъемщика к убийству Виталия. И чутье, разумеется, меня не обмануло. Я обнаружил у рундука двойное дно! Что-то в этом роде я и предполагал увидеть.

Мне с трудом удалось приподнять деревянную крышку, и я постарался закрыть собой то, что лежало в ящике от глаз любопытного Ивана.

– Что там? – поинтересовался он, стараясь заглянуть мне через плечо.

– Не твое дело! – довольно грубо ответил я.

Иван почувствовал что здесь что-то не так, и инстинкт самосохранения подсказал ему, что лучше не ввязываться в эту историю.

– Да ладно, – махнул он рукой в мою сторону и вышел из коридора, оставив меня с моей страшной находкой наедине, которая и обрадовала, и испугала меня одновременно. Она только подтверждала самые мои худшие опасения.

На дне рундука был спрятан масонский фартук. Я потрогал его руками и почувствовал легкую дрожь, пробежавшую у меня по телу. Масон – убийца! Предатель! – вопил мой внутренний голос. Человек, которому не будет прощения.

Красная подкладка у фартука говорила о том, что владелец его был по меньшей мере мастером в сложной иерархии Ордена. Здесь же я обнаружил еще несколько ритуальных предметов, один из которых представлял из себя кубический камень – масонскую святую святых! Это был гексаэдр – символ совершенства, к которому стремился каждый масон.

Насколько мне было известно, культовые предметы обычно хранились под замком, и их строго-настрого запрещалось выносить из ложи. Видимо, этот человек должен был в спешке и тайным образом покинуть орденское собрание, поэтому он и не сдал хранителю церемониальные вещи. Иного объяснения случившемуся я просто не находил.

Теперь мне предстояло решить, что же делать с обнаруженными предметами. Если мои рассуждения верны, то не оставалось ничего иного, как передать находку Кутузову. А если я пошел по ложному следу?

Об этом было даже страшно подумать! Вдруг этот мнимый Данила выполняет какое-то очень важное масонское поручение! Но тогда зачем он выкрал через тетю Пульхерию письмо Виталия, в которым покойный предупреждал о нависшей над ним опасности? Если тайное поручение касалось и Строганова, то Кутузов обязательно должен был меня об этом предупредить! Итак, выходило, что я все-таки шел по верному следу.

– Иван! – позвал я хозяина.

– Барин? – живо откликнулся он.

– У тебя не найдется какого-нибудь мешка?

– А как же? Знамо дело, найдется! – Ему было в радость мне услужить, вероятно надеялся еще как-нибудь поживиться!

Он хлопнул дверью и скрылся в какой-то комнате, о существовании которой я до сего момента и не подозревал. Мне же удалось сложить фартук подкладкой вниз, так, что непосвященному было бы сложно догадаться, что это за предмет скрывается у меня под мышкой. Внутрь его я завернул кубический камень и сунул фартук в холщовый мешок, который принес мне окончательно протрезвевший хозяин.

Да, Иоанну Масону в своем труде «О познании самого себя» не приходилось описывать подобные вещи. Он и представить себе не мог, чем иной раз приходилось заниматься его верному и преданному последователю.

Когда я вышел из дома, над Санкт-Петербургом сгустились сумерки. Они были белыми и прозрачными, словно хрусталь, зыбкими, будто облако, и туманными. Любимое время воров и всякого рода проходимцев, излюбленное время масона Кольцова Якова, сына Андреева.

Я вернулся домой вне себя от переполнявшей меня тревоги. Моя ноша тяготила меня, я не знал, что делать с холщовым мешком, обжигающим руки.

Меня встретила Мира, обрадованная уже и тем, что я жив и здоров.

– Яков Андреевич, вы заставили нас поволноваться! – восклицала она. – Горничная Аксаковой прибегала, спрашивала, как вы доехали, и велела передать на словах от Анюты, чтобы вы особо об этом деле не беспокоились. На досуге подумав, она решила, что не стоит вам этим докучать! Дело-то прошлое! Не хочет Анюта тревожить тетю Пульхерию, очень ей эта история не нравится! Вот мы и забеспокоились, вы-то уже который час неизвестно где пропадаете!

В Мириных глазах светилась искренняя тревога. Я испытывал к ней в некотором роде чувства отеческие и считал себя ответственным за ее судьбу. Потому ее участие меня несказанно растрогало.

– Ничего же не случилось, – я потрепал индианку по прекрасному смуглому плечу. – Если бы грозила опасность, ты бы почувствовала…

– Но она грозит! – воскликнула Мира, и щеки ее стали пунцовыми, как тонкое шелковое платье. – Я же говорила про меч!

– Про что? – поначалу я и не сообразил, что речь идет о дамокловом мече, увиденном индианкой во время ее незабываемого сеанса гадания. А что, если надо мной и впрямь нависла ужасная, все время грозящая опасность?! Но я был не в силах что-либо изменить, не в силах потягаться с Судьбой! Да и хотел ли я этого? По всей видимости, нет.

Но я так и видел Дамокла на сиракузском пиру, восседаю – щего на месте тирана, и острый, заточенный меч, повиснувший над его головой на конском волосе.

Не о том ли мече Кинрю слагал свое хокку?

Только кто был тем Дионисием, на чье царское место я имел неосторожность позариться? Кому перешел дорогу Виталий Строганов? Кому в настоящий момент досаждаю я?

Его имя мне предстояло выяснить в самом ближайшем будущем!

– Человек приходил от …Кутузова, – его имя Мира всегда произносила с трудом, словно выдавливала из себя, как выплавлял из свинца амулеты ее древний слуга Сваруп. Ни один пантакль не давался индианке с таким трудом, ни одно заклинание!

– И что он велел мне передать? – спросил я серьезно.

– Что Иван Сергеевич изволит навестить вас сегодня вечером, – процедила Мира сквозь зубы, – и что разговор пойдет о важных вещах.

В том, что разговор предстоит серьезный, я и не сомневался. Не в привычках Ивана Сергеевича наведываться ко мне по пустякам, да и ход моего расследования подтверждал справедливость этого утверждения.

– Яков Андреевич, – обратилась Мира ко мне. – Хотите, я заварю ваш любимый чай? – она умела делать напитки, придающие силы. Мира называла свои варева чаем, но я-то знал, что заваривала она совсем другие травы!

– Нет, – отказался я, потому что желал, чтобы голова моя оставалась ясной. Ей предстояло решить еще не одну загадку, и мне хотелось встретить Кутузова во всеоружии своего блестящего интеллекта!

Четверть часа спустя в гостиную спустился Кинрю.

– Ты можешь мне скоро понадобиться, – сообщил я ему.

– Очередная поездка? – обрадовался японец.

Я кивнул.

– Если не произойдет ничего непредвиденного, то завтра же мы отправимся в Москву!

Мира охнула:

– Неужели так скоро?!

– Мира, милая, мне уже не верится, что я привез тебя из Калькутты. Ты рассуждаешь, словно кисейная провинциальная барышня из Саратовской губернии, – начинал я потихоньку выходить из себя.

– Успокойтесь, Яков Андреевич, – кратко сказала Мира, и меня словно обдало ледяной водой. От нее так и веяло холодом. Я даже оторопел от неожиданности. – Я ваши планы не нарушу, – она подняла свою шаль и, не попрощавшись, зашагала в сторону лестницы.

Японец расхохотался, я же не знал, что и предпринять. С ней иногда случались такие вот приступы глубокой обиды. Обычно они проходили сами собой, потому как в такие минуты Мира к себе никого не подпускала, кроме Сварупа. А верный седой старик меня недолюбливал и в каждый удобный момент давал мне это понять. Я же, как полный идиот, чувствовал себя виноватым.

Привратник доложил мне, что явился долгожданный Иван Сергеевич. Я спешно проводил его к себе в кабинет и запер за собой дверь.

– Вам есть что мне рассказать? – осведомился Кутузов, рассматривая фонарик под потолком.

Я молча подошел к противоположной стене, отодвинул картину, открыл встроенный на этом месте тайник и извлек из него холщевый мешок, подаренный мне кособоким Иваном. Находку я перепрятал сразу, как только появился в особняке, еще до того, как Мира успела обрушить на меня лавину упреков.

Иван Сергеевич внимательными глазами умного человека, затаив дыхание, наблюдал за моими манипуляциями.

Я высыпал содержание мешка на стол, и Кутузов охнул:

– Откуда это у вас? – шея моего мастера напряглась, побагровела и стала прямо под цвет подкладки. Невольно Иван Сергеевич присел на диван. И мне показалось даже, что у него подогнулись колени. Ни разу еще мне не доводилось видеть наставника в таком состоянии.

– Вам принести воды? – встревожился я. Не хватало еще, чтобы Кутузов скончался в моем кабинете от сердечного приступа. – Я кликну горничную…

– Нет-нет! – запротестовал Кутузов. – Сейчас пройдет, – он расстегнул накрахмаленный воротник. – Значит, все это правда, – прошептал он со вздохом и устало откинулся на спинку.

В комнате воцарилась тишина, и я выжидал, когда Иван Сергеевич первым ее нарушит.

– Где вы обнаружили эти вещи? – наконец, произнес Кутузов, понемногу приходивший в себя. Краска схлынула у него с лица, и кожа казалась теперь неестественно бледной. Он походил на средневекового монаха, забравшегося в чужую келью и от того не знающего, что предпринять.

– В одном неказистом домике на съемной квартире, – откровенно ответил я.

– И кто же ее снимает? – шея Кутузова снова побагровела.

– Некто Рыжов Данила, – сказал я в ответ, – но я полагаю, что данное имя вымышленное.

– Вам удалось с ним встретиться? – поинтересовался Иван Сергеевич, успокоившись.

– Нет, – сказал я. – По моим сведениям, человек, скрывающийся под этим именем, в настоящее время находится в Москве.

– К каким выводам вы пришли? – осведомился Кутузов, удобнее устроившись на диване и положив одну ногу себе на колено.

– Я полагаю, – ответил я, – что Виталию Строганову стало известно о каком-то неблаговидном поступке одного из членов Ордена. Вполне вероятно, – я задумался, осторожно подбирая слова, – что речь в этом случае может идти о предательстве. Несчастный Строганов, судя по всему, сам собирался обратиться к кому-то из офицеров. Возможно, что злоумышленник об этом узнал и поспешил позаботиться о собственной безопасности. Конечно, события могли развиваться иначе, – продолжил я. – К примеру, Виталий решил разобраться с отступником самостоятельно, чем он и подписал себе смертный приговор, – я тяжело вздохнул. Строганова мне по-прежнему было безумно жаль. – Но убийца, для того чтобы замести следы, инсценировал несчастный случай. Вернее, – я поправился, – самоубийство. Однако дело оказалось шито белыми нитками, каким-то образом предатель узнал, что Строганов оставил письмо для меня, (вероятно, ему было известно о роде моих занятий) в котором он делился своими подозрениями. Но убийца не знал, где оно находится, поэтому он и обыскал строгановский кабинет, что и сорвало его план с инсценировкой. В этом случае у каждого нормального человека возникли бы некоторые сомнения, относительно самоубийства, – я перевел дух и снова продолжил свой рассказ. – Но преступнику и в этот раз повезло, кто-то сообщил ему, что свое послание Строганов оставил у своей бывшей невесты, и ему с виртуозной легкостью удалось извлечь его из аксаковской шкатулки посредством не в меру доверчивой тетушки.

Кутузов слушал меня очень внимательно, почти не меняя позы.

– Очень интересная версия, – похвалил он меня.

– Спасибо, – поблагодарил я наставника. – Только в этом случае мне до конца не ясна роль некоего Гастролера, карточного шулера. Судя по всему, именно он и помог убийце обставить дело таким образом, что все подумали о самоубийстве.

– Что вы имеете в виду? – осведомился Кутузов.

– Огромный карточный долг, – невозмутимо ответил я и показал ему записи Виталия.

– Вы неплохо поработали, – задумчиво произнес Иван Сергеевич. Но мастер не менял выражения своего лица, седые брови его по-прежнему оставались нахмуренными. – Вы не назвали имя преступника!

– У меня было мало времени, – оправдывался я. – И к сожалению, мне даже поименно не известны все члены нашего Ордена, я уж не говорю о том, чтобы знать их всех в лицо.

– Понимаю, – неожиданно согласился Кутузов. – Я должен сообщить вам одну ужасную новость, – продолжил он. Я затаил дыхание, внутренне подготовившись практически ко всему.

Мастер заговорил:

– Увы, но в деле появились новые обстоятельства. Я, дорогой мой Яков Андреевич, все-таки решился последовать вашему совету и проверить бумаги Ордена, а потому обратился с этой просьбой к одному из офицеров ложи, к секретарю, господину Ветлицкому. Он обнаружил исчезновение из нашего архива тайной переписки одного из руководителей Ордена.

Я ждал, что Иван Сергеевич назовет мне имя человека, чьему перу конкретно могла эта компрометирующая переписка принадлежать. А в том, что она была компрометирующая, я, можно сказать, и не сомневался. Но, как оказалось, я снова Кутузова недооценил и потому был вынужден с грустью констатировать, что он так до сих пор и не доверяет мне полностью.

Мастер не уточнил, кто написал эти злосчастные письма: сам Венерабль или один из орденских Смотрителей.

Тогда я поинтересовался у Ивана Сергеевича:

– К чему же может привести исчезновение этой переписки?

– К катастрофе, – коротко ответил Кутузов.

– В чем ее суть? – настроение Ивана Сергеевича стало передаваться и мне, поэтому я тоже заволновался.

– Я думаю вам, Яков Андреевич, известно об ордене ил – люминатов в Баварии? – предположил Кутузов.

Я этого и не отрицал. Орден иллюминатов сложился в Баварии где-то в конце восемнадцатого века. Структурой своей и тайными идеями иллюминаты были сродни масонам, но, в отличие от нас, в целом проповедующих покорность властям, они стремились к свержению тогда еще священной для нас монархии и замене ее республикой. Но в 1785 году баварское правительство положило конец подобным чаяниям, и общество иллюминатов было разгромлено.

– Конечно, – ответил я, не понимая еще в чем дело.

– У этого ордена в Баварии остались последователи… – промолвил Кутузов многозначительно. Теперь мне все стало ясно. Он намекал на то, что в руки предателя попала почти что революционная переписка!

– Теперь понятно, – ответил я.

– Не трудно догадаться, что если эти письма с, прямо заметим, неосторожными высказываниями попадутся каким-то образом на глаза Его Императорского Величества, Орден «Золотого скипетра», скорее всего, будет запрещен официально, – с пафосом констатировал Иван Сергеевич.

– Но кому это выгодно?! – воскликнул я.

– Вот вы, Яков Андреевич, и обязаны это выяснить, – ядовито выдавил из себя Кутузов. Внутреннее чутье мне подсказывало, что я впадаю в немилость. Мой наставник почему-то срывал свою досаду на мне.

Я пообещал, что сделаю все, что только будет возможно.

– Вот-вот, вы уж постарайтесь, Яков Андреевич! – улыбнулся Кутузов, и улыбка его под стрельчатыми сводами моего кабинета показалась мне зловещей. – Кстати, – добавил он, – вы и впрямь полагаете, что предатель – не Строганов? Все то, что вы мне тут рассказали, не стоит и ломаного гроша. Все эти доказательства… – он кивнул на мешок с церемониальными вещами. – Ведь этим самым Данилой мог быть и Строганов, и не уехал он ни в какую Москву, а кинулся в реку, опасаясь ужасной кары, вполне им заслуженной. Запутался он в долгах, вот и перепродал какому-то заинтересованному лицу нашу тайную переписку!

– А обыск у него дома? А похищенное послание?

– Да, что-то тут не вяжется, – согласился Кутузов. – Пожалуй, как это ни прискорбно, вы и правы. Задействовано здесь третье лицо! Так что, Кольцов, дерзайте! Письма вы должны мне лично в руки отдать!

– Сколько их? – поинтересовался я, потому как собирался выполнить это поручение, самым что ни на есть должным образом.

– Три, – коротко ответил Иван Сергеевич. – Два письма в Баварию и одно в Россию, – уточнил наставник.

Мне невольно подумалось о том, как символично это число. Три степени посвящения мне были известны: Ученик, Подмастерье и Мастер.

Это задание показалось мне роковым, потому как от меня зависела судьба всего нашего Ордена, а может быть, и всего российского розенкрейцерства.

– Так мы можем на вас надеяться? – снова поинтересо – вался Кутузов.

Я заверил его, что сделаю все, что только смогу.

– А кто выступал поручителем Строганова? – осведомился я. – Неужели он мог не знать о долгах этого легкомысленного мальчишки?!

– Мне бы не хотелось открывать его имени, – ответил Кутузов. – Но он уверял меня, что не ведал ни сном, ни духом о проблемах этого юноши. За это, будьте спокойны, с него взыщется должным образом! – последняя фраза в устах наставника прозвучала угрожающе.

– Я должен с ним встретиться, – настаивал я.

– Это не в интересах нашего Ордена, – твердо ответил Кутузов. – Он в любом случае не сможет сказать вам ничего нового!

– Но…

– Это не обсуждается! – оборвал меня Кутузов. Я мог только гадать, что скрывается за его настойчивым нежеланием знакомить меня с поручителем Строганова.

– Я хотел выяснить…

Иван Сергеевич вновь перебил меня:

– Яков Андреевич, вы меня утомили. Господин, которым вы так настойчиво интересуетесь, находится с секретным заданием в европейском круизе. Потому его встречу с вами устроить просто-напросто невозможно! Я могу вам только открыть, что, согласно его словам, Виталий перед своей смертью собирался сказать ему о чем-то важном. Возможно, это было раскаяние, и он хотел сознаться в содеянном. Возможно, – Кутузов пожал плечами, – его слова подтверждают именно вашу версию, и он не успел о чем-то сказать… Впрочем, дело за вами!

Кутузов покинул меня через тайную дверь за коричневым гобеленом, прихватив с собой мой холщовый мешок, чтобы снова положить под замок его содержимое, и я погрузился в нелегкие размышления.

Конечно, события могли развиваться немного иначе, чем я полагал в начале. Кто-то, заинтересованный в том, чтобы ложа была закрыта, мог потребовать тайную переписку в счет карточного долга Виталия, заранее этим кем-то и подстроенного. Кстати, имя этого человека, согласно моим рассуждениям, так или иначе, должно было быть известно заике-щеголю Гастролеру, которого я и собирался в самом ближайшем будущем отыскать в родимой Москве. Устрашившись содеянного, Строганов с собой и покончил. Хотя, раскаявшись, он и оставил письмо, уличающее того, кто польстился на переписку. Этот человек, не имеющий никакого отношения к масонам, об этом проведал и выкрал послание. Это в некотором роде меняло дело, но не облегчало расследования, так как из цепи выпадало еще одно связующее звено. К тому же, оставалось необъяснимым, откуда в его рундуке взялась масонская атрибутика! Если только от самого Строганова, который, в спешке покидая собрание, прихватил ее с собой вместе с письмами и передал своему заимодавцу. Но Строганов не был Мастером. Зачем ему мог понадобится во время ритуала чужой, не принадлежащий ему фартук? Если только для отвода глаз?

В тот факт, что заимодавцем являлся сам Гастролер, я не верил. Ну не укладывалось в моей голове, что шулер мог интересоваться политикой!

Имела право на жизнь и немного иная версия, которая в целом почти совпадала с первой. В ней было только одно отличие – неофита убрали, чтобы он ничего не смог рассказать после того, как передал переписку.

И тем не менее, я настаивал на своей самой первой вер – сии, изложенной мною Кутузову в самом начале нашего разгово – ра. Только тогда я понятия не имел о похищенной переписке, в которой и заключался смысл всего происходящего. Был некто третий, кого Строганов знал в лицо. И этот третий поспешил от опасного свидетеля избавиться, подстроив самоубийство!

Оставалось лишь выяснить, кому выгодно, чтобы наша ложа закрылась? Однако этот вопрос представлялся мне чрезмерно трудным. Я и не надеялся докопаться до истины, пока не найдется таинственный Гастролер. Хотя кое-какие предположения имелись и у меня. Но носили они крамольный характер. Я даже сомневался, записывать ли мне эти мысли в своем дневнике, который манил меня с палисандрового столика. Мне страстно хотелось взяться за остро заточенное перо.

Речь шла о соперничестве, которое назрело в глуби самого масонства, которое склонен я был назвать скорее нравственным разложением, нежели поиском высшей истины. Эти слова дались мне с трудом, потому как в разгадке тайн мироздания видел я предназначение, мне предначертанное свыше.

К примеру, я знал, что «Астрея», одна из известнейших петербургских масонских лож, строила козни ложе «Ищущих манны», лишь бы выбить противника из седла и заполучить в свое безраздельное владение древнейший шотландский ковер с символическими изображениями и акт той же самой шотландской ложи, которая по праву звалась одною из первых масонских организаций.

Злые языки даже утверждали, что лично сам генерал Кушелев, возглавлявший «Астрею», доносил Александру Благословенному об орденской деятельности.

Не сложно было предположить, что кто-то захотел проделать нечто подобное и с орденом «Золотого скипетра». Возможно, – вдруг догадался я, – мы тоже готовились получить во владение какой-то особо ценный предмет, древнейшее сокровище или священную реликвию. Но неужели кто-то из братьев?! От этой мысли мне едва ли не делалось дурно! Как может против «Золотого скипетра» интриговать другая масонская ложа?! Ведь мы же единое целое, все вместе мы строим на бренной земле храм братской любви и взаимопомощи!

Но я решил особенно в эту тему не углубляться, не было у меня совершенно никаких доказательств, одни только домыслы!

И все же я решился набросать Кутузову записку с вопросом, от ответа на который зависела судьба моей завтрашней поездки в Москву.

После этого я провалился в глубокий сон, который и промучил меня почти что до самого утра. Объятия Морфея оказались неласковыми, своею волей он погружал меня в самые темные и непроглядные глубины Аида.

Во сне тихой поступью подкрадывался ко мне коварный убийца в белом фартуке на красной подкладке. В руке он сжимал огромный молот в форме тетраэдра.

– Остановись! – крикнул я. Но убийца захохотал. Во сне я не увидел его лица, скрываемого за капюшоном монаха. Только во тьме фосфорическим светом горели его глаза.

– Au secours! – воскликнул я и проснулся, обливаясь холодным потом.

И помощь мне подоспела, как всегда, в лице моей милосердной Миры. Стучали в дверь.

– Войдите! – воскликнул я, обрадованный тем, что кто-то, наконец, осмелился нарушить мой сон.

– Вы кричали, – встревоженная индианка переступила через порог моей обители, сжимая хрупкими ладонями бокал с моим излюбленным пуншем. В другой руке она держала наливное спелое яблочко с румяным бочком.

– Спасительница моя! Mon ange! – обрадовался я ее внезапному появлению.

– Да что же здесь происходит? – воскликнула Мира, вконец разволновавшись.

– Да ничего особенного, – попытался я ее успокоить и улыбнулся как можно мягче.

– Яков Андреевич, – насторожилась она. – Уж вы-то меня не проведете!

Тут ее взгляд скользнул по слегка покосившемуся гобелену.

– Ах, вот оно в чем дело! Тогда все ясно, – печально вздохнула она. – Опять этот Кутузов испортил вам настроение, и вам снились кошмары.

– Мира, ты необыкновенно проницательна, – вновь улыб – нулся я.

– Вы у меня дождетесь, Яков Андреевич, – она погрозила пальчиком. – Я Лунева позову, пусть он вами занимается!

– Алешку? – деланно ужаснулся я. – Да он же насмерть меня залечит!

С Луневым мы служили в одном полку, и однажды под Лейпцигом ему посчастливилось вытащить меня из беды. И, говоря откровенно, ему я был обязан своею жизнью. Увы, но с ним мы встречались довольно редко и чаще всего по случаю последствий моего ранения или болезни. Поэтому мне не понравилось, что Мира завела разговор о Луневе именно сейчас, это показалось мне дурным предзнаменованием!

Я ухватил индианку за талию и усадил ее рядом с собой на диване. Она подняла на меня огромные удивленные глаза. Честно скажу, я не часто позволял себе с ней такие вольности.

– Я безмерно благодарен тебе за твою неустанную заботу, – сказал я ей. Индианка поняла, что слова эти сказаны всерьез, и испугалась еще сильнее.

– Берегите себя, – промолвила она и нащупала на моей груди изготовленный ею собственноручно пантакль.

– Хорошо, – согласился я.

– Обещаете?

– Буду беречь! – заверил я Миру и вгрызся зубами в яблоко. Пунш этим утром мне показался на диво освежающим и бодрящим!

Переодевшись, я спустился в столовую, где меня поджидал Кинрю.

– Так мы едем в Москву? – осведомился он, отправляя в рот внушительный кусок осетрины. – Я всю свою жизнь мечтал побывать в этом оплоте древней Руси!

– И не только древней, – заметил я, усаживаясь за стол.

Утро снова выдалось пасмурным, в связи с чем в столовой было темно, несмотря на то, что огромные окна были не занавешены.

– Яков Андреевич, вы не ответили на мой вопрос, – напомнил японец, уминая за обе щеки красную рыбу.

– Это будет зависеть от одного незначительного обстоя – тельства, – ответил я, имея в виду свою записку к Кутузову, на которую я дожидался ответа. Сразу, как только Мира поки – нула мой кабинет, я отправил с ней к мастеру человека.

Семка возвратился как раз под конец нашей трапезы и сообщил мне, что Ивана Сергеевича не оказалось дома.

«Что ж, не судьба!» – подумал я про себя и велел Кинрю собирать чемоданы.

– Ну, наконец-то! – обрадовался японец, все еще не веря своему счастью. Он все еще не оправился от любовной раны, которую, сама того не желая, нанесла ему Варенька Кострова, которую нам однажды удалось выручить из беды. С тех пор Кинрю ходил сам не свой, как в воду опущенный, страдал от безответного чувства. И кто бы мог подумать, что самураи такие сентиментальные! Я надеялся, что увлекательная поездка во вторую столицу немного отвлечет моего золотого дракона от грустных мыслей. И моим чаяниям суждено было осуществиться, но в то время я еще об этом не знал.

– Погодите собираться, – вдруг вспомнила Мира. – Я вам еще не успела рассказать одну очень занимательную историю!

– Какую еще историю? – проворчал нахмурившийся Кинрю, недовольный тем, что его отрывают от приготовлений к долгожданной поездке.

– Я вам про свою горничную не рассказала. Она такая забавная, – разговорилась Мира. – Я ей на рождение подарила свою бархотку. Так вот она…

– Это которая? – перебил я индианку. – Саша или Катюша?

– Катюша, – по-детски обрадовалась Мира тому, что я знаю по именам ее многочисленных горничных. Моя волевая и сильная предсказательница была совершенно беспомощна и наивна перед своей любовью ко мне.

– И что же горничная? – торопил ее нетерпеливый японец.

– У нее появился поклонник. Представительный такой! Вы можете такое вообразить?

– Что же в этом особенного? – полюбопытствовал я.

– Да странный он какой-то, – сказала Мира. – Вовсе он ей и не подходит. Не из простых!

– Что ж, в природе случаются и мезальянсы, – философски заметил я. – Да речь, кажется, о марьяже и не идет!

– Не знаю, – развела руками моя подруга. – Похоже на то, что намерения-то у него серьезные. Он ей конфеты возит каждый день из кондитерской, что на Невском. Она мне сама рассказывала. Кольцо ей подарил. Золотое даже, по-моему!

– Так порадуемся за них, – пожал я плечами.

– Не нравится мне он, – поморщилась Мира. – Глаза у него черные, колючие. Злые такие, – она задумалась, подбирая нужное слово. – Волчьи. Все время в черном ходит, табаком от него за версту несет, и бакенбарды у него такие противные, рыжие! Фу! – она скорчила гримасу и отвернулась. – Я гадала на него, – добавила Мира. – Плохое выходит. Не нравится мне это! К тому же, по-моему, девушка беременна. Ее то тошнит, то она в обмороки падает. Кошмар!

Тогда я к ее словам не прислушался, но позже мне приш – лось об этом пожалеть и довольно горько!

В Москву мы с Кинрю ехали на перекладных и даже развлекались вовсю. Я передавал ему всяческие светские сплетни и анекдоты, он рассказывал мне о своей самурайской жизни. К тому же я вдосталь наупражнялся в японском, который у меня немного хромал.

Кинрю всю дорогу пытался вовлечь меня в свою драгоценную вай ки, смысла которой я окончательно так и не понял. Зато от ее решетчатой доски у меня рябило в глазах. Эти квадратики мне уже снились во сне всю дорогу. К этому времени я уже сомневался, что лучше: видеть во сне масона-убийцу или расчерченную доску японца.

– Все дело в различии западной и восточной психологии, – заключил мой высокообразованный Кинрю, сложив, наконец, свою доску и убрав ее в саквояж. От чего я Господа Бога возблагодарил и перекрестился. Но спорить с самураем не стал, хотя и считал Россию державой скорее восточной, чем европейской.

– Как полагаешь, – спросил я японца, – найдем мы мошенника-заику?

– А куда он от вас, Яков Андреевич, денется? – потянулся Кинрю и, зевнув, сказал уверенно: – От нас-то еще никто не уходил.

Я задумался. Пожалуй, Юкио был в самом деле прав. Со всеми своими делами я обычно справлялся почти что без осложнений. Но это поручение казалось мне особенно ответственным, поскольку от него зависела судьба целой организации.

В Торжке на станции не было лошадей, отчего и вышла задержка.

– Черт знает что такое! – ругался я про себя, расположившись в кресле. – Время-то не ждет, – объяснил я Кинрю свое раздражение.

Он понимающие взглянул на меня своими проницательными глазами и ничего не сказал.

В комнату вошел камердинер:

– Желаете чего? – любезно осведомился он, покосившись на азиата с нескрываемым подозрением. Кинрю его взгляд проигнорировал, привык уже с тех пор, как со мною приехал в Россию.

– Смотрителя! – сказал я рассерженно. – И лошадей!

– Я передам, – смиренно ответил камердинер и вышел вон, плотно притворив за собою дверь.

Через несколько минут появилась смотрительша в коричневом платье из барежа, укутанная по пояс в пуховую шаль.

– Дмитрий Савельевич сейчас подойдет, – заверила она нас. – Может, пока чайку попьете? – залебезила она. – Сейчас и чемоданы принесут, – ее голубые глазки так и бегали. Очень мне это не понравилась, словно скрывала она что-то от нас, камень за пазухой прятала.

Я отказался:

– Не надо чая. Лучше передайте своему Дмитрию Савельевичу, чтобы поторопился!

– Как вашей душеньке угодно будет, – слащаво протянула она, попятилась к двери и выскользнула в коридор.

Чемоданы действительно вскорости принесли, но смотритель так и не появился. Я тысячу раз пожалел, что не отправился в путь в собственном экипаже.

– Что вы об этом думаете? – обратился ко мне Кинрю. – Это чисто русское дорожное приключение, ставшее притчей во языцах, или что-то еще? Неужели нам кто-то каверзу подстроил?

– Не знаю уж, что и думать, – пожал я плечами. Мне было ужасно душно в своем плотном шерстяном сюртуке, полы которого доходили мне до самых колен. – Скорее всего, Дмитрий Савельевич вымогает взятку. Шел бы уж поскорее, да и дело с концом! Я бы не пожадничал, лишь бы вырваться быстрее из проклятой этой дыры!

– Да уж, – согласился Кинрю, расположившись на обитом кожей диване. Он устроился поудобнее и запрокинул ноги на стол.

Дверь снова скрипнула, и Кинрю немедленно убрал ноги на место.

На пороге появился высокий розовощекий господин средних лет, приятной наружности в новеньком сюртуке, из под которо – го выглядывал красивый жилет. Круглое, лощеное лицо его расплылось в слащавой улыбке:

– Приносим свои глубочайшие извинения за вынужденную задержку!

«Так, значит, Дмитрий Савельевич все-таки изволили к нам пожаловать!» – удовлетворенно подумал я, встал со своего места и поспешил навстречу смотрителю.

– Какие возникли сложности? – спросил я его как можно спокойнее.

– Лошадей нет, – развел он руками. – Как только сдаточных приведут, я вас, господа, в первую очередь и отправлю, – пообещал Дмитрий Савельевич, не глядя в глаза.

Тогда я и понял, что дело плохо и взяткой здесь не откупишься. Пару минут спустя мы снова остались наедине с Кинрю.

– Что же вы ему денег не предложили? – обескураженно осведомился японец.

– Сдается мне, – сказал я задумчиво, – что дело здесь не в деньгах.

– А в чем же? – удивился японец.

Я помедлил, прежде чем ответить ему, взвешивая слова. От моих догадок у меня самого мороз по коже пробегал. Как же я это своему попутчику растолковать смогу?

Вспомнил я, что мне Иван про своего постояльца рассказывал, про глаза его черные, про черную одежду и жуковский табак. И недавний разговор с моей Мирой в памяти возник, про Катенькиного поклонника. Неужели-таки предатель меня и здесь настиг?! Недаром, оказывается, он к горничной-то ходить повадился. Теперь во мне окрепла уверенность, что я имею дело с человеком из своего же братства!

– По-моему, нам следует готовиться к обороне!

Раскосые глаза Кинрю округлились и превратились в две большущие плошки.

– Надвигается буря? – спросил он с интересом. Я заметил, как оживилось его лицо. Похоже, мой золотой дракон соскучился по хорошей драке!

Я кивнул головой в знак согласия.

– Только я что-то, Яков Андреевич, ход ваших мыслей не уловлю! – сказал японец.

– А это и не обязательно, – усмехнулся я. – Факт тот, что мы из охотников неожиданно превратились в дичь.

– Вы хотите сказать?..

– Вот именно!

В дверь постучали.

– Войдите, – позволил я.

В комнату вошел все тот же смотритель.

– Неужели лошади? – спросил я обрадованно.

– К сожалению, нет, – ответил Дмитрий Савельевич.

– Так в чем же дело? – осведомился я разочарованно.

– Господин Юкио Хацуми? – обратился он к остолбеневшему Кинрю.

– Да.

– Вам письмо передали с посыльным, – он протянул японцу конверт.

– Мне?!

– Совершенно верно, – сказал смотритель, и глазом не моргнув. – От госпожи Костровой, – добавил смотритель многозначительно.

– Как? Откуда? – Кинрю был вне себя, то ли от радости безмерной, то ли от удивления.

– Они здесь проездом, из Михайловского замка в Москву, по поручению баронессы Буксгевден, – объяснил Дмитрий Савельевич. – Это вам на словах велено передать.

Я упоминал уже о безответной любви Кинрю к той самой Вареньке, которую нам удалось спасти из рук ее мужа, грабителя и убийцы. Но она, увы, отдала предпочтение истинной вере, заточив себя на хлыстовский корабль. Потому реакция моего японца была мне вполне понятна.

– Да как же она узнала?! – воскликнул он.

– Так видела вас из окна кареты, вот и отважилась вам о себе напомнить, – улыбнулся Дмитрий Савельевич, раскланялся и вновь нас покинул.

Кинрю дрожащими руками распечатал письмо, его знаменитое самообладание ему все-таки изменило.

– Варенька, – прошептал он еле слышно.

– Что пишет? – заглянул я из-за плеча.

– Соскучилась, – улыбнулся Кинрю блаженно. – Увидеться хочет, – добавил японец, смутившись. – Пишет, что остановилась неподалеку, у какой-то сестры по вере.

– Можно, я ненадолго? – Мой золотой дракон взглянул мне в глаза.

Разве мог я ему в такой момент ответить отказом?!

Кинрю спрятал письмо в карман сюртука, надел свою шляпу и бросился вон из комнаты.

– Любовь, – развел я руками.

Все мои опасения ненадолго отступили на второй план, вспомнилась наша поездка в Оршу, поиски брошенных Наполеоном сокровищ. В общем, настроился я на романтический лад и вовсе забыл об осторожности.

Взяв со стола «Сенатские ведомости», я прилег на диван и погрузился в чтение.

– Можно вас потеснить немножечко? – оторвал меня от этого занимательного занятия голос смотрителя.

– В чем дело? – спросил я рассеянно.

– Еще один проезжающий, – сказал Дмитрий Савельевич. – И тоже лошадей ожидают, – В дверях, возле смотрителя, стоял невысокий человек в просторном бурнусе. Лицо его было скрыто за складками капюшона.

– Ну ладно, – ответил я. Да, впрочем, что еще бы я мог ответить?!

Дмитрий Савельевич улыбнулся своей привычной улыбочкой и оставил меня наедине с незнакомцем.

– Яков Андреевич? – обратился ко мне проезжий, кутаясь в плащ, будто в комнате было холодно.

Сердце мое сжалось в груди, словно предвидя скорые неприятности.

– С кем имею честь говорить? – осведомился я с присущим моему положению достоинством.

– Вам мое имя ни о чем не скажет, – приглушенным голосом ответил мне проезжающий.

В складках капюшона я разглядел рыжеватые бакенбарды и проникся уверенностью, что Варвара Николаевна Кострова не покидала пределов Михайловского замка, а письмо от нее было подложным. И в самом деле, я никогда не видел, как она пишет, и не мог знать ее почерка. То же самое относилось и к золотому дракону. К тому же, мне пришло в голову, что в ивановском рундуке я видел нечто похожее на накладные бакенбарды, причем волосы были всех мастей. А я-то еще подумал о театральном искусстве!

– И все же, – настаивал я. – Вы не хотели бы представиться? И избавиться от капюшона?

– Не вижу в этом особой необходимости, – ответил незваный гость.

– Вы, случаем, не Данилой ли Рыжовым прозываетесь?

Гость мой вздрогнул, но не ответил ни да, ни нет.

– Повторяю, что к делу это не имеет никакого прямого отношения, – сказал человек в плаще.

Я невольно подумал о ящичке с пистолетами, который спокойно лежал в шкафу. Но добраться до него у меня не было практически никакой возможности.

– Вспомните! – воззвал я к анонимному господину. – «И лишишься ты почтения и доверенности многочисленного общества, имеющего право объявить тебя вероломным и бесчестным!» – слова из древнейшего франкмасонского Устава весомо сходили по памяти с моих уст. Но падали они в пустоту. Ибо сказано в священной книге, что семя «упало в терние, и терние заглушило его».

Так соблазн в сердце клятвопреступника, проклятом и потерянном, заглушил великое слово истины.

Незнакомец поежился, и я в самом деле почувствовал, будто от гостя повеяло холодом.

– Вы на опасном пути, – сказал незнакомец. – Остерегитесь! – и в голосе его я явственно различил угрожающие, стальные ноты.

– Это вы выбрали дорогу скользкую и рискованную, – парировал я.

– Не вам судить, – ответствовал незнакомец. На такую роль я и не претендовал.

– Бог вам судья, – сказал я ему печально, ибо знал, что уготовил он себе участь плачевную и незавидную.

«Бойся наказаний, соединенных с клятвопреступством!» – эхом звучало в моем мозгу. Кому как ни мне было знать, на что могут быть способны гуманные и просвещенные человеколюбцы-масоны. И он, мой противник, знал об этом не меньше. Потому-то сошлись мы с ним не на жизнь, а на смерть!

– Довольно! – воскликнул он. – Не для того я устроил эту комедию, чтобы выслушивать ваши проповеди! Уйдите с дороги, пока не поздно!

Механически я отметил про себя, что от проезжавшего исходил знакомый мне по комнате кособокого Ивана запах крепкого табака из магазина на Фонтанке.

– Вы мне угрожаете? – спросил я спокойно. Выдержка у меня была отменная, военная.

– Вы напрасно ввязались в это дело. Речь идет о больших деньгах и престиже, – ответил незнакомец в бурнусе. – Орден вовсе не так могущественен, как это кажется вам, – взволнованно продолжал отступник. – В игру вступили влиятельные силы, настолько влиятельные, что вы попросту будете сметены, как щепка потоком вулканической лавы.

– Опомнитесь, брат, пока это еще возможно, – вновь тщетно взывал я к этому человеку. – Вернитесь в священное лоно братства, оно не отвергнет вас. Откройте мне, что движет этими силами!

– Нет, – предатель покачал головой. – Вы ошибаетесь, дело зашло уже слишком далеко. Мы все подвластны пустому и слепому тщеславию.

– Я помогу вам, – попробовал я его переубедить. – Раскайтесь!

– Кольцов, – усмехнулся гость. – Жаль, что на вас нет рясы, а то, вы легко сошли бы за кутейника! – Он подошел ко мне чуть ближе, на каких-то полшага. – Вы обречены, Кольцов, – добавил отступник. – Коль не хотите прислушаться к голосу разума!

Но я все равно был уверен, что вряд ли хоть что-то могло быть хуже предательства.

Убийца выхватил нож молниеносно, я даже не успел расспросить его о гибели Строганова. Единственное, что мне пришло в данный момент на ум, так это напоследок прочитать «Отче наш.» Но, впрочем, я никогда не забывал о последней масонской заповеди и потому был готов к смерти всегда.

Стальное лезвие слегка скользнуло мне по горлу и оцарапало его. Тогда я вблизи почувствовал ледяное дыхание барыни по имени Смерть.

«Так вот он, дамоклов меч, который мне предсказала Мира!» – вдруг понял я.

– Что же вы медлите? – спросил я своего незваного гостя.

– Хочу, чтобы вы, Яков Андреевич, успели насладиться седьмой добродетелью Соломона! – убийца надавил на лезвие, и в этот самый момент в комнату вихрем ворвался взъерошенный и взбешенный Кинрю, очевидно взломав замок, так как смотритель предупредительно позаботился о том, чтобы запереть нас на ключ.

Преступник и опомниться не успел, потому как не ожидал такого яростного и внезапного натиска. Ему на голову обрушилась доска от дальневосточной игры вай ки, означающей микрокосм, позабытая на круглом столе японцем. Вот уж, действительно, я думаю, пред его глазами предстала вселенная с мириадами пылающих звезд. Похлеще любого фейерверка!

Но, очевидно, удар оказался не так силен, как ожидал Кинрю. Предатель выронил нож, который со звоном ударился об пол, закачался, но удержался на ногах и сознания не потерял.

– Яков Андреевич, вы целы? – бросился ко мне мой ангел-хранитель. И в ту же секунду, улучив счастливый момент, коварный незнакомец, отбив старую задвижку на раме, выскочил в открытое им окно.

– Вот черт, – выругался Кинрю и опрометью кинулся за ним следом с прыткостью дикой кошки. Я тоже последовал за моим японцем, хотя и не верил в то, что мы сможем догнать моего незваного гостя.

Разумеется, незнакомец исчез бесследно, растворился, как летнее облако в голубых небесах.

– Никогда себе не прощу! – со злостью воскликнул Кинрю. – Ведь я же воин, – бил он себя в грудь сомкнутым кулаком.

– Лепя, лепя, да и облепишься, – ответил я ему слова – ми небезызвестного князя Долгорукова.

– И как же я мог так оплошать? – причитал самурай, перемежая русский язык с японским. – Как мог не разобраться вовремя?! – продолжал он себя корить. – Он же почти у нас в руках был, а теперь… Да что там говорить! – Кинрю с досады махнул рукой.

– Как там Варвара Николаевна? – поинтересовался я, наперед предугадывая ответ.

– Вероятно, что счастлива, – устало сказал японец. – Разве вы не догадались, что она никуда не уезжала из Петербурга?

– Догадался, – сознался я.

– Какая подлость, – презрительно скривился Кинрю. – Воспользоваться моими чувствами. Для этих людей, поистине, нет ничего святого! Но как они узнали подробности?! – Недоумевая, мой золотой дракон схватился за голову.

– Это же проще простого, – ответил я. – Через горничную Миры – Катюшу. Помните о ее заботливом ухажере?

– Не может быть! – изумился японец. – Я всегда говорил, что в нашем доме прислуге позволяется слишком много! Да и Мира стала слишком болтлива!

– Думаю, что ее не в чем винить. Она же все-таки женщина! – заступился я за нее. Кинрю промолчал, кто-кто, а мой золотой дракон знал, что я к ней испытываю!

– Вероятно, теперь нас ожидает новая череда покушений, – заметил он. – Пока вы живы, я считаю, этот мерзавец не успокоится.

– Думаю, что ты прав, – согласился я. – Только теперь я опасаюсь еще и за Катюшу. Да и Мире следовало бы в дальнейшем быть несколько осторожнее. Он может подобраться ко мне через нее, чтобы заставить отказаться от этого расследования.

Мы вернулись на станцию, и тут уж за все пришлось отдуваться несчастному Дмитрию Савельевичу, который, по словам безжалостного Кинрю, оказался «продажным канальей».

– Христом Богом прошу, – взмолилась смотрительша. – Помилуйте!

Дмитрий Савельевич потерял весь свой прежний лоск, ссутулился и как-то в момент состарился. Дряблые щеки его дрожали.

– Господа, – пугливо осведомился он. – Что вы со мной делать-то собираетесь?

С особым ужасом смотритель взирал на самурая.

– Пытать будем, – ответил японец, играя в руках подобранным им ножом.

Дмитрий Савельевич побледнел, задышал часто-часто и замолчал в ожидании неминуемой гибели.

– Ой, батюшки святы! – запричитала смотрительша.

– Под суд у меня пойдешь, на каторгу, всех прав состояния лишишься! – грозно пророчествовал я, нагнетая и без того, тяжелую обстановку. – За преступный сговор, имеющий своей целью убийство!

– Кого ты привел к Якову Андреевичу? – начал допрос Кинрю.

– Ей-богу, не знаю, – божился смотритель. – Не представился он. Ей-богу!

– Узнай, – велел я Кинрю, – не записан ли проезжавший в книге смотрителя?

Надежды на это, конечно, не было никакой, но я все-таки для проформы счел необходимым это проверить. Кинрю вышел из комнаты, а я продолжил расспрашивать несчастного Дмитрия Савельевича.

– Он ему ножом грозился, – заступалась смотрительша.

– И денег не предлагал, разумеется, – усмехнулся я.

– Предлагал, – ответил смотритель. – Но я отказался!

– Ну, Дмитрий Савельевич, в этом я и не сомневаюсь, – ответил я, закрыл окно на щеколду и поправил на нем тяжелую штофную гардину. – Лошадей-то он велел не давать?

– Он, мерзавец, он, – затряс головой Дмитрий Савельевич, на лбу его, широком с висков, выступила испарина. Я подал ему свой белый платок с именными вензелями.

Вернулся Кинрю, по его глазам я понял, что в станцион – ной книге и в самом деле ничего не записано. Тут он снова начал поигрывать ножом, от чего у несчастного смотрителя подкосились ноги.

– Оставь его, – приказал я. – Он и так до смерти напуган. Я думаю, что произошедшее послужит ему уроком, – сказал я нарочно громко, чтобы Дмитрий Савельевич меня расслышал.

Спустя полчаса привели сдаточных лошадей какого-то вольного ямщика, который должен был везти нас с Кинрю до следующей станции.

– Вели закладывать, – сказал я смотрителю. Так мы с ним и расстались, к неудовольствию золотого дракона, который считал, что Дмитрия Савельевича полезнее бы было сдать властям. Однако я был обязан хранить это дело в глубокой тайне.

В Москву мы прибыли на закате, когда она замерла под бледнеющими солнечными лучами, погружаясь в глубокий и продолжительный сон.

– Неужели приехали? – воскликнул Кинрю, обрадованно завертев во все стороны головою.

– Куда теперь-то? – спросил ямщик.

– К Пречистенскому бульвару, – ответил я, собираясь остановиться у одного своего старого друга, гусарского поручика Виктора Заречного. Я возлагал на него в своем деле огромнейшие надежды, так как он слыл в древней столице бретером и заядлым картежником. Через него мечтал я встретиться с мошенником Матвеем Воротниковым.

Мы выехали на бульвар, проехали мимо бакалейной лавки.

– К какому дому подъезжать-то? – осведомился возница.

– А к вон тому, крайнему, – указал я пальцем на известный мне особняк. – Сверни сначала за угол, потом возьми чуть влево, к подъезду!

На крыльцо по покосившимся немного ступеням сначала поднялся я, следом за мной Кинрю.

Я постучал в знакомую дверь. Сначала было довольно тихо, и никаких шагов изнутри дома не было слышно. Но через некоторое время я узнал знакомую походку денщика Василия, с которым был знаком едва ли не с малолетства.

– Яков Андреевич! – обрадованно воскликнул он, мутные бледно-голубые глаза его весело заблестели. – Барин, – крикнул он так, что его должно было быть слышно и на другом конце огромного дома.

– Здорово, дружище! – ответил я, потрепав его по плечу.

– Барин! – снова крикнул денщик и поковылял через сени.

Кинрю топтался на месте, не смея войти.

– Смелее, мой друг, смелее, – сказал я ему, и сам устремился за денщиком через пустые сени в прихожую, а затем и вверх по лестнице. За мною бесшумной походкой последовал японец.

И тут из боковой двери в просторную залу, обставленную египетской мебелью, ворвался Заречный, весь при параде, в своей новой венгерке, гусарской куртке, разукрашенной поперечными шнурами, начищенных сапогах, весь надушенный и напомаженный.

– Яков! mon ami! – обрадовался он. – Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?

– Да вот, разыскиваю одного человека, – ответил я. – Надеюсь его в Москве застать, да уповаю на твою помощь!

– Понятно, – серьезно ответил Виктор, как будто и в самом деле что понял. И тут только он заметил Кинрю, который стоял в простенке и рассматривал большую картину, висевшую у окна.

– С кем имею честь? – осведомился он заинтересованно.

– Позволь тебе представить, – я взял японца под руку и подвел его к Заречному. – Юкио Хацуми, один из моих самых преданнейших друзей. Ранее он служил при дворе японского императора.

Кинрю поприветствовал его кивком головы.

– В самом деле? – Заречный удивился. – Ты мне никогда о нем не рассказывал.

– Не было случая, – немного смутился я.

– C'est curieux, ma parole, – заметил он. – Действительно, интересно.

Но мне показалось, что он это говорил скорее из вежливости. Виктора Заречного более всего в этой жизни интересовали карты, лошади, вино и женщины. И непременно в перечисленной мною последовательности.

– Ты куда-то собирался в такое время? – поинтересовался я, усаживаясь в кресло, обитое бежевым гобеленом.

– Съездить хотел к одной подружке, – лукаво заулыбался он под закрученными усами.

– Что, дама из светского общества? – спросил я из вежливости.

– Да что ты, их и сам черт не разберет! – отмахнулся Заречный.

В этот момент в просторную залу зашел Василий с нашими чемоданами.

– Снеси их в комнату для гостей, – велел Заречный.

Седой, сутуловатый Василий заковылял в сторону лестницы.

– Я тут на Арбатскую площадь хотел клубнику с ананасами из оранжереи завезти, да видно не судьба! – воскликнул Виктор. – Будем шампанское пить за встречу!

– А я бы предпочел тенериф, – вставил свое слово Кинрю. Говоря откровенно, я тоже любил этот сорт приятного белого вина.

– Тенериф так тенериф, – добродушно согласился Заречный.

Вернулся денщик Василий, теперь уже без чемоданов, и уселся на стул вязать крючком из покромок половик. Сколько я его помнил, это было его излюбленное занятие.

Для начала он разложил на столе кусок какой-то ненужной ткани, затем обрезал с краю продольную прочную полоску. Наточил портняжные ножницы и нарезал еще несколько таких же полосок.

Пока он это проделывал, Заречный велел горничной накрыть стол для того, чтобы, как он выразился, устроить пир горой в честь нашего неожиданного приезда! Особенно ему хотелось удивить японского господина.

Горничная Мариша в точности исполнила все его приказания, и мы уселись за круглый стол, накрытый красивой льняною скатертью с камчатыми узорами.

– Так что ты хотел узнать? – спросил меня Виктор после двух добрых бокалов вина.

– Знаешь ли ты Матвея Воротникова? – задал я интересовавший меня вопрос.

Как только я упомянул имя этого известного в Санкт-Петербурге мошенника, лицо Заречного изменилось, помрачнело, густые брови нахмурились, в углах рта наметились неровные складки. Я подумал, что таким, должно быть, мой друг будет лет через двадцать пять.

– Что такое? – смутился я. – Я что-то не так сказал?

– Да нет, – возразил Заречный. – Ты-то здесь ни при чем. Какое у тебя дело к этому господину?

– Ты мне еще не сказал, знаешь ли ты его? – напомнил я Виктору, который отодвинул в сторону фарфоровое блюдце с клубникой.

– А как же? – усмехнулся он горько. – Мне ли его не знать?! Я ему на днях проиграл добрую половину своего состояния!

– Что?! – охнул я. Даже Кинрю оторвал глаза от тарелки и перевел свой взгляд в сторону хозяина.

– Чистая правда, – ответил Виктор, вздыхая. – Догуливаю последние дни!

– Да он же шулер! – воскликнул я, в обиде за друга.

– А кто его уличил?! – запальчиво ответил Заречный. – Человек-то он из благородной семьи, из знатного рода. За руку-то его никто не ловил!

– Надо будет, поймаем, – пообещал я уверенно.

Мой друг недоверчиво взглянул на меня, но промолчал. Наверное, был наслышан, что в карты мне чертовски везло!

– Говорил я вам, барин, не суйтесь вы в клуб Запашного, – оторвался Василий от своих покромок. – Там ведь одно жулье собирается! Нет, не послушались! – покачал он косматой седой головою.

– Да не встревай ты, Василий! И без тебя тошно! – осадил его Виктор. – Что ты понимать можешь? – озлился он и проговорил неуверенно, обращаясь уже ко мне:

– Сливки общества, – и пожал плечами.

Заречный предоставил нам с Кинрю отдельные комнаты, но японец отказался, собираясь на эту ночь перебраться ко мне. У него из головы не выходил инцидент на станции в Торжке, и японец теперь ни под каким предлогом не желал выпускать меня из вида. Я с его доводами согласился. Вряд ли, конечно, убийца мог пробраться сюда, но спорить с Кинрю было все равно бесполезно.

– Как знаете, – Виктор развел руками. – Мне хотелось как лучше.

Комнату он нам предоставил уютную, с не очень дорогой, но комфортабельной обстановкой. Стены в ней были обтянуты нежным кремовым шелком. Прозрачное круглое зеркало мерцало при слабом свете бронзовых канделябров. На жардиньерках цвели, неизвестные мне, цветы. Полукругом стояли невысокие штофные кресла. В целом же комната напоминала альков какой-то великосветской дамы, поэтому я невольно решил, что Заречный обычно в ней принимал гостей немного иного рода.

Я расположился на огромной кровати под пологом. Стелила мне постель горничная Мариша. Поглядывала она на меня с интересом и все время, стесняясь, опускала глаза. Из нашего разговора с Заречным, подслушанного ею тайком, она, надо полагать, поняла, что я принадлежу к масонскому братству, о котором Мариша была от кого-то наслышана, и считала меня теперь человеком загадочным и большим. Кинрю и вовсе произвел на нее неизгладимое впечатление, до этого случая девушка и вовсе никогда не слышала о Японии. Однако я заметил, что она будто хочет мне что-то сказать, но никак не может отважиться.

Японец лег спать на низком диванчике, который стоял напротив изысканного орехового комода.

Мариша погасила все свечи и оставила нас одних. Кинрю тут же задремал, утомленный дорогой и всеми постигшими нас переживаниями. Мне же спать не хотелось, чем больше я уставал, тем сильнее меня одолевала бессонница.

Я снова зажег свечу в шандале и взялся за свой дневник. Я чувствовал потребность излить все свои переживания на бумаге, поэтому строчки ложились сами собой, и уснул я только под утро.

На рассвете меня разбудила горничная Мариша.

– Я просто обязана с вами поговорить, – сказала она. Я кивнул, наспех оделся и выскользнул в коридор.

– Что-то случилось? – встревоженно спросил я ее.

– Нет, – возразила Мариша, скомкав в натруженных ручках белый платок. – Просто мне захотелось оказать вам услугу.

– Очень любопытно, – промолвил я, и в самом деле заинтересовавшись происходящим.

– Вы говорили о каком-то Воротникове, – сказала она. – Мне известно, где он живет, – Мариша опустила глаза. – Нет-нет, вы не подумайте ничего плохого.

– А я и не думаю, – немного утешил я ее.

– Он бросил меня, – девушка совсем опустила голову. – И укатил в Петербург. Но я знаю, где он снимает квартиру в Москве. Я вам помогу, – решительно заявила она.

– Почему? – спросил я ее.

– И сама не знаю, – тяжело вздохнула Мариша.

Когда горничная, назвав мне адрес и даже предоставив ключ от квартиры, ушла, из спальни выскочил заспанный Кинрю в своей японской юкате.

– Что она вам сказала? – спросил японец с горящими глазами. Весь он был какой-то взъерошенный, усы стояли торчком, за ухом – перо от подушки.

– Ты бы переоделся, – посоветовал я ему. – Прислугу перепугаешь.

– Что она вам сказала? – набычился мой японец.

– Эта Мариша – просто подарок судьбы! – воскликнул я. – Она назвала мне адрес квартиры Воротникова.

– Не может быть! – не поверил Кинрю.

– Еще как может, – ответил я.

– Тогда вперед! – У моего золотого дракона словно крылья выросли за спиной, там, где торчали худые лопатки.

– Попридержи коней, дорогой мой Юкио Хацуми, – попросил я его. – Для начала мне хотелось бы наведаться в клуб Запашного.

– У вас появилась идея? – обрадовался Кинрю. – Тепленьким его взять хотите? Я-то знаю, что в карты вас никто не переиграет!

– Угадал, – сказал я ему и направился в гостиную переговорить с Заречным. Кинрю вернулся в «альков», для того чтобы переодеться.

– Так ты меня представишь Запашному? – спросил я у Виктора, расхаживающего по дому в шелковом блестящем халате, который то и дело распахивался на груди. Глаза у него были красные и опухшие, похоже, он вчера перебрал с тенерифом.

– Честно говоря, у меня нет желания появляться в клубе, – сообщил он мне по секрету. – Иначе я проиграю и остатки своего состояния.

– Я этого не допущу, – заверил я своего погрустневшего друга. – А еще гусар называется, совсем голову повесил! – пожурил я его.

– Что делать? – вздохнул Заречный. – Видно мне в любви повезет!

– Да отыграюсь я за тебя, – сказал я ему, ни сколько в этом не сомневаясь.

– Я тебе не позволю рисковать такими деньгами! – воскликнул Виктор. – Тут же на кону тысяч пятьдесят.

– А здесь и нет никакого риска, – сказал я спокойно.

Годы моей орденской жизни не прошли для меня бесследно, на пути самосовершенствования души я овладел и другой наукой, которая попросту звалась искусством карточной подтасовки. Но в свое оправдание скажу, что я никогда ей не пользовался корысти ради!

– А, Бог с тобой! – решился Заречный. – Вечером едем!


предыдущая глава | Иерусалимский ковчег | cледующая глава