home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



V

Весь день мы провели с Заречным за разговорами, нетерпеливо посматривая на часы, которые не торопились отсчитывать медлительное время. Стрелки передвигались еле-еле, и ничто в этом свете не могло отвлечь нас от мучительного ожидания вечера в клубе Запашного, в том числе и глубокомысленные восточные рассказы Кинрю, которыми он потчевал нас вплоть до последней минуты, красочно живописуя покинутую им родину.

Наконец, часы пробили семь раз, и легкий полумрак сгустился за оконным стеклом.

– Ты все еще не отказался от своей идеи? – на всякий случай поинтересовался мой друг. Однако в голосе его, в глазах и во всем облике чувствовалось томительное напряжение, которое Заречный скрыть был никак ни в силах. В каждом его жесте, движении жила надежда, что инфернальная игра, вопреки всему, все-таки состоится, и состояние его, позволявшее ему занимать блистательное положение в обществе, будет-таки сохранено.

– Я никогда не отказываюсь от данного мною слова, – ответил я.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, – развел руками обрусевший Юкио.

На что Заречный расхохотался, и японец в ответ надул свои тонкие губы под усами, сделав вид, что обиделся. Однако я понимал, что его философский склад ума не позволит ему совершить подобную глупость.

– Мой друг, – Заречный похлопал Юкио по плечу. – Не принимайте этот смех на свой счет. – Скорее я смеюсь над собой, чтобы как-то сдержать то волнение, что сводит меня с ума. В мыслях я уже стою у зеленого стола, исписанного мелом и заваленного купюрами.

– Все в порядке, – заверил его Кинрю, подмигнув прищуренным глазом.

Василий забросил свое плетение, убрал недоделанный коврик вместе с покромками и отправился за начищенным заблаговременно до блеска парадным мундиром своего проигравшегося хозяина.

В комнату вошла неулыбчивая Мариша, внесла свечи, в серебряном канделябре.

– Пора, – Виктор кивнул на настенные часы.

– Пора, – согласился я.

– Мариша, – обратился Заречный к горничной. – Вели кучеру рысаков закладывать!

Девушка кивнула и поспешила убраться с глаз подальше, даже не взглянув в мою сторону.

«Видно пожалела о вчерашнем порыве», – мысленно заключил я, проводив ее взглядом.

Экипаж у Заречного был отменный, роскошествовал мой друг похлеще санкт-петербургских франтов, ясное дело, не хотелось ему с такою жизнью расставаться.

Колеса позолоченные, сбруя сафьяновая, возница в кафтане из изумрудного бархата, опушка бобровая, так и переливается.

– Богато, – отметил я.

Виктор вздохнул:

– На одного тебя и надежда! А то как бы мне со всем этим не распроститься!

– Не прибедняйся, – ответил я. – До аукционной продажи-то поди далеко!

– Эх, если так и дальше пойдет! – Заречный махнул рукой.

– Слушался бы Василия и не связывался с мошенниками!

Кинрю открыл дверцу и влез в экипаж, за ним по очереди забрались в карету и мы.

Кучер на козлах натянул поводья, стегнул лошадей, и мы тронулись с Пречистенки на Тверской бульвар, где располагался известный клуб.

Уже когда мы подъезжали к рассвеченному подъезду, я обратился к своему старому другу:

– У меня к тебе, mon ami, небольшая просьба!

– Слушаю, – Заречный обратился весь во внимание.

И я изложил ему суть дела, которая заключалась в том, чтобы он представил меня в клубе Запашного как одного из самых богатых людей северной столицы, страстно желающего испробовать свои силы в игре. Я уповал на то, что Гастролер не ведал еще о моих талантах.

– Так ты желаешь сойти за новичка? – переспросил поручик.

– Так точно, – ответил я, замыслив изобразить собой для шулера легкую добычу.

– Нет ничего проще, – ответил Виктор, когда карета уже остановилась.

Привратник приветствовал всех приезжающих величественным кивком седовласой головы.

У подъезда сгрудились экипажи всех мастей. Кинрю остался нас дожидаться в карете, сославшись на свою нелюбовь к занятиям подобного рода, при нем, как всегда, была его вездесущая решетчатая доска. Впрочем, мне грех было на это жаловаться, стоило только припомнить эпизод на станции в Торжке.

Заречный шел впереди, бряцая шпорами и поблескивая золотыми петлицами на воротнике. Я едва поспевал за ним по мраморным ступеням, ища глазами в толпе Матвея.

Мы миновали ряд шикарно обставленных комнат с карточными столами.

– Хочу представить тебя хозяину самолично, – шепнул мне Виктор на ухо.

– Вот и ладно, – согласился я.

Наконец, мы вошли в ярко освещенную комнату, зашторенную тяжелыми темными драпри. Почти всю ее занимал длинный стол, покрытый зеленым сукном, исчерченным белым мелом. За этим столом стоял широкоплечий красавец с глубокими мечтательными глазами и узкими светлыми бакенбардами. Исполненный истинно дворянского благородства, он хладнокровно и с достоинством метал банк.

– Андрей Запашный, – полушепотом сообщил мне Виктор. – сам хозяин этого дома.

Мы протиснулись сквозь ряд понтирующих игроков. Заречный ткнул меня в бок локтем, склонился надо мной и как можно тише сказал:

– Смотри, справа от тебя. – Я повернул свою голову в, указанную мне, сторону. – Господин Воротников, собственной персоной.

– И впрямь, – прошептал я в ответ, узнавая пройдоху по описанию Рябинина.

Взгляд у него был острый, пронзительный, узкие карие глазки так и бегали, цепко следили за всеми движениями банкомета.

– Позволь-ль-те по-о-ставить кар-ар-ту, – проговорил он, заикаясь и протягивая нежную холеную ладонь, унизанную сверкающими перстнями. Брильянты при свечах так и сверкали, отвлекая внимание от рук! Я готов был поспорить, что Матвей очень тщательно ухаживает за руками как за главным атрибутом своей специальности, бережет их и непременно ходит в перчатках. Я по опыту знал, какие чувствительные пальцы у шулеров.

Разнаряжен Воротников был словно рождественская елка: светлый фрак, панталоны короткие, с узорчатыми лампасами, белые чулки, жилетка двубортная в елочку, черные лакированные башмаки.

– Будьте любезны, – кивнул Запашный пепельными кудрями.

Карта Матвея легла на стол, и он написал над нею свой куш. Я подумал, что, верно, до Москвы еще не докатилась дурная слава Воротникова, иначе вряд ли он был бы принят в таком известном клубе, как этот. Хотя, если верить слухам… В общем, поговаривали, что промышлял здесь не только изгнанный из родных пенат франтоватый Гастролер.

Когда партия, наконец, закончилась, Запашный передал свои права банкомета невысокому близорукому господину в лорнете и вышел в буфет освежиться лимонадом. Лакей в парадной ливрее преподнес ему трубку с янтарным мундштуком, и хозяин закурил, присев на широкий диван с зеленой обивкой.

Виктор устремился за ним, подхватив под руку и меня.

– Андрей Александрович, – окликнул он хозяина клуба.

– Виктор Кондратьевич, очень рад! – заулыбался Запашный.

– Вот, хочу вам представить моего лучшего друга, – кивнул Виктор в мою сторону. – Яков Андреевич Кольцов.

Я поклонился.

– Очень приятно, – любезно сказал Запашный. – Хотите присоединиться? – он кивнул в сторону стола.

– Очень хочу, – воодушевленно ответил я.

– Ничто не мешает вам насладиться игрой, – сказал Запашный, отдал трубку лакею и проводил меня до стола, представив гостям.

Я присоединился к понтирующим и тоже сделал довольно приличную ставку.

Тем временем Виктор в кругу своих приятелей распространялся относительно моих несметных богатств и неопытности в игре. Краем глаза я заметил, что и Воротников подошел к компании Заречного, заинтересовавшись разговором.

Моя карта оказалась бита, и я проиграл довольно приличную сумму ассигнациями. Мне показалось, что Заречный встревожился. Но я сделал вид, что не замечаю его волнения, чтобы невзначай не спугнуть свою дичь, и снова поставил семпелем тысячу рублей.

– По-моему, этот человек сошел с ума, – услышал я шепот у себя за спиной, но не придал ему значения. И снова оказался в проигрыше. Изобразив на своем лице великое огорчение я отошел от карточного стола.

– Что происходит? – обеспокоенно осведомился Зареч – ный. – Что-то идет не так?

– Доверься мне, – попросил я его, взял у официанта мороженое и уселся за столиком у окна. Матвей Воротников долго себя ждать не заставил.

– Скуч-ч-аете? – обратился он ко мне, подсев на краешек облюбованного мною дивана.

– Да вот игра не заладилась, – горестно пожаловался я ему. – А говорят еще, что новичкам везет!

– Фортуна – да-а-ма измен-н-чивая! – философски заметил шулер, не подозревая, что я вижу его насквозь. – А в вист сыг-г-рать не хоти-и-те?

– С удовольствием, – обрадовался я.

Пухлые губы Матвея расплылись в довольной улыбке. Он проводил меня за отдельный стол и распечатал карточную колоду. Я не отрываясь следил за каждым его движением. Однако, надо отдать ему должное, действовал он уверенно.

Матвей сдал карты на четыре кучки по тринадцать карт каждая. Я просмотрел свои карты, сбросил их и взял тогда те, что лежали справа.

Матвей своих карт не менял, потому с полным правом пользовался козырями.

Я сделал первый ход, и игра пошла своим чередом. За первую партию мне снова выпало проиграть около тысячи, и роббер я закончил почти банкротом.

Ко мне подошел Заречный.

– Игра не клеится, – пробормотал он грустно и остался стоять у меня за спиной. Мы начали новый роббер, я поставил на кон шестьдесят тысяч. Те, кто это видел, затаили дыхание.

– А есть-ть ли у в-вас т-та-к-кие день-нь-ги? – Мошенник стал заикаться еще сильнее. Я извлек из кармана сафьяновый бумажник, выложил на стол пачку банкнот и с серьезным видом проговорил:

– Не извольте беспокоиться, сударь!

В этот раз в выигрыше оказался я, и Заречный бросился меня обнимать после того, как ошеломленный Воротников рассчитался со мною. Дело с его долгом было мною благополучно разрешено. И все-таки Матвею захотелось реванша, на это-то я и рассчитывал. Он распечатал еще одну колоду и снова начал сдавать. Наметанным глазом я без труда определил, что его карты крапленые.

В перерыве между партиями последнего роббера я вышел из-за стола и предложил своему противнику переговорить в коридоре наедине. Зрители напряженно ожидали, что за этим последует.

– Эт-то еще к ч-чему? – встревожился Матвей.

– Уверяю, что вы не пожалеете, – ответил я, улыбаясь.

И мы удалились с ним в коридор для конфиденциальной беседы. У стола остался Заречный с приятелями.

– Чт-то т-так-кое? – завозмущался мошенник. – Что происходит.

– Вы шулер, – сказал я спокойно. – У вас карты крап – леные!

– Д-да к-как вы с-смеете?! – воскликнул он.

– Так вы желаете скандала? – невозмутимо осведомился я. – Я легко смогу предъявить свидетелям неоспоримые доказательства вашего мошенничества. К тому же, – добавил я, – у меня при себе имеется письмо от князя Львова к господину Запашному относительно вашей персоны с полным перечнем учиненных вами санкт-петербургских подвигов!

Относительно письма я, разумеется, блефовал. Однако последние слова произвели на моего визави неизгладимое впечатление. Он холодно спросил:

– Т-так что в-вы от меня х-хоти-ите?

– Вот это уже по-деловому, – сухо ответил я. – Знакомы ли вы со Строгановым?

При упоминании фамилии Виталия заика вздрогнул.

– К-какое от-тношение эта и-история им-меет к в-вам? – осведомился он.

– Самое непосредственное, – ответил я. – Однако учтите, что теперь вы только отвечаете на вопросы, а не задаете их.

– И уг-гораз-здило же м-меня так в-вляп-паться! – подосадовал Гастролер.

– Не повезло, что и говорить, – заметил я. – Итак?

– З-знаком. В-вы об-бещаете молчать, ес-сли я в-вам от-ткроюсь?

– Даю вам слово, – ответил я. – Вас кто-то нанял для того, чтобы вы поставили этого юношу в затруднительное положение?

– Д-да, – ответил Матвей. – Н-но он не наз-звался. П-по-помоему, это оп-пасный че-е-ловек!

– Вы не могли бы выражаться яснее?

В этот момент мимо нас, смеясь и оживленно беседуя, прошли два молодых человека, один из которых бросил на Матвея красноречивый взгляд и что-то шепнул на ухо приятелю. Я понял, что наш конфиденциальный разговор становится в клубе самой популярной темой для разговоров. В коридоре стали появляться первые любопытные.

Не успели те двое удалиться, как меня едва не сбил с ног официант с серебряным подносом в руке.

– М-мне ка-ажется, ч-что это – не с-самое под-дхо-одящее место д-для разг-говора, – заметил Воротников.

И я был вынужден с ним согласиться.

– Вернемся к игре, а позже в экипаже Заречного переговорим, – сообщил я Матвею свое решение.

Мы возвратились в зал и довели прерванную партию до конца. Я проиграл своему противнику для вида две тысячи, и на этом игра закончилась. Наш разговор для присутствующих так и остался неразрешимой загадкой.

– В г-гор-рле пе-ересох-хло, – пожаловался Воротников как можно громче, так, что даже некоторые из гостей Запашного обернулись. – Я п-пройдуйсь д-до бу-уфета.

Ничего не оставалось делать, как отпустить его одного, так как в этот момент к нам подошел хозяин дома, и ни у меня, ни у моего старого друга не было никакой возможности отказаться от разговора с ним. Так мы и потеряли из вида Матвея Воротникова.

Отделавшись, наконец, от Запашного, я устремился на поиски мошенника. Но в буфете Матвея не оказалось, так же, как и в других комнатах, которые я сумел осмотреть. Время приближалось к полуночи, игра в клубе была в самом разгаре, но не мог же Гастролер провалиться сквозь землю!

Утешая себя этой мыслью, я спустился по лестнице на первый этаж и пристал к швейцару с расспросами.

– Да не видел я никакого Матвея в панталонах с узорами! – взмолился он. – А, вспомнил, – он стукнул себя по лбу. – Это вы господина Воротникова разыскиваете?

Я кивнул в надежде на чудо.

– Так он точно отсюда не выходил, – уверил меня швейцар. – Вон его карета стоит, – и указал мне пальцем на экипаж.

Почти бегом я вернулся в комнату, где оставил Заречного.

– Ну что? – поинтересовался он.

– Словно провалился сквозь землю! – констатировал я в ответ.

– Будем искать, – решительно заявил Заречный. Но у меня появились дурные предчувствия, которыми я пока не осмеливался с ним поделиться. Черный человек, так мысленно окрестил я убийцу, мог при желании выследить меня и в Москве. Ему могла также прийти в голову мысль отделаться и от Гастролера, который, по его мнению, знал слишком много. Хотя, – рассуждал я, – Матвей мог просто сбежать, решив таким образом избежать позора, а заодно и избавиться от рискованного разговора со мной, который мог стоить ему жизни, попади он на глаза Черному человеку.

Но тем не менее я с радостью принял помощь друга, и мы бросились обыскивать дом Запашного.

Посетители клуба косились на нас с нескрываемым подозрением. Действия наши, действительно, выглядели довольно странно.

Ко мне подошел Андрей Александрович, закончив очередную талью, и поинтересовался:

– Кого это, господа, вы так усиленно разыскиваете?

Спас положение Виктор, ответив хозяину:

– Да так, блажь одна в голову пришла, привиделось мне, что с час назад приметил я среди гостей одного своего старого знакомца. Да видно показалось, – вздохнул он разочарованно.

– А я уж, грешным делом, подумал, что господин Воротников забыл вам долг отдать, – сказал Запашный, смерив нас своим проницательным взглядом светлых глаз.

– Ну что вы, – возразил я ему. – Возможны ли недоразумения среди людей благородных и порядочных?

Андрей Александрович ответом моим остался, по-видимому, удовлетворен и снова отошел к карточному столу.

– Что будем делать? – спросил у меня Заречный.

– В последний раз осмотрим все комнаты, – сказал я ему, и мы снова взялись за свои поиски, правда, теперь действуя по-отдельности. Я направился в левое крыло, а Виктор спустился на первый этаж по мраморной лестнице.

Я уже совсем было отчаялся, как заметил одну неприметную комнату, дверь в которую, остававшуюся в тени, в прошлый раз разглядеть мне не удалось. Я слегка подтолкнул ее, и она отворилась. Мне не хотелось идти во тьму, и я поднял с консоли подсвечник с тремя свечами. Невольно я пожалел, что не взял с собою Кинрю.

Я передвигался по комнате, почти что на ощупь. Кажется, она использовалась здесь в качестве кладовки. Тени от свечей плясали на стенах. Неяркий свет слегка озарил тесное помещение. В углу на полу темнела чья-то фигура. Я подошел поближе и направил свет в ее сторону. Теперь я мог заключить, что вижу перед собою чье-то мертвое тело. Мне бросились в глаза пюсовый фрак и панталоны с лампасами.

– Не успели! – вырвалось у меня.

Я склонился над трупом, и пламя свечей озарило испуганное лицо Матвея с отвисшей губой и остекленевшими глазами. Горло у жертвы было с ловкостью перерезано. Мне показалось, что я стою в луже крови, и я отшатнулся. К счастью я не успел весь перепачкаться.

Теперь я не знал, что делать дальше. Не дожидаться же прихода полиции! Я, конечно, сумел бы уладить это дело, но как быть со временем?

В конечном итоге я все же посчитал, что лучше всего пока не оповещать собравшихся о своей печальной находке, а поспешить убраться отсюда подобру-поздорову. Я прекрасно понимал, что подозрение в убийстве прежде всего падет на меня, так как именно меня видели в обществе Воротникова последним, да и игра протекала у нас не слишком гладко! А чего только стоил наш конфиденциальный разговор, привлекший к себе всеобщее внимание!

Я огляделся по сторонам, везде мне мерещился убийца. Тем не менее я вышел из комнаты, поплотнее прикрыл дубовую дверь, поставил на место подсвечник и отправился на поиски Заречного, которого повстречал в буфете. Виктор уже закончил осматривать первый этаж. Выглядел он разочарованным.

– Ну как успехи? – поинтересовался у меня Виктор. – Почему ты так побледнел? Лицо у тебя белее мела!

– Мы немедленно уезжаем отсюда! – воскликнул я.

– Что-то случилось? – встревожился мой старый товарищ.

– Большие неприятности!

– Но…

– Не спрашивай меня ни о чем! – перебил я его. – Я все объясню тебе по дороге.

Мы наспех распрощались с хозяином, сели в карету, и я велел кучеру везти нас по адресу, что мне накануне указала Мариша.

– Ну как, Яков Андреевич, отыгрались? – осведомился Кинрю, потягиваясь. Он сладко дремал в карете все это время.

– Ага, – усмехнулся я. – Да еще как!

– Да что же произошло? – недоумевал Заречный.

– Нашел я нашего Гастролера, – ответил я.

– Так в чем же дело? – изумился Виктор. – Почему мы тогда убегаем отсюда, как преступники? Почему ты его ни о чем не выспросил? Или я чего-то не понимаю?

Глаза у Кинрю сверкнули, знакомым мне огоньком.

– Неужели человек в бурнусе? – догадался он.

– Какой еще человек в бурнусе? – возмутился Заречный. – Господа, не говорите загадками!

– Господина Воротникова мы больше никогда не увидим, – констатировал я печально. – По крайне мере, в живых.

– Как?! – воскликнул Заречный. – Не может быть! Мы же только около часа назад…

– Вот именно, – ответил я. – Убийца меня опередил, и я не успел Матвея ни о чем расспросить.

– Совсем ни о чем? – протянул японец разочарованно.

– Он только подтвердил, что его нанял какой-то опасный человек для того, чтобы Строганова обыграть. Остальное обещал в экипаже рассказать. Да, видно, не судьба! Единственная надежда на то, что нам удастся отыскать что-нибудь в его квартире, если, конечно, Черный человек не опередит нас и здесь.

– Какой еще Черный человек? – продолжал удивляться Заречный. – Яков, ты когда-нибудь расскажешь мне все по порядку?!

– Все, я, к сожалению, не могу! Но речь идет об убийце, который охотится за мною.

– Отличненькое дельце! – воскликнул Виктор.

– Дело к тому же осложняется тем, что так или иначе придется объясняться с полицией. Хотя это, конечно, отнюдь не самое страшное, – заметил я и передал своему товарищу пятьдесят тысяч.

– Яков, но это же твои деньги! – смутился Виктор. Я видел, что в его душе боролись противоречивые чувства.

– Бери! – Я хлопнул товарища по плечу. – Они попали к мошеннику бесчестным путем, и я просто-напросто возвращаю тебе награбленное. С моей стороны в этом случае тоже, некоторым образом, без ловкости рук не обошлось, – усмехнувшись, добавил я.

Экипаж остановился, и мы вышли на улицу. Это был не самый блестящий район столицы, но тем не менее кое-где попадались комфортабельные дома.

Квартира, которую снимал Матвей, располагалась в одном из самых лучших особняков.

Я предложил подняться в нее с черного хода, (если, конечно, ключ, который мне одолжила горничная Заречного, подойдет к замку) для того, чтобы не объясняться с хозяйкой. Со слов Мариши мне было известно, что дама она неуступчивая и раздражительная, по каждому поводу впадающая в истерику. Вряд ли мне удалось бы найти с этой особой общий язык. Да и ночное время не располагало к общению!

Кинрю и Заречный согласились с моими доводами. Лестница, ведущая в дом, оказалась скользкой, и я едва не вывихнул себе ногу, поднимаясь по неровным ступеням. Кинрю прихватил с собой фонарь, который по такому случаю одолжил у кучера.

Дверь, разумеется, была заперта. Во всем доме горело только одно окно, но, по моим предположениям, оно находилось не в квартире Воротникова. Я порылся в карманах и охнул:

– Неужели забыл?!

– Яков Андреевич, а в бумажнике вы смотрели? – осведомился Кинрю, никогда не теряющий головы.

– Ну конечно же, – вспомнил я. – Я переложил его в бумажник, когда рассчитался с Воротниковым.

Я извлек сафьяновый бумажник из внутреннего кармана, достал из него ключ и попросил японца мне посветить. Он вы – полнил мою просьбу, но, к великому сожалению, мне это не по – могло. Ключ абсолютно не подходил к замку. Вероятно, Матвей к этому времени успел уже его поменять.

– Что будем делать? – спросил Заречный, которого ужасно увлекло это новое приключение. В подобном мероприятии ему еще участвовать не приходилось.

– Думаю, замок придется ломать, – пожал я плечами и оглянулся на Кинрю. У него это получалось лучше всего.

Японец кивнул, и глаза его словно говорили: «Ломать так ломать!»

Иной раз мне приходила в голову мысль: а что бы я делал без своего золотого дракона?

Кинрю снял с пальца кольцо, то самое, с выдвигающейся спицей. Одним движением руки он приоткрыл дверь, которая мне представлялась вратами к свету. Под светом я, разумеется, понимал искомую мною истину.

Дверь отворилась, и мы вошли.

Матвей снимал роскошную трехкомнатную квартиру, обставленную по последнему слову моды немного тяжеловесной мебелью. Я и сам понятия не имел, что собираюсь найти в этих палатах, обустроенных хозяином в стиле ампир. Однако принялся за обыск с особой тщательностью. Я и не надеялся обнаружить здесь утерянную переписку, но уповал на то, что мне удастся отыскать в этом обиталище покойного шулера какой-нибудь намек на то, в каком направлении двигаться дальше.

Кинрю взял на себя спальню, Заречный – гостиную, а я принялся за кабинет, который, как я полагал, представлял наибольший интерес. Из всех трех комнат он был обставлен наиболее просто. У самого окна, занавешенного темной гардиной, стояла конторка, заменяющая собою письменный стол. Перед кивотом с образами раскачивалась лампада. Я невольно перекрестился и пробормотал почти про себя:

«Господи, помилуй всех днесь представших перед тобою!»

Я зажег свечу и взялся за конторку, вытряхнув на паркетные полы содержимое ее ящиков. Однако ничего представляющего интерес мне обнаружить не удалось, хотя я и с интересом проглядел несколько крапленых колод. Тут же была и шкатулка с деньгами и драгоценностями. Я удивился, что она находилась не под замком. Но при ближайшем рассмотрении оказалась, что сумма в шкатулке просто мизерная, да и украшения не представляют особой ценности. Тогда я подумал, что Матвей, скорее всего, хранил свои средства где-нибудь в Коммерческом банке. Никаких дневниковых записей, на которые, я все же втихомолку надеялся, среди бумаг Гастролера отыскать, увы, так и не получилось. Счета да векселя! В точности так же, как и в рундуке у предателя! В общем, ничего более или менее занимательного, только кипсек неприличного содержания, дорогой гравированный альбом.

Обыскав комод и книжные полки я покинул кабинет и вернулся в гостиную, где орудовал Виктор. Однако таким делом мой друг занимался впервые и с непривычки робел. Это новое занятие казалось ему не особо пристойным. В этот момент он как раз корпел над огромным настенным медальоном, из которого выглядывала лохматая голова медвежьего чучела. Заречный снял голову со стены и собрался приступить к осмотру ее внутреннего содержания.

– Как успехи? – осведомился я.

Виктор оторвался от своего увлекательного занятия и повернулся лицом в мою сторону.

– Никак, – пробормотал он, нахмурившись. – Сыщик из меня никудышный. Да еще бы знать, что мы ищем!

– Увы, – я развел руками. Заречный и не представлял, в каком затруднительном положении я находился. Мы вместе продолжили осмотр медальона, но так ничего и не нашли.

Из спальни возвратился Кинрю, потирая запотевшие руки.

– Симпатичненький будуарчик, – изрек он, состроив уморительную гримасу.

– Что-нибудь нашел? – поинтересовался я.

– Совершенно ничего, что имело бы хоть какое-то отношение к нашему делу, – ответил он. – Не обессудьте, Яков Андреевич!

Итак, я должен был констатировать, что взломанная дверь вовсе и не скрывала за собой никакого света.

Мы более или менее привели все в порядок, водворив потревоженные вещи на их места, загасили все свечи и направились к выходу. Но удача подстерегала нас, кто бы мог подумать, на лестнице.

Я услышал какой-то шум и сделал знак своим товарищам затаиться у двери. Кто-то поднимался к черному ходу. Поначалу нас это сильно встревожило, все-таки, как ни крути, неприятно быть застигнутым кем-то на месте преступления, особенно когда тебя в любой момент могут заподозрить в убийстве.

Человек приближался, сердце у меня в груди забилось сильнее. Кинрю весь обратился в натянутую струну. Японец мог всего одним точным движением руки заставить любого человека на несколько минут потерять сознание. Интуитивно я почувствовал, что он именно это и собирается сделать.

Человек приближался, и я уже ощущал его дыхание. У меня возникла шальная мысль: а вдруг это он – убийца, клятвопреступник?! Через несколько мгновений мне суждено было убедиться, что я ошибся.

Человек даже не успел понять, что с ним происходит, как его накрыла какая-то шустрая тень, и он отключился, в один миг оказавшись на холодных ступенях. Но холода он так и не ощутил! Кинрю затащил незваного гостя за дверь.

– Посветите, – попросил он меня, и я направил луч света от фонаря в лицо незнакомцу.

– Не может быть! – изумился я.

Этот человек волею судьбы оказался мне известен. Я видел перед собою петербургского шулера Станислава Ксешинского, собственною персоной, с которым мне неоднократно доводилось встречаться. Мне и в голову не могло прийти, что он мог быть сообщником покойного ныне Воротникова. А если это и в самом деле так, то он вполне мог оказаться посвященным в его дела. Вот это удача так удача!

– Вы его узнали, Яков Андреевич? – догадался Кинрю. – Что это за тип? – осведомился он.

– Яков, кто бы мог подумать, с людьми какого сорта ты водишь знакомства?! – изумлялся Заречный, поправляя мундир.

– Да, – я не стал отрицать. – С этим человеком мне в недавнем прошлом приходилось встречаться. – Это карточный шулер.

– Как, опять?! – воскликнул Заречный. – Мне это уже начинает надоедать!

– Не удивительно, что в квартире мерзавца мы встречаем ему подобного, – рассудительно заметил Кинрю, пожимая плечами.

Заречный был вынужден молча с ним согласиться.

– Его зовут Станислав Ксешинский. Надеюсь, что он сможет пролить свет на некоторые интересующие меня вопросы, – добавил я.

Человек понемногу начинал приходить в себя. Его ресницы дрогнули, щеки порозовели. Потом он издал едва различимый для слуха стон и, наконец, приоткрыл глаза.

– Что происходит? – спросил Ксешинский, едва приходя в себя. – Матвей! – позвал он тоненьким голосом и сделал попытку встать.

– Да нет здесь никакого Матвея! – воскликнул я.

– Кольцов? – изумился шулер и стал кулаками тереть глаза, словно не веря в мое существование.

– Как видишь, – ответил я.

– Как? – Станислав присел на полу и во все стороны закрутил большой головою. Цилиндр с нее свалился на узорчатые плиты паркета. – Что с Матвеем? – забеспокоился он.

– А я и не знал, что вы с ним не разлей вода! Меньше хлопот бы было! – воскликнул я. – А что это ты за своего дружка так встревожился? Или он в опасности?

– Ну, не зря же вы, Яков Андреевич, здесь околачиваетесь, – раздраженно сказал Ксешинский. – А это еще кто? – он указал пальцем в сторону Кинрю и Заречного.

– А это мои друзья, – объяснил я Станиславу.

– Где Матвей? – вновь поинтересовался он.

– В аду, вероятно, – жестко ответил я. И даже при свете фонаря стало заметно, как побледнело его лицо и нервно заходили желваки на скулах.

– Это правда? – дрожащим голосом спросил Ксешинский. – Так, значит, он его все-таки настиг, – пробормотал еле слышно Станислав.

– Кто он? – насторожился я, предчувствуя, что дело, наконец, двинулось с мертвой точки.

– Это не имеет значения. – Ксешинский снова попробовал встать, но Кинрю придержал его за плечо.

– Еще как имеет, – проговорил он негромко.

– Так вы его разыскиваете? – в глазах у Станислава блеснула догадка.

– Мы ищем человека, по настоянию которого Матвей Воротников из господина Строганова деньги вытягивал, – ответил я.

– Я так и знал, – сказал Ксешинский, изобразив из себя провидца, – что это все добром не кончится.

– Ты нам о нем расскажешь?

– С какой это стати? – спросил Ксешинский язвительно. – Мне бы самому отсюда ноги унести поскорее, – добавил он. Кинрю угрожающее стиснул его плечо. – Но-но, полегче! – взвизгнул Станислав. Я поднял руки, предостерегая японца от слишком поспешных действий.

– Я заплачу, – сказал я Ксешинскому. – Сколько ты хочешь?

– Тыщу!

– А сведения того стоят? – поинтересовался я, взглянув на часы в простенке. Пора уже было поторапливаться, светало.

Станислав пожал плечами и водрузил поверх шевелюры свой блестящий цилиндр.

– Не знаю, – сказал он задумчиво. – Решать-то все равно вам!

– А, ладно, – махнул я рукою и снова достал бумажник, из которого в руки мошенника перекочевали ассигнации. – Рассказывай!

– У Матвея были какие-то дела с человеком, которого он называл Созоном, – начал Ксешинский. – Матвей его смертельно боялся, – Станислав при этих словах поежился. – Я видел его однажды, – продолжил он. – У него был очень колючий взгляд, и табачищем от него за версту разило.

– И одет он был во все черное, – добавил я. Пока все, услышанное мною, совпадало с тем, что было уже известно.

– Вот именно, – закивал Станислав. – Я застал его у Матвея в Петербурге, случайно. По-моему, он состоит в чиновниках и принадлежит к какому-то могущественному тайному обществу.

При этих словах мне стало как-то не по себе. Конечно, убийца принадлежал к могущественному обществу, и этим обществом, которое он попирал ногами, и был наш Орден.

Теперь, опираясь на рассказ Ксешинского, я мог бы попросить у Ивана Сергеевича списки членов ложи, наверняка среди них нашелся бы и не один Созон. Но я полагал, что Кутузов, скорее всего, на это, не пойдет и предпочтет, чтобы я обходился своими силами, лишь бы по-прежнему все оставалось в тайне. К тому же, я не был твердо уверен, что это настоящее имя убийцы.

– Откуда ты это взял? – спросил я Станислава.

– По-моему, – заключил Ксешинский, – он чувствует свою полную безнаказанность.

Что же? На это мне нечего было возразить.

– И это все что, ты нам можешь сказать?

– И за это, мошенник, ты тысячу рублей запросил? – взорвался Заречный.

– Могу еще кое-что добавить, – лукаво заулыбался Станислав.

– И что же?

– Однажды у него галстук чуть развязался – это мне Матвей рассказал – и он на шее у него увидел красный след от петли. Похоже, что его однажды уже хотели повесить, – Станислав мне подмигнул.

Вот это уже казалось странным и выбивало меня из колеи. Неужто и в Ордене «Золотого Скипетра» появился висельник?!

А я-то виселицу с часов Виталия на счет Воротникова отнес, подумал, что он таким образом мошенника обозначил. А, оказывается, оно иначе выходит.

– А сам я, – продолжил Ксешинский, – видел его однажды в обществе одной очаровательной дамы. С первого взгляда заметно – аристократка. Богата несметно, в бархате вся и в кружевах, брильянтами так и сверкает! Прогуливались они по Английской набережной, – добавил он.

– А звал он ее как, не расслышал? – спросил я в надежде.

– Расслышал, – сказал Станислав. – Лидией Львовной.

– И что, хороша? – поинтересовался я. – Блондинка или брюнетка?

– Не то слово как хороша, – мечтательно произнес Ксешинский. – Блондинка, – добавил он. – Белокурый ангел!

Вот это уже что-то да значило. Если это женщина светская, то не так уж и трудно ее будет вычислить!

На этом мы расстались с Ксешинским, которого я велел отпустить своему золотому дракону.

В этот же день я в сопровождении Кинрю выехал в Санкт-Петербург. Однако у нас возникли непредвиденные сложности на московской заставе. В этом особом помещении для полицейской и таможенной службы въезжающим и выезжающим полагалось зарегистрироваться, пошлину заплатить, подорожный налог, ну и прочие мероприятия в этом же роде уладить. Вот тут-то и оказалось, что Яков Андреевич Кольцов разыскивается московской полицией по подозрению в убийстве.

Мало того, что я с жертвой после крупного выигрыша конфиденцировал в коридоре, так меня, как оказалось, еще и заметила-таки хозяйка его квартиры, подойдя не вовремя к окну полюбоваться рассветом.

Вот и пришлось уговаривать полицейского, высокого хрупкого юношу в мундире, который ему совершенно не шел, отправить письмо с запросом к московскому обер-полицмейстеру генерал-майору Шульгину, так как иногда по роду своей деятельности мне доводилось с ним встречаться. Я считал, что только он может разрешить все возникшие в этом деле недоразумения.

В итоге письмо было отправлено с эстафетой, а нам с Кинрю оставалось ждать. Ответ пришел только через два дня, однако с положительным результатом. Юноша в шинели смог нас со спокойной совестью отпустить на все четыре стороны. Хотя я и заметил, что он был разочарован. Судя по всему, это было его первое дело, которое он намеревался в три дня блестяще раскрыть.

До северной столицы нам удалось добраться без происшествий. На некоторое время убийца по какой-то причине решил-таки оставить меня в покое. Мне не терпелось вернуться в родные стены, несмотря на то, что я толком так ничего и не выяснил, если не считать одной особенной приметы преступника да женского имени.

Однако уже то, что Мира не гуляла по парку, показалось мне подозрительным. Пасмурная погода только усиливала это впечатление.

– Кинрю, тебе не кажется странным, что Мира не вышла нас встречать, как обычно? – встревожился я.

– Но мы же не предупредили ее о своем приезде, – резонно заметил он.

– Да, но… – я замялся с ответом. – Она же…

Индианка, наделенная особым даром предвидения, всегда чувствовала, когда я возвращался. Теперь я не сомневался, что что-то произошло. Что-то такое, что заставило ее не выйти из дома, что-то серьезное и, скорее всего, печальное.

Однако я не высказал свои опасения вслух.

– Скорее всего, ты прав, Кинрю, – проговорил я как можно спокойнее, стараясь взять себя в руки.

Колонный портик особняка казался сегодня мне мрачным видением, восставшим из кровавых времен античного Рима.

Мы молча переступили порог, Кинрю шел позади меня и нес чемоданы. Никто из прислуги не появился в опустевшей прихожей.

– Да что же такое происходит?! – воскликнул я. Все мои старания успокоиться сошли на нет. Мне снова стало муторно на душе.

– Мира! – позвал Кинрю.

Я прислушался, ожидая ответа, но никто не отозвался.

– Мира! – повторил я вслед за японцем. Наконец-то со стороны людской послышались легкие шаги. Я узнал Мирину походку, и мне стало легче на сердце.

– Яков Андреевич! – индианка бросилась мне навстречу.

– Мира, милая, что случилось?

Она прижалась к моей груди и прошептала:

– Беда!

– Какая? – спросил я, похолодев. Неужели предатель и до родного гнезда добрался?

– Катюша! – Мира заплакала. – По-моему, она при смерти.

– Глупая, – попытался я улыбнуться. – Ну с чего ты это взяла? – Однако я был уверен, что индианка права, и Черный человек добрался-таки до своей новой жертвы.

Мира, словно облаком, была окутана шелковым белым сари. В руках она держала древнюю книгу. Это были четыре тома Вед – гимнов, жертв и магических заклинаний, сложившихся в Индии в первом тысячелетии до нашей эры.

– Это не беременность, – горько сказала Мира. – Я пробовала молиться, – индианка кивнула на фолиант у себя в руках. – Но ничего не помогает. Катя обречена, – промолвила она еле слышно.

– Нижи-митама, – проговорил Кинрю. Я сначала не понял, что он хотел сказать, но догадался чуть позже. Белый цвет в синтоистской школе символизировал скорое продвижение вперед. И Мира, сама того не осознавая, почувствовала, что гибель девушки знаменует собой новый этап в этой некрасивой истории.

– Где она? – осведомился я у Саши, которая незаметно вошла в прихожую.

– В спальне, на втором этаже, – ответила горничная. – Ей выделили отдельную комнату, – всхлипывая проговорила она.

– Я хочу с ней поговорить, – обратился я к Мире. – Очень тебя прошу, проводи меня к ней как можно скорее.

– Обещайте не утомлять ее, – попросила Мира. – Это для нее смерти подобно.

– Даю тебе ma parole d' honneur, – ответил я. – Что с ней произошло?

– Я не знаю, – развела индианка руками. – Но, по-моему, это из-за конфет, – сказала она.

– Каких еще конфет? – я смутно помнил разговор накануне отъезда. – Так это – ее поклонник?

– Я не уверена, – устало сказала Мира. – Но карты говорят, что он дьявол, – возбужденно добавила она. Ее волосы, не убранные в прическу, растрепались, глаза загорелись недобрым блеском. Я невольно сравнил ее с ведьмой из сказки.

– Это сказано слишком громко, – усмехнулся Кинрю.

– Возможно, – моя индианка не стала возражать.

Все вчетвером мы поднялись по лестнице в комнату горничной. В ней царил полумрак, шторы на окнах были завешаны. Теплилась лишь одна свеча, и та – перед образами. На шелковом белье в огромной постели под пологом угасала несчастная девушка в измятой рубашке. В медном тазу у кровати алела кровь.

Я деловито осведомился:

– За доктором-то послали?

Саша, высокая девушка с длинной толстой косой цвета спелой ржи, сказала:

– А как же?

– Когда? – Я осведомился у Миры.

– Утром еще, – вздохнула она. – Я отправила человека за Луневым. С минуты на минуту ждем, – добавила она.

Я только удивлялся ее великодушию и удивительной прозорливости. Кому как не мне было знать, что они с Алешкой практически не выносили друг друга. Однако она ценила его талант целителя и пригласила его, не посчитавшись с собственными чувствами. В моей индианке совсем не было эгоизма.

«Редкое качество в наши дни!» – отметил я про себя.

Катеньке опять стало хуже, она приоткрыла слезящиеся глаза и приподнялась на постели. Ее вырвало кровью, она вскрикнула и упала на кровать.

– Бедная моя, – прошептала Мира и обтерла ей лоб прохладным намоченным полотенцем.

Волосы Катюши, словно прелая солома, разметались по подушке, вокруг глаз появились темные глубокие круги, и все нежные черты ее заострились.

– За священником бы послать, – сказала Саша.

Я кивнул, и она ушла передать распоряжение кому-нибудь из людской.

– Как долго это продолжается? – поинтересовался я.

– Да недели три уже, – виновато сказала Мира. Она корила себя за то, что вовремя не придала значения первым симптомам. – Я думала, что девушка скоро станет матерью, – объяснила она. – Мне казалось бестактным расспрашивать ее об этом.

– А где конфеты? – осведомился я.

– В секретере, на нижней полочке, – сказала Мира.

Я подошел к нему и нашел в указанном месте почти что пустую бонбоньерку.

– Я умираю, Яков Андреевич? – подала голос еле живая Катюша. Я и не представлял, что она все еще была в сознании. Дышала Катюша тяжело, словно только что проделала тяжелую физическую работу.

– Что ты такое себе вообразила? – я заставил себя улыбнуться и подошел к постели, сжимая в руках красивую коробку из-под конфет. – Конечно, нет! – солгал я как можно правдоподобнее. – Скоро приедет доктор, – добавил я. – И все наладится, – я взял ее влажную, горячую руку в свою ладонь, девушку бил озноб, и она корчилась от боли. – Ты поправишься, – сказал я ей искусственно бодрым голосом. Она мне, разумеется, не поверила.

– Вы такой добрый, – прошептала Катюша. – Позаботьтесь о Мире, – попросила умирающая. – Она вас так любит.

Я кивнул ей в ответ, и она мне улыбнулась вымученной улыбкой. Индианка сделала вид, что не расслышала ее слов.

– Ты мне лучше скажи, кто тебе это лакомство приподнес? – поинтересовался я у нее. – Не твой ли поклонник?

Лицо Катюши сделалось совсем серым, она сглотнула ком в горле и произнесла с горечью:

– Он, а кто же еще?

– Ты чем-то могла ему навредить? – поинтересовался я, рассматривая коробку, на дне которой остались лежать две нетронутые конфеты. Я мысленно гадал, чем они были начинены. У меня появилось подозрение, что девушку отравили мышьяком.

– Не знаю, – прошептала она и снова со стоном откинулась на подушки. Я понимал, что ей делается все хуже.

– Куда же запропастился Лунев? – воскликнул я. Мира бросила на меня печальный взгляд, который говорил, что все мои надежды напрасны.

– Как его зовут? – я снова обратился к больной.

– Кондратий Артемьевич, – сказала она.

«Так кто же: Кондратий, Данила или Созон?» – пульсировало в моем мозгу.

Кому-то, Матвею, Ивану или Катеньке, предатель вымышленным именем отрекомендовался!

– Расскажи мне, пожалуйста, как ты со своим милым другом познакомилась, – мягко попросил я Катюшу.

– Случайно, – сказала девушка. – В парке.

В чем-в чем, а в случайности этой встречи я был абсолютно не уверен.

– Он часто расспрашивал обо мне?

Катюша задумалась, а потом ответила:

– Пожалуй что да! Неужели? Так вы считаете, что это он меня?.. Не может быть!

Я сделал вид, что не расслышал ее вопроса, и снова начал ее расспрашивать:

– Был ли у него на шее шрам от петли?

– Был, – сказала Катюша. – Он говорил, что его однажды пытались убить и ограбить.

– Любопытно, – заметил я. – В его поведении ты не заметила ничего странного?

– Я не знаю, – девушка снова застонала от боли.

– Довольно, – взмолилась Мира. – Яков Андреевич, вы истязаете ее!

– Наверное, ты права, – сказал я со вздохом.

– Не знаю, поможет ли это вам, – сказала Катя, когда боль отпустила ее. – Но однажды он обронил записку, она выпала из кармана его сюртука. И мне стало любопытно, я не удержалась и прочла, а потом устроила ему сцену ревности.

– Что это была за записка? – насторожился я.

– Письмо от дамы с подписью Л. Л., – сказала Катя. – Женщина уведомляла его, что им необходимо встретиться, и она будет ждать его у господина Прокофьева на рауте.

«Ах, вот оно что, – подумал я. – Господин Созон, или как его там, Кондратий собирался на встречу к этой самой Лидии Львовне, о которой упоминал Ксешинский! Встреча, по всей видимости, носила характер особо важный и должна была состояться в глубокой тайне. До того особенной была эта встреча, что убийца пошел на риск и решил избавиться от своей наивной осведомительницы, лишь бы мне не стало от нее об этой встрече известно! Только вот немного не рассчитал, то ли с дозой вышла ошибка, то ли девушка оказалась крепче, чем он предполагал, но ей удалось-таки прожить вплоть до самого моего возвращения. А на рауте-то он, по-видимому, и передал красавице письма!»

В комнату вошла притихшая Саша с опухшим от слез лицом.

– Господин Лунев приехали, – сообщила она.

Вслед за ней в комнату своей обычной бодрой походкой вошел мой старый товарищ.

– Что стряслось? – спросил он с порога. – У больного задержаться пришлось, – оправдывался Алешка. – Горячка, тяжелый случай!

– Сам смотри, – сказал я ему и пропустил к постели умирающей.

Лунев подошел к Катюше с саквояжем под мышкой, поставил его на круглый столик и приступил к осмотру больной. Потом он вытащил из него какую-то склянку с лекарством. Усталая Мира подала ему с подноса серебряную ложку. Он накапал в нее микстуру и сказал Катюше, чтобы она еще чуток потерпела, а потом станет полегче. Она послушно выпила содержимое ложки и снова провалилась в какое-то забытье.

– Пойдем-ка поговорим, – сказал мне Лунев, и мы оставили Миру в одиночестве ухаживать за больной, так как Саша тоже куда-то вышла.

Стоило мне прикрыть дверь спальни, как Леша набросился на меня с упреками:

– Чего же вы ждали столько времени?

– Не горячись, – сказал я ему. – Девушка ни на что не жаловалась, а когда все открылось, видимо, стало уже поздно! К тому же, я был в отъезде, – добавил я. – А что, она безнадежна?

Лунев вздохнул:

– Совершенно!

– А что за лекарство ты дал Катюше? – поинтересовался я.

– Обезболивающее, – ответил Алешка. – Теперь она не будет так сильно мучиться.

– Катя отравлена? – высказал вслух я свое предположение.

– По-моему, да, – мрачно сказал Лунев. – Не в тебя ли метили? – догадался он.

– В некоторой степени.

Вернулась Саша, пропуская вперед себя священника. Катя прожила еще около двух часов. Никакие старания Лунева не помогли. В то время, как священник читал отходную над покойной Катюшей, мне в голову пришли и вовсе не христианские мысли. Я думал только о мести.

– Береги себя, – посоветовал мне Лунев на прощание.

В деле Мириной горничной мы решили обойтись без полиции, доктор всем объяснил, что Катюша умерла от болезни с замысловатым названием, успокоив прислугу, что это не похоже на эпидемию.

На другой день я покинул свой дом и скорбящую Миру для того, чтобы отправиться на раут к господину Прокофьеву. Это был известный в Петербурге чиновник, которому я также был однажды представлен. Другого Прокофьева, устраивающего у себя приемы по вечерам, на которых присутствовали бы дамы из общества, я просто не знал. Итак, мне предстояло выяснить, кем же является эта знаменитая Лидия Львовна и, если посчастливится, увидеть ее воочию.

Я облачился в синий нанковый фрак с воротником из черного бархата и перламутровыми пуговицами, из-под которого выглядывала кипенно-белая рубашка с плиссированным жабо и заложенными в мелкую складку манжетами, и яркий цветной жилет, в облегающие длинные брюки со штрипками, повязал муслиновый галстук, закрывающий весь вырез жилета, а затем водрузил на голову высокий цилиндр с закругленными полями и, прихватив с собою трость, спустился в прихожую. С Кинрю мы договорились, что он поедет со мной. Но в самый последний момент я передумал и велел ему дожидаться дома. Мне не хотелось вызывать никаких подозрений у господина Прокофьева относительно истинной цели моего визита.

В прихожей меня дожидался Сваруп, который уже немного стал говорить по-русски. Он, выполняя поручение Миры, спросил, не нужно ли мне чего с собою в дорогу. Я отказался от его услуг и вышел на улицу, где собирался распорядиться, относительно лошадей.

Федор Ильич Прокофьев проживал на Гороховой улице, в квартале, принадлежащем к Адмиралтейской части города. Я отправился к нему в собственном экипаже, который мне, наконец-то, доставили из мастерской. И только сейчас я заметил, насколько он скромнее кареты Заречного. Впрочем, я не особенно обращал внимание на подобные мелочи.

В доме Федора Ильича меня приняли довольно радушно. Я прошел через анфиладу комнат и присоединился к кружку, обсуждающему премьеру в Каменном театре. Иногда я вставлял в разговор скупые фразы, а все больше смотрел по сторонам в надежде узнать по приметам Лидию Львовну. Очень мне было любопытно, что за ангел на своих белоснежных крылышках унес в преисподнюю нашу орденскую переписку! Что за особа посягнула на интересы масонской ложи?!

– Графиня Полянская! – возвестил лакей у главного входа в бальный зал. За своей спиной я услышал шепот:

– Как хороша!

Я обернулся. В зал вошла молодая женщина необыкновенной красоты в темно-синем роброне из тяжелого шелка со шлейфом. Пальцы ее были унизаны перстнями, на шее сверкало брильянтовое колье. Белокурые локоны были убраны в высокую прическу и украшены синей токой с брильянтовыми же булавками.

Нежные ручки свои она скрывала под датскими перчатками, доходящими до локтя.

Мы встретились с ней глазами, но взгляда она не отвела. И в этот момент я понял, что имею дело с натурой сильной и властной.

На минуту она замедлила свой шаг, а затем самоуверенно и грациозно прошествовала через залу, сжимая в руках украшенный драгоценными каменьями веер. Лидия Львовна то складывала, то раскрывала его, и он искрился всеми цветами радуги.

Навстречу к ней с подобострастною улыбочкой спешил хо – зяин дома.

Я оторвался, наконец, от созерцания графини и спросил у известного мне корнета:

– Что это за чудо?

– Как, вы не знакомы?! – поразился тот. – Да эта очаровательница в нынешнем сезоне в свете фурор произвела.

– В самом деле? – осведомился я с искренней заинтересованностью.

– Еще бы! – воскликнул корнет. – Ей каждый второй в альбом любовные стихи записывает, оды и сонеты посвящают, кому не лень. Николай Калинин, выпускник кадетского корпуса, говорят, – он склонился мне к самому уху, – стрелялся из-за нее.

– Не может быть! – воскликнул я, притворяясь изумленным. Впрочем, я эту женщину с первого взгляда определил, достойный противник!

– Еще как может! – возразил корнет. – В родимом доме, – продолжил он, – отвергла всех женихов, и отец, представьте, ей во всем потакает! Такая вот, брат, история, – развел руками приятель. – В столице она у тетки гостит, – добавил он.

– И что, так неприступна? – осведомился я.

Корнет улыбнулся и снова склонился над моими кудрями a la Titus.

– Да ходят слухи, что не совсем, – проговорился он.

– Что вы говорите? – изумился я, надеясь услышать что-нибудь об убийце. Однако собеседник моих ожиданий не оправдал.

– Она в Елагино частенько наведывается, – сообщил он мне по секрету. – В родовое имение Анатоля Елагина. Говорят, он давно бы сделал ей предложение, если бы только не одно «но»!

– Что вы имеете в виду? – осведомился я. Имя Анатоля Елагина, члена Государственного Совета давно было на слуху.

– Говорят, что он, – корнет выдержал значительную паузу, – бальи, управляющий Мальтийского ордена, – мой приятель снова замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. – А потому и не имеет права жениться, – добавил он. – Обет безбрачия!

Так вот оно что! Наконец-то все начинало становиться на свои места. Так, значит, это не масоны интригуют друг против друга! Мальтийцы!

Об этом ордене я знал не так уж и много. Иначе их называли иоаннитами или госпитальерами. Основан был он крестоносцами еще в начале века двенадцатого в Палестине. Сей религиозно-рыцарский орден располагался поначалу в иерусалимском госпитале святого Иоанна, куда стекались целые реки паломников. Но что-то случилось, и славные рыцари столетие спустя покинули свою восточную резиденцию! Они перебрались на остров Мальта, где и просуществовали с 1530 по 1798 годы.

А где они в настоящее время обретаются? А то, увы, ни мне, ни многим другим неведомо!

Однако ходят слухи, что мальтийцы Рим осваивают. Но утверждать не берусь, не сведущ я, к моему глубокому сожалению и стыду, в этом, как оказывается, важном вопросе.

А почему бы и не в России? Чем госпитальеры хуже, к примеру, иезуитов?!

Наконец, заиграл оркестр, и грянули первые аккорды бального экосеза. Я и глазом не успел моргнуть, как графиня оказалась среди танцующих. Я следил за каждым ее движением, за каждым па, и мне показалось, что Полянская это заметила. А я, словно зачарованный, так и не смог отвести своего взгляда от ее скользящей по паркету фигуры.

С кем же она танцует? Этого господина во фраке с серебряными пуговицами я не знал, да и не было мне до него абсолютно никакого дела.

Как только музыка смолкла, я снова внимательнейшим образом осмотрелся по сторонам, но никто не напоминал мне коварного господина в черном.

Я присоединился к кружку, обсуждающему политические вопросы, но тем не менее продолжал не выпускать Лидию Львовну из поля зрения.

Разговор перекинулся на скользкую тему, и кто-то заговорил о казнокрадстве.

Невысокий, крепкого телосложения господин в пенсне с ви – дом заговорщика произнес:

– Я сам слышал от камер-юнкера Скворцова, что проворовался начальник одного из военных поселений. Говорят, что растратил огромную сумму, но каким-то образом, когда дело это всплыло наружу, сумел-таки покрыть все убытки. Ходили слухи, что он даже пытался с собой покончить!

– Чушь, – перебил его какой-то военный. – Наговоры и клевета! Не примите на свой счет, Аристарх Пахомович, но, чтобы бросаться такими обвинениями, требуется запастись весомыми доказательствами!

– Господа, – вмешался Прокофьев. – Не надо ссориться! Не для того мы здесь все собрались сегодня, – добавил Федор Ильич. – Веселитесь, господа! – Он щелкнул пальцами, и к нам тут же подоспел вышколенный официант с шампанским.

Однако болтливый господин в пенсне униматься не собирался.

– Ну, согласитесь же, господа, что преступнику не место в приличном обществе! – распалялся он. – А этот человек, о котором идет речь, нередко, дражайший Федор Ильич, заезжал и на ваши рауты, позволял себе за дамами ухаживать, шуточки отпускать!

– Да полно вам, – попытался урезонить его хозяин.

– Вот, взять, к примеру, госпожу…

– Только без имен, я вас умоляю, – взмолился Федор Ильич. – Вы же можете скомпрометировать женщину!

Прокофьеву, наконец, удалось как-то сгладить досадный инцидент. Но я полагал, что смутьяна сюда больше не пригласят.

Наконец, опять зазвучала музыка, и я пригласил госпожу Полянскую на котильон.

– Вы очаровательны, – прошептал я на ушко принцессе, потому как в мои намерения входило познакомиться с нею как можно ближе.

Лидия Львовна благосклонно приняла комплимент и подарила мне одну из самых восхитительных улыбок из своего арсенала.

Я принялся разыгрывать из себя великосветского соблазнителя, превознося до небес все ее мыслимые и немыслимые прелести. Я раскритиковал всех присутствующих в этом доме дам, за что мне был обещан новый танец. Лидия Львовна бросала на меня томные взгляды из-под полуопущенных ресниц, и я наивно возомнил себя победителем, позабыв почти обо всем на свете. Я уже видел блюдце, на котором милая моему сердцу, барышня преподнесет мне баварскую переписку. Все шло прекрасно до тех пор, пока я не отважился назначить королеве свидание. На что мой белокурый ангел решительно ответил мне жестоким и бесповоротным отказом.

Увы, но я вынужден был признать, что этот хрупкий орешек пришелся мне не по зубам. Предстояло решать, что делать дальше.

Я простился с хозяином и покинул его дом раньше времени. Мне пришло в голову дождаться графиню на улице и проследить, в каком направлении поедет ее карета. И если удача изволит мне улыбнуться, то госпожа Полянская отправится не домой. Вот если бы устроить встречу с Елагиным!

Открывая дверцу кареты, я вздрогнул от неожиданности, столкнувшись лицом к лицу с моим золотым драконом.

– Кинрю? – изумился я. – Но мы же договорились!..

– В вашем доме царствует смерть – твердо сказал япо – нец. – Я не мог оставить вас одного.

– Что-нибудь с Мирой? – вдруг испугался я.

– Нет, – покачал головой Юкио Хацуми. – Просто я почувствовал, что вы нуждаетесь в своем ангеле-хранителе!

В этот самый момент из парадного подъезда выскользнула женская фигурка в черной бархатной тальме, длинной накидке без рукавов, с пелериной, отделанной мехом, который серебрился при лунном свете. Под короткой шляпной вуалью я разглядел тонкие черты графини Полянской.

Женщина села в карету, которая тут же тронулась с места. Мы переглянулись с Кинрю, он понял меня без слов и перебрался на козлы, отпустив моего кучера с Богом.

Карета графини свернула за угол, и золотой дракон натянул поводья. Мой экипаж покатился следом за неприступной Лидией Львовной.


предыдущая глава | Иерусалимский ковчег | cледующая глава