home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



VII

Дома меня уже ждал Кинрю, порядком измотанный погребальными хлопотами. Я застал его в гостиной за чтением журнала.

– Яков Андреевич! – обрадованно оживилось скуластое лицо моего золотого дракона. – Как много вы успели сегодня? Вы уже встречались с графиней? – обрушил он на меня целую лавину вопросов. – Вам удалось узнать что-нибудь новое? – Юкио Хацуми даже привстал со стула. Я и не подозревал в нем такого любопытства.

– Кажется, мне удалось разузнать подлинное имя убийцы, – ответил я.

– Ну так назовите его! – воскликнул Кинрю. – Не мучайте меня! Он должен ответить за смерть Катюши, – скулы на его лице напряглись.

– Созон Сократович Гушков, – произнес я задумчиво и присел на краешек плисового канапе. – Но пока я еще не знаю, как до него добраться! И мне неизвестно, обретается ли он вообще в Петербурге, – добавил я. – Но если он здесь, я непременно найду его через Медведева!

– Обязательно возьмите меня с собой! – воскликнул японец. – Мне смертельно хочется с ним поквитаться!

Юкио Хацуми читал мои мысли, наши с ним желания на удивление совпадали.

– Обязательно! – согласился я и прилег на приподнятое изголовье диванчика. – Как же я устал! – сообщил я Кинрю, расстегивая сорочку. Глаза у меня закрывались сами собой. И как только я смыкал их, то видел перед собою графиню Полянскую, ощущая себя, будто бы под гипнозом.

Я тряхнул головой и приоткрыл тяжелые веки, словно налитые свинцом.

– А что за реликвия, о которой писала графиня? – осведомился Кинрю. – Вам удалось что-нибудь выяснить?

– Да, – я кивнул. – Но, к сожалению, мой милый Кинрю, я не могу рассказать тебе обо всем!

– Понимаю, – японец вздохнул. – Кодекс чести!

Это было не совсем так, но я не стал его переубеждать.

– Ну а с Полянской-то вы увиделись? – вновь поинтересовался Кинрю.

Я промолчал, бросив на него интригующий взгляд.

– Значит, все-таки удалось?! – обрадованно догадался японец. – Ну и?.. – снова спросил Кинрю. – Прекрасный ангел не обнаружил свою истинную личину?

Я усмехнулся:

– Нет!

– Но она вам что-нибудь рассказала? – спросил он с надеждой в голосе.

Я покачал головой, и Кинрю поник.

– А я-то размечтался! – развел он руками. – И как же графиня вам объяснила визит своего ночного гостя?

– Лидия Львовна сказала мне, что ее пытались убить, – эти слова сразили наповал моего золотого дракона, он даже не знал, что мне на них ответить. Кинрю помедлил немного, а потом поинтересовался:

– Яков Андреевич, и вы в самом деле верите в эту чушь?

– Конечно же, нет, – улыбнулся я. – Зато дорогая графиня согласилась на мою помощь, и послезавтра я вместе с ней уезжаю в имение Елагина, где и рассчитываю обнаружить баварскую переписку.

– Но почему? – удивился Кинрю. – Почему Лидия Львовна сдалась так быстро? Неужели наша красавица так ничего и не заподозрила? – осведомился он, потирая руки.

– Вот в этом-то я как раз и сомневаюсь, – невесело усмехнулся я.

– То есть, – Кинрю нахмурился, – вы полагаете, что это?..

– Ловушка, – не дал я японцу высказать свою мысль до конца. – По-моему, графиня уверена, что письмо к Елагину побывало в моих руках, и она рассчитывает держать меня под контролем.

– Так, значит, – пасмурно произнес Кинрю, – вы считаете, что Полянская вас раскрыла и поэтому поменяла тактику?

– Увы! – согласился я.

– И, тем не менее, – не унимался Кинрю, – вы отправитесь прямо в логово тигра?

– Несомненно, – ответил я. – И не пытайся меня переубедить! – предупредил я его. – Мира на этом поприще так и не преуспела!

– Если вы считаете, что так нужно, – пожал плечами японец.

– У меня не остается другого выхода! – ответил я.

– Тогда я буду просить вас лишь об одном, – сказал Юкио Хацуми.

И я уже знал, о чем он меня попросит. Не зря я считал Кинрю своим ангелом-хранителем!

– Я просто обязан сопровождать вас! – воскликнул мой золотой дракон, скомкав в своих руках, и без того измятый, журнал.

– Я не могу взять тебя с собой, – сказал я безрадостно. – Полянская может заподозрить что-то неладное, – добавил я.

– Вы могли бы представить меня своим слугой, – настаивал Юкио Хацуми.

– Но это опасно! – воскликнул я, мне вспомнились Мирины предсказания. Что там она говорила о клетке? Я жертвовал своей жизнью во имя клятвы и долга! Но разве я мог подвергнуть японца такой опасности? Во имя чего рисковать Кинрю?! – Как бы вы ни старались, Яков Андреевич, я все равно отправлюсь за вами, – не отставал японец. И у меня не было оснований ему не верить.

– Я уже жалею, что проговорился тебе, – ответил я грустно. – А впрочем, как знаешь, – махнул я рукой. – Жизнь-то твоя! Вот и распоряжайся ею, как хочешь!

– Ну вот и славно! – обрадовался Кинрю. – Пожалуй, я отправлюсь упаковывать вещи, пока вы, Яков Андреевич, не передумали!

– Не спеши! – предостерег я его. – Вдруг еще графиня не согласится?

– Она же сущий ангел! – лукаво усмехнулся Кинрю, полностью уверенный в своей победе.

Я поднялся с канапе и велел заспанной Саше в длинном ситцевом платье, перевязанном атласной лентой под грудью, сварить крепкого кофе и принести его в кабинет.

Видимо, мне не давали покоя воспоминания о встрече в кофейне.

Кинрю поднялся к себе, я же отправился в кабинет, прихватив с собой канделябр с тремя свечами. Открыл свой тайник и достал из него исписанную тетрадь. Я должен был исповедаться в чувствах, внушенных мне этой женщиной. Но мысли путались и никак не хотели ложиться на бумагу из-под пера. Рука сама собою чертила в тетради розу. Разозлившись на себя, я захлопнул дневник.

В дверь постучали, на пороге возникла Саша с серебряным блестящим подносом в руках. На нем дымился кофейник и красовалась миниатюрная китайская чашечка.

Я снова окинул ее взглядом и подивился чудачествам Миры, нарядившей крестьянскую девушку, вытребованную мной из Кольцовки, в это несуразное платье.

Я взял из рук Саши поднос и поставил его на столик. Девушка ушла, оставив меня наедине с моими невысказанными мыслями. Что же сулит мне завтрашний день? Но почему-то не было страшно, представлялись глаза Полянской. Их я и видел всю ночь во сне.

Утром прощались с Катей, и в полдень выехали на кладбище. День выдался ясным и на редкость теплым. Мира держалась стойко, но то и дело на глаза ее набегали слезы. Однако плакала она молча, не по-женски. Кинрю поддерживал ее под руку. У нас с ней по-прежнему отношения были натянутыми, и я старался как можно реже попадаться ей на глаза, чтобы не усугублять и без того неприятную ситуацию. Я сомневался, что смогу оказать ей какую-то поддержку. В итоге мы отправились провожать Катюшу в отдельных экипажах. Пожалуй, такая размолвка между нами приключилась впервые с тех самых пор, как я помог ей бежать из Индии.

Кортеж у нас получился скромный, всего-то несколько крытых экипажей. В трех каретах уместилась вся челядь, которую, по настоянию Миры, мы взяли с собой.

Когда опускали гроб, Мира что-то прошептала на своем языке, но не заплакала. Я подумал, что она читает ритуальные ведические молитвы, потому как индианка почти не расставалась со своими книгами Вед.

Я подошел к ней и сжал ей руку. Мира не выдернула ее, и я понял, что мы с ней все-таки помирились.

У одной из кладбищенских оград я заметил знакомую фигуру.

«Грушевский!» – изумился я мысленно. Он тоже меня увидел и поспешил ко мне. Я велел своим спутникам возвращаться без меня, а сам остался на кладбище, чтобы переговорить с моим братом.

– Яков Андреевич! – приветствовал он меня. Нам не надо было обмениваться тайными знаками, чтобы узнать друг друга.

– От всего сердца рад вас видеть, Игорь Дмитриевич! – ответил я. – Что-то случилось?

Игорь Дмитриевич Грушевский был тем самым ритором, который участвовал в посвящении Строганова в ученики. У меня мелькнула надежда, что он что-то знает об этом деле. И, похоже, я не ошибся, потому как он первым завел речь о Виталии.

– Яков Андреевич, – сказал Грушевский. – Я знаю о вашем предназначении, а потому считаю себя обязанным просветить вас касательно одного вопроса, который, возможно, и покажется вам неважным.

– Что вы имеете в виду? – насторожился я, готовый услышать самые невероятные вещи.

Грушевский откашлялся и заговорил:

– Недавно у меня состоялся разговор с Иваном Сергеевичем, из которого я узнал, что из орденского архива пропали очень важные документы. И что в этом деле замешан Строганов, – он бросил на меня вопрошающий взгляд, словно бы ожидая подтверждения.

– Совершенно верно, – ответил я. – Расследованием этой истории я и занимаюсь в настоящее время.

– Кутузов сказал мне, что было украдено еще и другое письмо, которое Строганов якобы передал на хранение своей невесте, и которое будто бы предназначалось вам. Это так? – осведомился Игорь Дмитриевич.

Я кивнул.

– Ну так вот, – продолжил Грушевский. – Незадолго до смерти, Виталий что-то говорил мне об этом.

Я весь обратился во внимание.

– Что именно, Игорь Дмитриевич? Это очень важно!

– Что у него возникли какие-то подозрения, и он отразил их в своем послании, – ответил ритор. – Но дело не в этом!

– А в чем же? – я недоумевал.

– В том, что я упомянул, где хранится это письмо в разговоре с одним из кровельщиков.

– Очень интересно, – пробормотал я себе под нос. Кровельщиком обычно назывался брат, охраняющий вход в масонскую ложу. Но эту должность могли занимать и несколько человек. К тому же ни одного из привратников я не знал в лицо.

– Как его имя? – осведомился я.

– К сожалению, его подлинное имя мне неизвестно, – ответил вития. – Но в Ордене его нарекли братом Алавионом, – добавил он.

– Вы не сказали об этом Кутузову? – осведомился я.

– Сказал, – ответил Грушевский. – Но он не мог отменить из-за этого своей срочной поездки, – проговорил Игорь Дмитриевич многозначительно. – И посоветовал мне обратиться непосредственно к вам, – добавил он. – К тому же и брат Алавион тоже исчез.

Последние слова ритора прозвучали не слишком утешительно.

– Вы правильно поступили, что обратились ко мне, – сказал я ему в ответ.

– Яков Андреевич, – обратился ко мне Грушевский. – Сегодня вы будете на приемном собрании? Около двух часов состоится посвящение одного из товарищей в степень мастера. Желательно ваше присутствие, – добавил он.

Я задумался, поначалу в мои планы не входило в ближайшее время участвовать в какой-либо орденской работе, но неожиданные обстоятельства все-таки заставили меня изменить свое мнение. Теперь мне во что бы то ни стало требовалось добраться до орденского архива, чтобы получить доступ к летописи, в которую заносились некоторые биографические сведения о посвящаемых. Я надеялся, что мне удастся раздобыть кое-какую информацию о брате Алавионе. По крайней мере, я желал получить доказательства того, что я двигаюсь в правильном направлении.

– Буду, – ответил я.

В этот момент на горизонте показалась еще одна траурная процессия, и мы с Грушевским расстались.

Я поймал извозчика и направился в ложу, местонахождение которой в столице не могу я открыть даже при всем своем огромном желании. Способен только сказать, что располагалась она в священном месте, в «долине Иосафатовой» с востока на запад, как обычно располагаются все церкви и храмы.

Привратник узнал меня по проходному слову и ритуальному прикосновению. Двери открылись передо мною, и я оказался в темной прихожей, где уже собирались братья. Один из служителей проводил меня в комнату, где я смог обрядиться для церемониала.

Все это время я высматривал глазами секретаря, господина Ветлицкого, однако, так и не смог его обнаружить. Потому мне пришлось констатировать, что я буду вынужден пробираться к архиву тайком и самостоятельно, на собственный страх и риск.

Я облачился в черный камзол, глухо застегнутый на все пуговицы с ритуальными знаками, в черный широкий парадный плащ до пят и черную шляпу, поля у которой были опущены.

Все братья кругом меня выглядели примерно так же и походили на мрачных, скорбящих по невосполнимой утрате близнецов.

Я вошел в прямоугольную комнату, стены которой задрапированы были черным бархатом, потолок поддерживали три столба тосканского, дорического и коринфского ордера, между ними мозаиковый пол прикрывал ковер с символическими знаками, расшитый серебряными и золотыми нитями, а посреди этого всего возвышался открытый гроб.

Через несколько мгновений в комнату вошел и сам испытуемый, с которого внезапно была снята повязка. Он и глазом не успел моргнуть, как младший из братьев ударил его масштабом по обнаженной шее, другой – наугольником в то самое место, где билось его трепещущее сердце, а один из мастеров, представляющий капитул, стукнул его молотом, и кандидат внезапно осознал, что гроб на этом жертвеннике приготовлен исключительно для него.

– Представляешь ты одного из величайших людей в мире, нашего Великого мастера, – услышал я приглушенный голос витии Грушевского.

Несколько братьев уложили несчастного испытуемого в гроб и прикрыли его багряным покрывалом. И тогда звуки масонского гимна раздались под дрогнувшим балдахином.

Тем временем я покинул собравшихся, увлеченных происходящим и поспешил в ту самую комнату, где, как я знал, находился архив ордена «Золотого скипетра», массивные трехсвечные канделябры освещали мне путь.

Я свернул налево по коридору и быстрыми шагами прошел в сторону архива, от дверей которого у меня имелись ключи, переданные мне Кутузовым на случай непредвиденных обстоятельств. На мое счастье, мне никто не встретился на дороге, и я смог беспрепятственно добраться до нужной мне комнаты.

Дверь приоткрылась практически без труда, потому как серебряный ключ идеально подходил к встроенному замку. Его я всегда носил при себе, на той же цепочке, что и Мирин пантакль.

Я снова возблагодарил господа, что и в архиве, заставленном дубовыми стеллажами с бумагами, документами, типографскими книгами и рукописями, тоже никого не было. Но и сюда доносились удары молота из комнаты, где происходил обряд посвящения в третий канонический градус символического масонства.

Я быстро добрался до нужной мне полки, потому как примерно знал, где хранилась искомая мною «летопись». Это была довольно толстая тетрадь в сафьяновой синей обложке, прошитая шелковым шнуром и скрепленная большой сургучной печатью Ложи и Венерабля.

Как только она попала мне в руки, я тут же зашуршал исписанными страницами и очень скоро наткнулся на заинтересовавшего меня брата Алавиона. Его подлинного имени я в летописи так и не обнаружил, зато прочел его полную биографию, которая абсолютно совпадала с тем, что я знал о Созоне Сократовиче Гушкове. Здесь же был указан и его петербургский адрес.

Я убрал рукопись на место и, довольный собою, вернулся в зал посвящения, где испытуемого, по обряду, в пятый раз уже вытаскивали из гроба. При мне «брат ужаса» вручил ему терновую ветвь в знак воскрешения.

Когда церемония закончилась, Грушевский спросил меня, останусь ли я на братскую трапезу. Но я ответил ему, что совершенно не имею такой возможности, на что он предложил мне дождаться хотя бы первой здравицы за всевысочайшее здравие Его Императорского Величества Александра I, от чего я отказаться никак не мог. И только после этого мне все-таки удалось покинуть ложу.

Теперь мне предстояло лицом к лицу встретиться с предателем и убийцей, посягнувшим на мою жизнь. На его совести были гибель Строганова и Катюши, он же и выкрал компрометирующую переписку, корысти ради совершив государственное преступление. Я уже и не говорю о смерти Воротникова!

Я снова поймал извозчика, велев ему отвезти меня на Караванную улицу, где я и надеялся рассчитаться с братом Алавионом.

Дверь мне открыл швейцар с метлою в руках.

– Что вам угодно? – осведомился он.

– Я к господину Гушкову с визитом, – ответил я.

– Как о вас доложить?

– Мне бы хотелось сделать сюрприз, – произнес я загадочно, оперевшись о мраморную колонну.

– А барин у меня сюрпризов не любит, – уверенно заявил швейцар.

Я протянул ему пару империалов. Швейцар замялся, но все-таки деньги взял.

– Ну что же, – пожал он развернутыми плечами. – Сюрприз, как видно, дело хорошее!

– Вот именно, – холодно улыбнулся я, вспомнив о боевой секире, символе отсечения всех вредных членов братства.

Швейцар приоткрыл предо мною стеклянную дверь и проводил до узкой мраморной лестницы, объяснив мне, как добраться до кабинета.

Я поднялся в указанном направлении и легонько толкнул дверь кабинета, которая оказалась незаперта. Я предвкушал встретиться со своим противником лично, лицом к лицу, которое не будет скрыто за капюшоном шерстяного бурнуса.

Я потихоньку зашел в кабинет и не поверил своим глазам. В глубоком кресле сидел Гушков, запрокинув голову самым, что ни на есть неестественным образом. Остекленевшие черные глаза его смотрели в белеющий потолок. Кто-то опередил меня и свернул шею брату Алавиону.

Но кто? У меня не оставалось сомнений, что это дело рук графини Полянской. Скорее всего, именно она и подослала к нему мальтийцев. Разве не Лидия Львовна говорила о шантаже?

Окно в кабинете было раскрыто настежь, и ветер гонял по паркету рассыпанные бумаги.

Я не смог побороть в себе искушение обыскать помещение, и был за это вознагражден. В стене, за фламандским натюрмортом Снейдерса Франса, я обнаружил тайник, наподобие своего. И мне удалось его вскрыть практически без труда. Но в нем я не обнаружил ничего, кроме одного единственного конверта. Не теряя ни минуты, я распечатал послание и пробежал его глазами. Оказалось, что я держу в своих руках строгановское письмо, адресованное именно мне. Почему-то Гушков его так и не уничтожил!

"Яков Андреевич, – писал новообращенный. – Недавно мне стало известно о роде Ваших занятий. И мне больше не к кому обратиться на данный момент! Если со мною вдруг приключится что-то непоправимое, то это послание передаст Вам моя невеста Анна Аксакова, коей я и отдаю его на временное хранение.

Вы держите его в руках, а это значит, что, скорее всего, меня уже нет на свете.

Но я уповаю, что Вы так или иначе сумеете докопаться до истины.

Так вот что со мною произошло.

Меня погубила страсть к картам, кругом я был должен и не видел уже для себя никакого выхода, как вдруг мне сама Фортуна протянула руку помощи в лице Созона Сократовича Гушкова, с которым я впервые и встретился за ломберным столом. Он сам обратился ко мне с любезными и нравоучительными речами, на которые в том своем состоянии я не польститься никак не мог. Гушков открылся мне, что состоит в братстве свободных каменщиков, главная задача которых – поддерживать и оберегать друг друга. И это были не пустые слова, днем позже Гушков переслал мне от имени Ордена достаточно денег, оговорившись, чтобы я отыграл их у Матвея Воротникова. Вместе с деньгами он дал мне и письмо к господину Семенову, который и стал впоследствии моим поручителем в Ордене.

Но вышло так, что я окончательно проигрался, и я подозреваю сейчас, что было это подстроено заранее мои случайным знакомцем, потому как нужен ему был, грубо говоря, человек, играющий роль козла отпущения. Но у меня к сожалению отсутствуют всяческие доказательства, потому-то я и предпочел действовать на свой собственный страх и риск.

С Гушковым я нередко встречался на собраниях ложи, в связи с тем, что сей господин занимал в нашем братстве почетную должность кровельщика, охранявшего входы в ложу. Не многие знали его в лицо, но мне «посчастливилось» по иронии судьбы познакомиться с ним заранее.

На одном из таких собраний, в честь празднования Иоаннова дня 24 июня, когда братья сомкнули свою цепь в знак его открытия, я заметил, как господин Гушков покинул свой пост и свернул в сторону орденского архива. Я молча последовал за ним и увидел, как кровельщик проскользнул в потайную дверь, которую он за собою прикрыл неплотно. Что-то толкнуло меня ее приоткрыть, и то, что я увидел, поразило меня в самое сердце.

Гушков рылся в огромном ящике, доверху заполненном бумагами. Наконец, он извлек из него какую-то стопку писем. Несколько из них отложил, а три положил за пазуху своей епанчи. И в этот самый момент брат кровельщик увидел меня. У меня появилось ощущение, что живым мне не уйти с этого места. Он набросился на меня с упреками и потребовал властью молчания. В чем я ему и поклялся на Библии, которая оказалась здесь под рукою.

Собрание закончилось, и кровельщик незамеченным вынес эти письма из ложи. Я не знал, что мне и думать. В голову мою так и лезли крамольные мысли. На следующий день от одного из братьев я узнал, что пропала компрометирующая переписка. Еще через несколько дней я заметил Гушкова в обществе некой графини Полянской, состоящей, по слухам, в любовной связи с мальтийским бальи. Что-то подсказывает мне, что здесь пахнет предательством, но я связан клятвой. И еще мне кажется, что Гушков не преминет свалить всю вину на меня, если только возникнут в его отношении хотя бы малейшие подозрения. Тем более что я связан по рукам и ногам своими долгами.

Сомневаюсь, стоит ли обращаться к капитулу или орденскому совету, а потому рискну разобраться в этом вопросе самостоятельно.

С глубоким почтением, Строганов".

Я спрятал письмо в карман сюртука.

И что же ты раньше молчал, глупый мальчишка? Возмущаясь подобным образом, я подошел к окну, из которого и увидел трех полицейских, которые объяснялись со швейцаром с метлой. Я перевел свой взгляд на покойника, который продолжал коченеть на кресле.

Но кто же вызвал полицию? Неужели Полянская?

Я допускал, что, если графиня догадалась о моей принадлежности к ордену «Золотого скипетра», то она могла бы, пожалуй, предположить, что я попытаюсь-таки найти Алавиона! Кстати, ей могли доложить об этом ее многочисленные агенты.

Графиня Лидия без труда устранила бы меня в том случае, если бы я был застигнут полицией прямо на месте преступления. Тогда бы меня и в Елагино тащить с собой не пришлось бы!

На лестнице послышались тяжелые шаркающие шаги, мне не осталось ничего другого, как вылезти из окна и спуститься по дереву тем же путем, что проделал убийца брата Алавиона. И я еще Бога благодарил, что не удосужился назваться швейцару своим подлинным именем, потому как у меня не было ни времени, ни желания обращаться к столичному обер-полицмейстеру.

Я вернулся домой готовиться к поездке.

– Яков Андреевич! Где вы были? – всплеснула руками Мира, оглядев меня с головы до ног. Вид у меня и в самом деле был ужасно непрезентабельный, повсюду к одежде прилипли какие-то маленькие веточки, сюртук помялся, а ворот рубашки и вовсе разошелся по швам.

– Спасался от правосудия, – ответил я откровенно, от – ряхивая брюки. – Кстати, а где Сваруп?

– А он-то вам еще зачем понадобился? – насторожилась индианка.

– Пули лить, – честно признался я. – С пантаклями-то он вон как славно управляется, а я тут недавно пару пистолетов приобрел от Кухенрейтера. В дороге-то пригодятся.

При этих словах Мира снова изменилась в лице, но в этот раз промолчала.

– А обо мне-то вы не забыли? – в гостиной появился Кинрю, готовый пойти в атаку.

– Как можно?! – я усмехнулся.

– Так я с вами еду? – осведомился он у меня.

– Никифор! – позвал я лакея. – Съезди-ка на Большую Мещанскую и передай госпоже Полянской вот эту записку! – я быстренько набросал ее на листке бумаги.

– Сейчас сделаем, – ответил Никифор и отправился разыскивать кучера.

– Так вы еще не говорили с Полянской? – обиделся золотой дракон. – Почему-то я догадывался об этом.

– Кинрю, – обратилась к японцу Мира. – Эта ваша Полянская похожа на сирену?

А я-то уже грешным делом подумал, что она выкинула это из головы!

– Пожалуй, – неуверенно пожал плечами Кинрю. – Скорее на ангела.

Мира вздохнула, но промолчала и в этот раз.

Я вытащил из шкафа ящичек с пистолетами и выложил их на стол. Потом взял в руки один из них и погладил по полированной поверхности.

Индианка сморщила нос и отвернулась.

– Сваруп! – позвала она, видимо, вспомнив о моей просьбе. Но индиец, кажется, ее не услышал. Я подозревал, что старый шельмец намеренно пропустил ее возглас мимо ушей, потому как не хотел лишний раз встречаться со мною. – Сваруп! – повторила Мира нетерпеливее и что-то прибавила громче на своем языке. Однако ответа по-прежнему не последовало. Тогда индианка сделала мне знак подождать и поднялась на второй этаж, в свою «комнату демонов», где обычно коротал свои дни нелюдимый Сваруп. Из комнаты стали доноситься звонкие голоса, которые, как показалось мне, о чем-то ожесточенно спорили.

– Схватились не на шутку, – невозмутимо прокомментировал Кинрю. – По-моему, старый колдун ее к вам ревнует, – добавил японец.

Я развел руками, выражая тем самым свое бессилие что-либо изменить.

Спустя около получаса в гостиной снова возникла Мира в шелковом лазоревом сари, следом за ней семенил сутулый Сваруп.

– Что за пули? – осведомился он, грозно нахмурив брови.

Я указал ему на оружие.

– Идемте за мной, – ответил индиец, немного коверкая слова. И мы, следом за ним, вместе с Кинрю и Мирой поднялись по широкой лестнице на второй этаж и свернули по коридору налево.

– Не люблю я эти чудеса, – скептически проговорил японец.

– Никаких чудес, – ответствовал я ему. – Просто имеется срочная необходимость подогнать парижские пули к пистолетам!

– Не доверяете французам? – усмехнулся Кинрю.

Я пожал плечами:

– Доверяй, но проверяй, есть такая русская поговорка!

Мира, щелкнув замком, открыла дверь, и мы попали в ее святую святых.

Комната была занавешена пурпурными тяжелыми драпри, в камине пылало пламя, роняя отсветы на черные стены. Мне почему-то подумалось, что адепты тайного знания схожи между собой во всем таком разноликом и недружелюбном мире. Комната Миры, вход в которую всем обитателям этого дома обычно был недоступен, вдруг, показалась мне сродни помещению тайной орденской ложи.

В комнате царил аромат кардамона, эфирных масел и жженых листьев. В центре ее стояла ширма, скрывающая что-то от посторонних и любопытных глаз. В тайну ее, пожалуй, был посвящен только старый Сваруп и Мира.

Потрескивало пламя в камине.

Большая кровать под пологом, напоминающая клине, покрыта была жемчужным бархатом, расшитым серебряными звездами и цветами лотоса. В центре покрывала мерцала загадочная луна. В масонстве она обозначала истину.

Я бросил взгляд на задумчивую Миру и внезапно мне подумалось о том, почему же в Орден не принимают женщин! Пожалуй, Мира могла бы достойнее многих достигнуть вершин Соломоновых премудростей! А впрочем, я вспомнил о ложе опального Грабянки, арестованного и заключенного в крепость. Собиралась в покоях самого цесаревича Константина Павловича; говорят, что на собраниях присутствовали и дамы из общества.

Я кивнул в сторону покрывала и спросил у расстроенной Миры, что собою символизирует сия водяная лилия.

– Ом мани падме хум, – прошептала индианка.

– Не могла бы ты это перевести? – попросил я ее.

И тогда моя черноокая колдунья усмехнулась:

– Яков Андреевич, и у скромной маленькой Миры тоже имеются свои тайные знания!

Настаивать я не стал, но она проговорила:

– Утпала!

– Что? – переспросил я ее.

– Знак, который я посвятила Шиве, – сказала индианка.

Кинрю пугливо озирался по сторонам, до этих пор я и подумать не мог, что его смогут смутить атрибуты индийской прорицательницы.

Сваруп же хмурился все больше и больше, лоб его, изрытый морщинами, пересекла глубокая поперечная складка, свидетельствующая о том, что грозный рок распростер уже над ним свои могучие крылья. Молча вопрошал индиец выцветшими старческими глазами, что в святилище его прекрасной богини позабыли эти наглые европейцы?!

Старый слуга заглянул за ширму, на какое-то время скрылся за ней и вынес оттуда железный ковш, с уже приготовленным и заранее расплавленным свинцом, который дымился под дугообразными сводами Мириного святилища.

Я выложил на стол готовые пули. Сваруп взял несколько из в сухую и сморщенную ладонь, подбросил их вверх, примерился и опустился на колени перед камином.

И мне показалось, что, словно по мановению чуда, я оказался в недавнем прошлом, когда подсмотрел, как с помощью Миры индиец все в том же ковше изготовил мне охранительный оберег.

В ярких отсветах пламени, озарявших темную комнату, Сваруп и отлил мне пули, под шепот встревоженной Миры, серьезной, как никогда.

Когда они остывали, Кинрю обрезал их и, примеривая, перезаряжал пистолеты.

– Вы так и не отказались от своей идеи? – обреченно спросила Мира, когда мы уже вышли из ее комнаты и спустились в гостиную, кивая на черный ящик от Кухенрейтера.

– Разумеется, нет, – спокойно ответил я. – В Елагино меня ждет удача.

– Зачем же тогда вам понадобилось оружие? – спросила индианка.

– Кто знает, кого мы встретим в пути, – покачал головою японец.

– Тогда, – взмолилась взволнованная Мира. – И меня возьмите в дорогу!

– О, нет, сударыня, – возмутился я. – Только этого мне еще не хватало!

– Но, Яков Андреевич, – горячилась индианка, сложив свои руки на груди. – Я могла бы быть вам полезной!

– Даже и не думай об этом! – воскликнул я. – Я не желаю подвергать твою жизнь опасности!

– Опасность я чувствую всем своим существом, – сказала индианка с достоинством прорицательницы. – И я могла бы предупреждать вас о ней.

Я и представить себе не мог, чтобы Мира познакомилась с Лидией.

– Ни в коем случае! – я оставался непреклонен. – В данной ситуации ты будешь меня только обременять, – жестоко добавил я.

– Почему вы обижаете меня? – горько спросила Мира.

– Я пекусь о твоем благополучии, только и всего, – ответил я холодно.

– Но ведь погибло уже несколько человек! – вскричала Мира. – И неизвестно еще, что будет дальше!

– Кстати, – вступил в разговор Кинрю. – Яков Андреевич, вы узнали адрес Созона?

– Узнал, – я кивнул в знак согласия. – И не только…

– Что? – глаза у моего золотого дракона сделались круглыми и широкими. – Вы уже?..

– Нет, – успокоил я его. – Это был не я. Скорее всего, нас опередила графиня Полянская. Неплохо было бы сообщить об этом Кутузову, но Иван Сергеевич покинул Санкт-Петербург, уехал в неизвестном мне направлении.

– О чем это вы? – заволновалась индианка. – Убийца уже наказан?! Он мертв? Тогда почему, – удивлялась она. – Зачем вы едете в это имение?

– Милая Мира, – ответил я. – К сожалению, в некоторые вещи я не могу тебя посвящать. История эта еще не закончилась, но чувствую я, что до финала осталось совсем немного!

– Я очень боюсь! – заявила она. – И думаю, что пробил тот час, когда я должна рассказать вам об Анджане!

– Но ты уже говорила мне, как она погибла, – сказал я в ответ, подошел к окну и задернул штору.

– Я не вдавалась в подробности, – девушка горько улыбнулась. – Нашим отцом был раджа, и он души не чаял в Анджане, – продолжала индианка. – Она была его младшей дочерью. Однажды Анджана решила, что повстречала свою единственную любовь. Я предупреждала ее, что дело добром не кончится, потому что ее возлюбленный действовал тайно и даже не собирался повстречаться с нашим отцом. Сестра объясняла это его бедностью и неродовитостью. Я умоляла ее одуматься, но Анджана решилась все-таки на побег из под родного крова. Я видела в древних таблицах, что за порогом дворца ее ожидают страдания. Но девочка меня не послушалась, ей было всего пятнадцать. Я поклялась не выдавать ее тайны, но взамен просила ее взять с собой и меня. Однако Анджана сказала, что справится с этим делом самостоятельно. Моя бедная девочка и не догадывалась, что ее всего лишь использовали, для того, чтобы шантажировать нашего отца. Как только в этом отпала надобность, ее сразу же отравили.

– Очень печальная история, – ответил я Мире. – Но она только доказывает, что тебе незачем отправляться со мной. Ведь если бы Анджана тебя послушалась, то твой отец навсегда потерял бы сразу двух дочерей.

– Я бы что-нибудь придумала, – воскликнула индианка. – Я бы выручила мою девочку из беды! – запротестовала она.

– Тебе только так кажется, – произнес я задумчиво. – Иногда в этой жизни нам попадаются и более сильные противники, с которыми мы не в состоянии справиться.

– Яков Андреевич, вы всерьез полагаете, что сможете справиться с Полянской? – Мира невольно усмехнулась. – Вы же уже находитесь у нее в плену!

Я открыл было рот, чтобы возразить, но дочь индийского князя перебила меня:

– Я больше не стану с вами спорить, Яков Андреевич, поступайте, как знаете, но не говорите потом, что Мира вас не предупреждала! – с этими словами она покинула нас и поднялась к себе в будуар.

Как ни старался я оставаться равнодушным, но Мирины речи все же заставили меня засомневаться. Однако я не мог ничего поделать, судьба нашего Ордена зависела от того, насколько я сумею справиться с ситуацией, а заодно и со своими чувствами к коварной графине.

– А что все-таки случилось с убийцей? – осведомился Кинрю, как только индианка ушла.

– Графиня Полянская исполнила то, что обещала Елагину, шантажист ее больше не побеспокоит. Ему просто-напросто кто-то сломал пару шейных позвонков.

– Вы полагаете, что это были мальтийцы? – переспросил японец.

– Больше некому, – развел я руками. – Кстати, – я достал из кармана сюртука письмо. – Вот, прочти! – и передал моему золотому дракону послание Виталия Строганова.

– Так, значит, ваши предположения оказались верными, – констатировал Кинрю, возвращая мне прочитанное письмо.

– Выходит, что так, – согласился я.

Спустя около часа вернулся Никифор с посланием от графини.

– Записка от Лидии Львовны Полянской! – провозгласил он, едва появившись на пороге.

– Ну же! – воскликнул я, мне не терпелось увидеть ее своими глазами.

Лакей порылся в карманах и, наконец, все-таки извлек на свет Божий белый конверт. Я почти вырвал его из рук слуги, присел на диван и взялся за чтение. Кинрю же стоял у меня над душой, с волнением ожидая того, что будет дальше. В конце концов, содержанием этого письма в некотором роде решалась его судьба.

Я достал из конверта записку графини. Написана она была на муаровой бумаге с тисненым узором. От нее исходил тот самый аромат восточных духов, вскруживший мне голову в кофейне.

"Любезный Яков Андреевич, – писала графиня. – Вы спрашивает моего позволения взять с вами в поездку Вашего друга и лучшего слугу. Так что же? Могу ли я, нуждающаяся в Вашей защите, иметь что-либо против? Поступайте, как знаете!

Преданная Вам графиня Полянская.

P.S. Жду вас у себя на Большой Мещанской завтра около девяти утра".

– Ну что? – не удержался Кинрю, сверкнув в полумраке глазами, будто дикая кошка.

– Нас можно поздравить, – ответил я. – Лидия Львовна согласна!

– Отправляюсь собирать чемоданы, – обрадовался японец.

Обиженная Мира в этот вечер так и не покинула своей комнаты.

По утру мой заспанный кучер возился с упряжью, Кинрю же таскал чемоданы в старинный дормез, предназначенный для дальних поездок и приспособленный для ночного сна.

Я переживал из-за того, что Мира так и не удосужилась выйти из своей комнаты. Ящик с пистолетами мы с Кинрю уложили в карету в первую очередь.

Наконец, когда мы с ним уже уселись в дормезе, Мира все-таки смилостивилась и появилась на веранде в верхнем суконном платье синего цвета с длинными узкими рукавами, обшитыми белыми блондами. В ушах у нее покачивались изящные сапфировые серьги в виде колокола, а в волосах поблескивали сапфиры на шпильках.

Я вышел из дормеза и подошел к индианке.

– Я прощен? – осведомился я у нее.

– О! Яков Андреевич! – воскликнула Мира. – Вам не за что просить у меня прощения, – улыбнулась она. – Мне жаль только, что вы так и остались глухи к моим мольбам! Но я умоляю лишь об одном – будьте хотя бы по возможности осторожны!

Я обнял ее и пообещал, что сделаю все, что только будет в моих силах, чтобы вернуться домой живым и невредимым.

Я захлопнул за собой дверцу кареты, и мы тронулись в путь. На Большой Мещанской нас уже ждали. Не успел я постучаться в ворота, как дверь мне открыла все та же, знакомая мне уже кухарка.

– Милости просим, – сказала она. – Яков Андреевич?

Я утвердительно кивнул головой.

– Барыня вас уже ожидают, – сообщила она и быстрыми шагами направилась в сторону крыльца, так что я едва поспевал за нею.

Отперев дверь, кухарка пропустила меня вперед в тесную и неприбранную прихожую. Я растерялся было, куда же мне следовать дальше, как женщина тут же сообразила, что допустила небольшую оплошность и указала на дверь за бархатным занавесом.

Я постучал и разобрал за ней легкие, едва различимые для слуха шаги.

Занавес дрогнул, и дверь приоткрылась.

– Яков Андреевич? – услышал я нежный знакомый голос. – Входите скорее! – велела мне графиня Полянская.

Ей не надо было повторять дважды, чтобы я поспешил выполнить ее приказание. Набрав полную грудь воздуха, я шагнул в альков мальтийской принцессы.

Графиня полулежала на канапе, поглаживая огромную белую кошку. На ней было платье с буфами из жемчужно-серого левантина, перехваченное под грудью розовой лентой. В неглубоком, расшитом кружевом, вырезе поблескивали розовые жемчужины. Светлые волосы ее были также перевиты розовым жемчугом и убраны в высокую греческую прическу.

– Bonjour, – поздоровался я с графиней Лидией.

Она слегка склонила прекрасную голову в знак приветствия.

– Присаживайтесь, – велела Полянская, и я примостился на краешек темно-зеленой оттоманки с атласными, расшитыми золотом, подушками. – Ну и где же ваш слуга? – осведоми – лась она.

– Дожидается нас в дормезе, – ответил я, окинув красноречивым взглядом ее божественную фигуру. По выражению ее лица я понял, что графиня вполне догадалась о значении этого взгляда.

– Но я думала, – проговорила она немного растерянно, – Что мы отправимся в путь в моем собственном экипаже!

– О! – я махнул рукой. – Но моя карета приспособлена именно для таких переездов, и я умоляю вас принять мое приглашение.

– Но мне ничего другого и не остается, – развела руками графиня, подарив мне одну из своих самых очаровательных улыбок. Что-то подсказывало мне, что добром все это не кончится, но тем не менее я продолжал играть свою роль, постепенно все более вживаясь в избранный мною образ.

– Вы прекрасны, как фея, – заверил я ее.

– Вы так галантны, – графиня смущенно опустила глаза.

– На вас больше никто не покушался? – спросил я ее встревоженно. – Я почти не спал эту ночь, переживая за вас. Мне даже приснилось, что вас похитили!

– Ну что вы, Яков Андреевич, Бог с вами! – всплеснула она руками. – По счастию, мои недоброжелатели наконец-то оставили меня в покое.

– А ваш ночной посетитель? – не унимался я. – Вы расспросили свою прислугу?

– Конечно, – сказала Лидия Львовна, согнав с колен ленивую кошку. – Но Семен с Авдотьей утверждают в два голоса, что ничего не знают об этом, – добавила она.

Я мысленно усмехнулся в ответ на ее слова, но сделал вид, что поверил.

– Семен! – крикнула она своего лакея. Я осмотрелся по сторонам и нигде не заметил шнурка от сонетки.

Через несколько минут в дверном проеме появилась курчавая голова:

– Чего изволите? – осведомился он.

– Снеси мои вещи в дормез к господину Кольцову, – приказала Полянская.

– А кучеру вашему что передать? – сурово поинтересовался Семен. – Чтобы лошадей распрягал? Вы же уже велели свой экипаж закладывать!

– Это не твое дело! – нервно проговорила графиня. – Делай, как я сказала!

– Воля ваша, – вздохнул Семен и закрыл за собою дверь.

Графиня привстала с канапе, оправила шуршащее платье и бросила русалочий взгляд в каминное зеркало.

– Пора, – сказала она, облачившись в короткий мышиный спенсер на шелковистой ярко-малиновой подкладке. Небрежным движением руки графиня Лидия спрятала свои прекрасные волосы под серебристой бархатной шляпой на шелку, богато отделанной парижскими лентами и перьями.

– Пора, – согласился я и вышел из комнаты. Лидия Львовна Полянская последовала за мной.

Я помог открыть графине дверцу кареты.

– Прошу, – поклонился я, а Кинрю подал ей руку.

Лидия Львовна вздрогнула:

– Кто это? – испуганно спросила она.

– Юкио Хацуми, – представил я графине Полянской своего золотого дракона. – Мой старый друг и преданный слуга.

– Так вы о нем писали в своей записке? – изумилась она. – Ah, que c'est amusent! – воскликнула графиня, как только оправилась от неожиданности.

Кинрю прекрасно понял, потому как никогда не нуждался в переводчиках, что сказала Лидия Львовна, но, вопреки тому, что японец не нашел в этом ничего забавного, он так ничем и не выдал даме, что прекрасно говорит по-французски.

Тактика его была мне знакома, именно таким образом было гораздо легче узнать массу всего нового и интересного. При человеке, который не понимает ни слова, собеседники во все времена чувствовали себя свободнее и иногда поверяли друг другу даже сокровенные тайны.

Возница стегнул лошадей, и карета тронулась с места. Кинрю разложил на сидении свою шахматную доску. Почему-то на этот раз он не взял с собой свою легендарную вай ки.

– Вы играете в шахматы? – обратилась к нему Полянская.

Японец кивнул.

– Разрешите составить вам компанию, – попросила она.

Кинрю передвинул на ее стороны все белые фигуры. Через час Лидия Львовна объявила мат моему дракону.

– Не может быть! – растерянно воскликнул японец, а мне стало очень тревожно за судьбу нашего нелегкого предприятия.

Графиня заулыбалась.

– Мой жених научил меня играть в эту игру, – объяснила она свое везение.

– Он великий математик? – с интересом осведомился Кинрю.

– Нет, – возразила ему Полянская. – Он – великий человек!

С этим трудно было поспорить, вряд ли мальтийцы выбрали бы себе в бальи личность заурядную и ничем непримечательную.

– Расскажите о нем, – попросил Кинрю.

Графиня было открыла рот для того, чтобы поведать о любимом человеке, но неожиданно передумала.

– Сами увидите, – только и сказала она.

– А что из себя представляет ваше имение? – подключился я к разговору.

– Мое? – удивилась графиня, но мгновенно сориентировалась, припомнив, что скоро выходит замуж за его обладателя. – Ну, конечно же, – сказала она. – Мое будущее имение, – поправила меня Лидия Львовна. – Это нечто невероятное, Анатоль человек с фантазией! – восхищенно произнесла она. – Я полагаю, что вам это путешествие надолго запомнится, – усмехнулась русалка, и мне ее слова показались зловещими.

К родовому имению Анатолия Дмитриевича Елагина мы подъехали около часа дня. Я прильнул к каретному окошку, чтобы рассмотреть его во всех подробностях. Как и следовало ожидать, по дороге на жизнь и честь молодой графини никто не покушался.

– Полагаю, – заметил я, что ваши преследователи наконец-то оставили вас в покое.

– Бог милостив, – сказала графиня Лидия и потянулась за ридикюлем. Достала из него круглое зеркальце и принялась прихорашиваться.

– По жениху соскучились? – поинтересовался Кинрю.

– Конечно, – вздохнула графиня и бросила на меня короткий испытующий взгляд. Я сделал вид, что ко мне эта реплика нисколечко не относится. Хотя, если говорить откровенно, я должен признать, что меня задели ее слова, вопреки тому, что я тщательнейшим образом боролся со своими личными чувствами.

Мы выехали на главную аллею регулярного парка, миновали небольшую часовню и оказались у огромного трехэтажного дворца с ротондой, украшенной вытянутыми ионическими колоннами.

Аллея вся сплошь была усеяна опавшими пожелтевшими листьями, мраморные скульптуры казались унылыми на глянцевом фоне осеннего неба, которое с самого утра грозило разразиться дождем.

На веранде, к которой прилегала ротонда, украшенная декоративными решетками, появился и сам хозяин имения в сопровождении целой свиты.

– Анатолий Дмитриевич, – шепнула мне на ухо Полянская.

– Mais c'est un palais! – восхищенно воскликнул я.

– Вы еще не видели самого главного! – с гордостью сказала графиня. Я не мог с этим не согласиться, потому как баварская переписка представляла для меня гораздо больший интерес, чем это архитектурное сооружение.

– Кто эти люди? – спросил у нее Кинрю.

– Елагинская свита, – повела плечами графиня Лидия Львовна.

– В каком смысле? – заинтересовался я.

– Анатолий Дмитриевич – оригинал, – ответила Полянская. – У него здесь нечто наподобие императорского двора, – объяснила она. – А все эти люди – его свита! Он нанимает за плату обедневших дворян и предлагает им дворцовые должности. У него даже церемонимейстер имеется.

– Лихо, – присвистнул я. – А вы, сударыня, займете в этом царстве место императрицы?!

– Как знать? – усмехнулась графиня. – Человек, как говорится, предполагает, а Бог располагает!

Я выбрался из дормеза и подал руку Полянской. На встречу к нам устремился сам Анатолий Дмитриевич. Он с нежностью обнял Лидию Львовну и только потом заметил меня и моего бесценного Юкио Хацуми.

– Дорогая, вы не могли бы представить мне этих двух господ, – обратился Елагин к Полянской.

– Конечно, – кивнула графиня Лидия. – Яков Андреевич Кольцов, поручик в отставке и его… – она на мгновение замялась, выбирая подходящее слово. – Слуга, то есть друг, – поправилась Полянская.

– Правильнее было бы сказать компаньон, – вмешался японец.

Елагин же удостоил его холодным взглядом свинцовых глаз, но промолчал. На вид моему сопернику было лет сорок, он был строен, широк в плечах и, как мне показалось, немного угрюм. Виски его уже тронула благородная седина. Жесткие черные волосы были аккуратно подстрижены и завиты куафером в тугие локоны.

Одет господин бальи был в черный бархатный фрак со стоячим воротником и слегка скошенными длинными фалдами, доходящими до колен, в белоснежные брюки со штрипками, кремовый короткий жилет и черные блестящие башмаки. Борта жилета и фрака Елагина были густо затканы золотом, концы шейного кружевного платка прятались на груди за жилетом.

– Добро пожаловать, – едва склонил голову Елагин и холеной ухоженной ладонью, поверх которой спускались белые кружевные манжеты, пригласил нас на веранду дворца, охраняемую двумя огромными бронзовыми собаками.

– Господин Кольцов был так добр, – сказала графиня, что выразил желание сопровождать меня к вам. Я же вам писала, – добавила графиня, – что со мною стали с некоторых пор происходить довольно странные вещи.

– Уж не знаю, как вас и благодарить, – едко сказал Елагин, обращаясь ко мне. И по тону его голоса я определил, что ему уже давно обо мне почти все известно. К тому же, в рядах его свиты я разглядел и белокурого Мишеля, юного посланца графини. У меня не оставалось сомнений, что Полянская мне не доверяет, а потому и держит вблизи себя, под наблюдением. Это было очередным подтверждением того, что Мира, как обычно, права.

– Проводите господ в их апартаменты, – велел Елагин одному из своих многочисленных слуг. – Через два часа, – обратился он к нам, – состоится концерт домашнего оркестра в часовне. Просим пожаловать, дорогие гости! – добавил он. – Мне представляется, вы у нас надолго задержитесь! – заулыбался хозяин.

Нам с Кинрю отвели огромную комнату на третьем этаже с двумя каменными балконами, украшенными лепниной. Наши апартаменты были шикарно обставлены роскошной мебелью из красного дерева, стены затянуты блестящей бежевой тканью, на полу сияли навощенные плиты паркета. Имелся также и клавесин с перламутровыми клавишами слоновой кости.

– У меня такое ощущение, – промолвил Кинрю, – что нас отсюда долго не выпустят!

– Твой внутренний голос тебя не обманывает, – ответил я. – Пока у нас есть немного времени до концерта, – я бросил взгляд на старинные фарфоровые часы, – я попробую осмотреть эту усадьбу.

– Вы рассчитываете, что Елагин хранит баварскую переписку здесь? – удивился японец.

– В жизни иногда случаются всякие неожиданности, – ответил я.

Оставив Кинрю за чтением какого-то нравоучительного романа, я вышел из комнаты в темный вестибюль с внушительными колоннами. Миновав анфиладу просторных комнат, убранных изысканными цветами, которые, судя по всему, произрастали в местной оранжерее, я очутился по соседству с картинной галереей, которая, как мне показалось сначала, пустовала. Я хотел уже миновать и ее, как из-за запертых дверей послышались голоса.

Я остановился, осмотрелся по сторонам, но никого по близости не приметил. Тогда я подошел к дверям и приложился ухом к замочной скважине. До меня донесся голос моей сирены.

– Анатоль, мы не можем больше откладывать! – восклицала она. – Сейчас для наших целей наступил наиболее благоприятный момент. Мы ждали уже целых полгода, у кого угодно может иссякнуть терпение! – вознегодовала графиня. – Государь подготовлен, кстати, не без участия баронессы Крюденер, и ожидает от нас целенаправленных, жестких действий!

– Сударыня, – проговорил Елагин. – А как же нам быть с этим масоном, который следит за нами и все вынюхивает, словно заправская ищейка? – усмехнулся он. – Мы не можем убрать его просто так! Кольцов – это вам, увы, не Гушков. Такое дело не удастся замять, – добавил он. – Он наверняка уже доложился своему орденскому начальству, куда направился, и его убийство вряд ли обойдется нам без последствий.

Да он же у нас в руках! – возразила моя русалка. – Какое-то время вы продержите его здесь, а я передам компрометирующие письма по назначению. Я надеюсь, они на месте? – спросила она обеспокоенно.

– Разумеется, – ответил Елагин. – Где им и полагается, в тайнике!

– В библиотеке? – переспросила графиня.

– Я бы не стал их перепрятывать, не поставив вас об этом в известность, – раздраженно ответил Анатоль.

Возблагодарив Провидение за полученную подсказку, я отправился на поиски усадебного книжного хранилища, которое, как я полагал, находилось во дворце.

Поинтересовавшись у одного из лакеев о его местонахождении, я выяснил, что бальи хранит свои книги в купольном зале на втором этаже, расположенном в левом крыле елагинского дворца.

Я спустился этажом ниже по широкой мраморной лестнице с покатыми ступенями, покрытыми ковровой дорожкой. Рядом не было не души, и я несколько раз подергал за массивную бронзовую ручку. Однако дверь так и не поддалась. Раздосадованный, я вернулся к Кинрю, оторвав его от «Амалии Мансфельд».

– Мне снова нужна твоя помощь, – сообщил я ему с заговорщическим видом.

– По какой части? – поинтересовался японец, откладывая в сторону недочитанную книгу.

– По части взлома, – ответил я.

Кинрю покрутил на пальце свое видавшее виды кольцо со спицей.

– Вам уже удалось обнаружить тайник с перепиской? – полюбопытствовал он.

– Ты меня переоцениваешь, – сказал я ему в ответ, усаживаясь за стол. – Просто один подслушанный разговор навел меня на некоторые размышления.

– Яков Андреевич, не могли бы вы изъясняться понятнее?

– Мне посчастливилось подслушать разговор Анатоля с графиней, – ответил я. – И поэтому я уверен, что переписка находится где-то в хозяйской библиотеке.

В дверь постучали, я приложил палец к губам, чтобы Кинрю, не дай Бог, не проговорился.

Он бросил на меня уничижительный взгляд и промолвил:

– Войдите!

Дверь отворилась и в комнату вошла графиня Лидия Львовна в темно-зеленом бархатном платье с черным корсажем, украшенным широкими черными блондами. На шее ее сверкало изумрудное ожерелье, под цвет необыкновенно прозрачным глазам.

– Господа, – обратилась она к нам. – Вы уже собираетесь в часовню? – Полянская указала на часы. – Наш капельмейстер совсем заждался, – улыбаясь проговорила она.

– Я совсем забыл о концерте! – раздосадованно воскликнул я.

– Сударыня, – подал голос Кинрю. – Еще несколько минут, и мы будем готовы!

– Надеюсь, – проворковала русалка, подобрала тяжелые юбки и выскользнула из комнаты.

– Библиотеку придется отложить на потом, – резонно заметил Кинрю и стал переодеваться.

Едва мы с Кинрю появились на веранде, как нас сразу же окружило несколько человек из свиты Елагина. И нам не оставалось ничего другого, как проследовать вместе с ними в часовню. Процессию возглавляла сиятельная Лидия Львовна.

Из часовни нам удалось ускользнуть только в середине концерта, когда все присутствующие были поглощены выступлением оркестра. Я заметил, что Анатоль о чем-то снова шептался с графиней Лидией, и это не предвещало мне абсолютно ничего хорошего.

Мы с Кинрю потихонечку пробрались между зрительными рядами и оказались в скульптурном парке. До усадьбы по короткой дороге было рукой подать. Так что ничто не мешало нам воспользоваться случаем и проникнуть в елагинскую библиотеку.

У дверей книгохранилища по-прежнему никого не оказалось, и японец, как всегда виртуозно, справился с тяжелым замком.

– Странно, что библиотека не охраняется, – заметил я.

– Вероятно, Елагин от нас такой прыти не ожидает, – предположил Кинрю, надевая кольцо на прежнее место.

Мы вошли в огромный купольный зал, заставленный книжными стеллажами.

На стуле у самых дверей дремал высокий охранник. По-моему, он был даже вооружен. Кинрю ткнул в него пальцем и шепотом поинтересовался:

– Зачем они заперли здесь этого беднягу?

– Вероятно, чтобы было надежнее, – пожал я плечами.

Японец за пол-минуты справился с нашим сонным врагом, использовав в качестве веревки мой шейный платок, а в качестве кляпа – свой носовой.

– Что будем делать дальше? – поинтересовался он.

– Искать, – сказал я невозмутимо.

Одна из полок, плотно примыкающая к самой стене, показалась мне подозрительной, поскольку библиотека содержалась в идеальном порядке, и книги были расставлены по алфавиту, а здесь наблюдалась неразбериха и создавалось ощущение, что эта полка совсем недавно кем-то отодвигалась, и фолианты просто-напросто попадали на пол, а потом их в спешном порядке водрузили обратно. Это, конечно, могло оказаться и случайностью, но факт тем не менее требовал проверки.

Кинрю помог мне разобрать эти книги, а затем нащупал рычаг, с помощью которого эта полка передвигалась взад и вперед. Надавив на него, он ее выдвинул.

– Ну и ну! – удивился я. За полкой показалась каменная стена, которая, как оказалось, разбиралась без особенного труда. За ней я и обнаружил тайник в виде небольшого футляра.

Кинрю и в этот раз легко справился с несложным замком. Я открыл футляр и не поверил своим глазам, передо мной, словно в подарочной бонбоньерке лежали искомые мною письма, которые я узнал по печати со скипетром и крестом. Два из них были без подписи, но корона на печати, символизировала высшую мудрость и потому обозначала либо Венерабля, либо Смотрителя, либо какое-то другое влиятельное лицо из орденского Совета. Третье письмо было за подписью Адама Вейсгаупта, ингольштадского изгнанника, который удалился в Регенсбург под покровительство герцега Сакен-Готского.

Я сложил эти письма вчетверо, спрятал в карман и велел своему золотому дракону выбираться из елагинской библиотеки. Кинрю вышел первым и первым же забрался на лестницу, сделав мне знак, что путь свободен. Я только потом прикрыл за собой дверь и покинул книгохранилище, оставив в одиночестве незадачливого охранника.

Мне показалось, что в вестибюле скрипнула дверь, но я не предал этому особенного значения. Теперь перед нами стоял вопрос, как все-таки покинуть это имение, поскольку я не сомневался, что пропажа будет довольно скоро обнаружена.

Мы вернулись в наши апартаменты и принялись укладывать вещи.

– Куда это вы так торопитесь? – графиня Полянская вошла без стука. – Яков Андреевич, вы покидаете меня? – спросила она меня обиженно. – А как же ваши признания, клятвенные заверения в любви, стихи, наконец?!

– Юкио Хацуми, оставьте нас, – попросила она японца. Он бросил на меня вопросительный взгляд, и я кивнул ему в знак согласия. Тогда мой золотой дракон вышел за дверь, оставив нас с графиней наедине.

– Мы уезжаем, – произнес я взволнованно, но язык не хотел мне подчиняться. Все-таки эта женщина имела надо мной какую-то необъяснимую власть.

– Вы не ответили на вопрос, – настаивала она.

– Графиня, – сказал я с горькой усмешкой. – Ведь вы в безопасности! И вам ничего не угрожает! Или снова покушались на вашу жизнь?

– Нет, – сказала Полянская. – Но вы мне по-своему дороги, – проникновенно солгала мне графиня.

– Я должен уехать, – сказал я устало.

– Отложите поездку всего лишь до завтра, – попросила она.

В дверь постучали.

– Войдите, – ответил я.

К моему удивлению, на пороге я увидел самого Анатолия Дмитриевича Елагина.

– Это правда? – осведомился он.

– Что именно?

– Что вы уезжаете! – воскликнул он возмущенно. – Вы еще не видали моих конюшен! – добавил он. – И я не позволю вам уехать вот так!

– Но…

– Никаких но, – перебил меня Елагин. – Шталмейстер вас уже на улице дожидается!

Я прекрасно понимал, что спорить с ним бесполезно, и поэтому согласился с его предложением, вопреки тому, что уходило драгоценное время, и с минуты на минуту исчезновение писем могло обнаружится. Однако я не терял надежды, что мне удастся устроить побег из барских конюшен.

– А где же Кинрю? – встревожился я, не обгаружив за дверью своего золотого дракона.

– Графиня Лидия Львовна, – мягко улыбнулся Елагин, – показывает нашему другу библиотеку.

Внутри у меня все похолодело, но я сделал вид, что ничего особенного не произошло.

На веранде меня и в самом деле ожидал господин, представившийся мне шталмейстером, и еще несколько человек, собиравшихся предпринять вместе с нами эту экскурсию. Мне почему-то подумалось, что в имении Елагина исключительно все посходили с ума. Или все объяснялось лишь манией мальтийского управляющего, вообразившего себя императором?! Насколько мне было известно, шталмейстер всегда заведовал именно царскими конюшнями.

С тоской я подумал о пистолетах, брошенных в нашей комнате. Однако не оставалось ничего другого, как следовать вместе с сопровождавшими меня господами. Процессию возглавлял сам Анатолий Дмитриевич.

Мы миновали парк, каретный сарай и контору управляющего, хозяйские конюшни располагались здесь же, неподалеку. В двух шагах от этих построек я заметил еще один милый домик, судя по всему, недавно отстроенный.

– Ну вот мы и пришли, – тонкие губы командора расплылись в недоброй улыбке.

– Вы хотели показать мне своих рысаков, – напомнил я Анатолию Дмитриевичу.

– Яков Андреевич, – улыбка исчезла с его лица. – Вы проиграли!

– Что вы имеете в виду? – спросил я, стараясь держать себя в руках.

– Довольно прикидываться! – жестко сказал Елагин. – Обыщите его! – велел он одному из своих приближенных.

– Да как вы смеете! – воскликнул я. – Вы за это ответите!

– Разумеется, – вздохнул Анатолий Дмитриевич. – Но только после того, как переписка с Вейсгауптом попадет в руки к нашему благословенному Императору.

Меня окружили несколько человек, и, поскольку я продолжал сопротивляться, кто-то ударил меня по голове, да так, что я потерял сознание.

Очнувшись, я первым делом схватился за свой карман, где и должны были находиться компрометирующие письма. Разумеет – ся, мне их обнаружить не удалось.

– Зря стараетесь, Яков Андреевич, – услышал я голос как бы издалека, в голове у меня все еще шумело от полученного удара. Я повернулся в сторону, откуда исходил этот знакомый и до одури неприятный голос. За круглым белым столом в огромном кресле красного дерева сидел мальтийский бальи и невозмутимо раскладывал пасьянс.

– Как вы узнали? – осведомился я как бы невзначай, приподняв свою голову с канапе.

Анатолий Дмитриевич оторвался от карт и усмехнулся в своей привычной неприятной манере. В правой руке он сжимал пистолет и таким образом держал меня под прицелом.

– Библиотекарь заметил, как вы покидали книгохранилище, – ответил он. Я вспомнил, как в вестибюле тихонько скрипнула дверь. – Даже не знаю, как вам удалось справиться с замком в одиночку! Или вам ваш японец помогал? – поинтересовался Елагин.

Из его слов я заключил, что придворный библиотекарь не заметил Кинрю, и уже это меня порадовало.

– К сожалению, охранник не может сказать ничего вразумительного. Этот негодяй признался, что спал на посту! – возмутился Елагин. – Этим он и объясняет тот факт, что абсолютно не помнит, как оказался связанным. Кольцов, признайтесь, вы владеете какими-то неизвестными мне приемами?

– Где Кинрю? – спросил я в ответ.

– В надежном месте, – снова усмехнулся бальи. – Но вы так и не ответили на мои вопросы!

– Разумеется, владею, – промолвил я. – Я же масон, посвященный в одну из рыцарских степеней, а не какой-то мальтиец! – добавил я презрительно. – И потом, неужели вы думаете, что какой-то азиат смог бы справиться с вашим агентом? – выгораживал я Кинрю.

– Ну, ну, – задумчиво произнес Елагин.

Я перевел взгляд на окна и определил, что, по всей видимости, нахожусь в том самом домике, который заметил накануне. Однако на окнах появились решетки, и это напомнило мне о Мирином сне. Клетка, конечно, была не золотая, но от этого легче не становилось!

– Я полагаю, вам здесь понравится, – самодовольно сказал бальи, вышел из-за стола и направился к двери, продолжая держать меня под прицелом. – Поживете здесь некоторое время, – добавил он. – Пока все не утрясется, и графиня не передаст ваши письма по назначению.

При этих словах мне сделалось особенно больно, потому как я до сих пор не мог позабыть русалочьих глаз предательницы. Хотя и не ожидал ничего другого!

За Елагиным захлопнулась дверь, а мне оставалось лишь закончить его пасьянс. Я выглянул в окно, во дворе прогуливались вооруженные охранники, и не было никакой возможности для побега. В этой ситуации я мог уповать только на помощь своего бесстрашного золотого дракона, если, конечно, ему удастся выбраться из когтей Елагина!

Стемнело, и я слегка задремал. Но меня разбудил какой-то шум под окнами. Мне показалось, что я различил топот чьих-то ног, а затем шум падающего тела. Потом мне послышался чей-то сдавленный стон, и я поспешил к окну.

Сквозь решетки я разглядел взъерошенного Кинрю, в руке он держал мой пистолет к которому так тщательно подгонял отлитые старым индийцем пули. Оба охранника, обезоруженные, лежали у его ног. Их пистолеты японец отбросил на недоступное для мерзавцев расстояние.

– Что ты с ними сделал, Кинрю? – спросил я обрадованно.

– Ничего особенного, – ответил японец. – Одного оглушил, а со вторым пришлось повозиться немного и попрактиковаться в дакэн-тайдзюцу, – насколько я понял, Юкио имел в виду приемы рукопашного боя.

– Как тебе удалось выбраться? – поинтересовался я.

– Все так же, – скромно ответил он. – Яков Андреевич, довольно разговаривать! – взмолился Кинрю. – Подойдите-ка лучше к двери, я попробую вызволить вас отсюда!

Я поторопился выполнить его просьбу, в замочной скважине что-то заскрипело, и через несколько минут я уже был на свободе.

– Где письма? – спросил Кинрю, как только мы удалились от домика на достаточно безопасное расстояние и укрылись в саду.

– У Елагина, – мрачно ответил я. – А где графиня?

– Но мне Анатолий Дмитриевич сказал, что вы, Яков Андреевич, покинули усадьбу вместе с Полянской, – сказал Кинрю. – Насколько я понимаю, – добавил он, – Лидия Львовна уехала.

– И, как я полагаю, в Санкт-Петербург, – хмуро заметил я. – Следовательно, переписка уже не у Елагина, а на пути к Его Императорскому Величеству, – пришлось констатировать мне с прискорбием.

Кинрю бросил на меня сочувственный взгляд.

– Как ты узнал, где меня искать, – осведомился я у него. – Если Елагин уведомил тебя о моем отъезде?!

– Мои охранники переговаривались по-французски между собой, – объяснил мне мой ангел-хранитель. – Полагая, по всей видимости, что я и русской-то грамоте не обучен.

– Теперь мы должны во чтобы-то не стало догнать графиню Полянскую! – воскликнул я. – И перехватить баварскую переписку, пока она не попала во дворец!

– Я видел наш дормез в каретном сарае, – сказал Кинрю.

– Тогда в погоню! – воскликнул я. – Полагаю, что графиня, чувствуя себя в безопасности, не слишком торопится!

– И въезд в имение не охраняется! – заметил японец. – Я уже проверял. Похоже, Елагин посчитал, что уже выиграл эту партию, – добавил он.

И все же мы решили ехать верхом, оставив дормез на память Елагину. Кинрю вывел наших лошадей из конюшни, и мы, плутая, потихонечку выбрались из имения.

– А что будет с кучером? – вдруг вспомнил я про Ивана.

– Его я уже обо всем предупредил, – ответил мой Золотой дракон. – Он ничего не знает, и я думаю, что Елагин не станет отыгрываться на нем, тем более что дормез на месте. Как только страсти улягутся, он поедет домой на перекладных, средств у него для этого достаточно, – добавил Кинрю. Я только дивился его предусмотрительности.

Едва оказавшись за пределами елагинского поместья, мы погнали своих лошадей галопом, в надежде перехватить в доро – ге сиятельную Лидию Львовну.

На горизонте показалась щегольская карета Полянской. Мы с Кинрю ринулись ей на перерез, и японец выстрелил в воздух. Одна из лошадей в экипаже графини встала на дыбы, карета резко остановилась, едва не перевернувшись.

– Что происходит? – закричала женщина, высунувшись из окна.

Кинрю направил дуло пистолета прямо ей в лоб.

– Выходите, сударыня, – процедил он сквозь зубы.

Мой конь остановился, я слез с него и подошел вплотную к карете.

– Яков Андреевич? – графиня была удивлена. – Какими судьбами? – однако ни единая черточка на ее прекрасном лице не выдала и капли волнения.

– Неисповедимы пути Господни, – ответил я ей тоном проповедника. – Вы разве не слышали, что сказал Кинрю? Выходите! – велел я ей.

– Уберите оружие, – попросила Полянская.

– Ни за что! – воскликнул Кинрю. – Вы можете выкинуть все, что угодно.

Графиня с большой неохотой выбралась из кареты, и я помог ей спуститься на землю.

– Где письма? – спросил Кинрю.

– Это не ваше дело, – резко сказала Полянская.

– Отвечайте! – настаивал я.

– Яков Андреевич! – воскликнула Лидия Львовна, изобразив самое невинное выражение лица, на которое только она была способна. – Я не понимаю, о чем вы говорите!

– Вы лжете, сударыня, – жестко ответил я. – Не вынуждайте меня прибегать к крайним мерам! Отдайте мне переписку!

– Не за что на свете! – воскликнула Полянская, сверкнув глазами.

– Держи ее на мушке! – велел я Кинрю, который не сводил своих узких глаз с графского кучера, а сам забрался в карету. Но все мои усилия так ни к чему и не привели, писем в экипаже графини мне обнаружить не удалось.

– Госпожа Полянская, – позвал я графиню. – Пожалуйте в экипаж. Мне нужно вас обыскать.

– Что? – голос графини задрожал. – Как я в вас ошибалась, сударь, – горько усмехнулась она.

– А я, сударыня, на вас счет, увы, никогда не заблуждался! – ответил я с грустью.

В итоге, я все-таки извлек похищенные послания из-за расшитого цветами корсажа моей обожаемой русалки, которая с досады готова была броситься на вашего покорного слугу с кулаками.

– Я вас ненавижу! – закричала она нам вслед.

Я же готов был ответить графине, что по-прежнему преклоняюсь перед нею, но были мы уже далеко, и она все равно не услышала бы моих слов!

У Выборгской заставы нас уже выехали встречать верховые с фонарями, посланные Кутузовым. Мира проболталась ему, куда я поехал, как только он надумал нанести мне визит, вернувшись из своего «заглазного имения»!

В этот же вечер я передал ему злосчастную переписку!

На собрании ложи, состоявшемся через несколько дней, я узнал, что реликвия была передана в Риме нашему Ордену, а господин Елагин выехал из Российской империи в неизвестном направлении на неопределенный срок.

Я же, в довершение всего, совершил одну непростительную ошибку, решившись навестить графиню Полянскую, мысли о которой не выходили из моей головы.

Лидия Львовна изменилась, похудела, черты ее лица заострились, а глаза горели лихорадочным блеском, но от этого она только похорошела.

Полянская встретила меня в светло-зеленом капоте, который удивительно шел к ее прозрачным глазам.

– Я пришел принести вам свои извинения, – сказал я графине.

– Уходите, – произнесла она с ненавистью. – Мне ваши извинения не нужны! Вы лишили меня моего счастья! – выдохнула она. – Анатоль уехал в Италию, он сложил с себя полномочия бальи, потому как не справился с миссией, наложенной на него Мальтийским орденом. И я его больше никогда не увижу! – воскликнула Лидия, и слезы заблестели в ее глазах.

– Но…

– Не тешьте себя надеждой! – перебила меня графиня. – Ничто и никто не заставят меня забыть его, – сказала она. – Ни его холодность, ни время, ни молитва! – Он пытался застрелиться из вашего пистолета, – добавила Лидия с горечью, – и этого я вам никогда не прощу!

Вот так и закончилась история с Иерусалимским ковчегом. Одолев своего врага, я так и не почувствовал себя победите – лем!


предыдущая глава | Иерусалимский ковчег | * * *