home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ЛУННАЯ ПЕСНЯ

Дома ждала меня новая беда. Бабушка деревянным голосом сказала с антресолей:

– Подымись ко мне, Гелий.

Я поднялся с нехорошим предчувствием.

– Гелий, где дедушкина машинка?

У меня сразу – брык – голова ниже плеч. Дурацкий такой характер: если я в чём-то виноват, ни спорить, ни отпираться не могу. Стою носом вниз, краснею и молчу.

– Гелий, ты будешь отвечать?

Отвечать, конечно, придётся. Надо только переждать, когда перестанут противно слабеть ноги и растает в животе холод, который туда наливается от страха.

– Ну? – сказала бабушка.

– Ну? – сказала тётя Вика. Она сидела здесь же, в бабушкиной комнате.

Я переглотнул и прошептал:

– Я её дал на два денёчка…

(Ничего себе, два денёчка! Две недели уже Глеб на ней стучит. А я не решаюсь сказать, что хватит. Работает человек…)

– О-о… – простонала бабушка и села.

– Кому дал? – деловито поинтересовалась тётя Вика.

– Одному… журналисту. Знакомому… Он попросил…

– Что ты сочиняешь! – воскликнула тетя Вика. – Какому журналисту? Кто он такой? У журналиста нет своей машинки? Ему понадобилась эта, старинная, без электронного блока?

– Реликвия… – вставила бабушка.

– Так получилось, – пробормотал я. – Очень было надо.

Тётя Вика с горечью покачала головой.

– И ты не мог попросить разрешения? Почему?

– Вы бы не дали…

– Именно! – сказала бабушка. – И ты пошёл на обман. На чудовищное вероломство. Тайком взял не принадлежащую тебе вещь и с трусливой хитростью оставил футляр! Чтобы скрыть следы! О, если бы ты мог осознать всю глубину…

– Всю глубину он осознает потом, – пообещала тётя Вика. – Сначала машинка. Где она? Надеюсь, она цела?

Я поднял глаза.

– Цела! Конечно! Я сейчас…

Я бросился в дедушкину комнату, схватил футляр, крикнул уже из прихожей:

– Сейчас принесу!

Может, если сразу принести, не будут сильно воспитывать?

Я мчался к станции, а футляр колотил меня по ноге и царапал бронзовым уголком. Я не обращал внимания. Но перед вагоном я отдышался. Заправил майку. Принял спокойный и независимый вид. В "Курятнике" всё было по-прежнему. Ерёма чертил, Янка и Юрка о чём-то разговаривали. Они посмотрели на меня виновато.

Глеб настраивал карманный телевизор. Я небрежно сказал Глебу:

– Дома ворчат: почему долго машинку не несу. Придётся забрать…

– Конечно, бери! Мне Ерёма на свалке нашёл какую-то, скоро наладит.

– Завтра налажу, – отозвался Ерёма.

Глеб озабоченно спросил:

– Гель… А тебе не попало? Может, мне пойти с тобой, объяснить?

– Да вот ещё… Привыкать мне, что ли?

С тяжёлой машинкой я спустился с подножки. Глеб, Юрка и Янка стояли в раздвинутых дверях "Курятника". Между Глебом и Юркой просунул голову Ерёма. Глебу и Ерёме я сказал:

– Пока.

И пошёл.

Почти сразу сзади затопали. Это догнали меня Юрка и Янка.

– Гелька, ну ты чего? – сказал Янка. – Не обижайся.

– Ты здесь ни при чём, – ответил я.

– Гелька всегда так, – хмыкнул Юрка, но я уловил в его словах виноватость. – Сам наплетёт что-нибудь, а потом дуется на всех.

– Наплетёт?! Что я наплёл?

– А про склад? Мы о деле говорили, а ты шуточки начал дурацкие…

– Шуточки? Там на самом деле якорь! Настоящий!

– Ну… тогда объясни толком.

– Ага, теперь "объясни"…

С минуту мы шли молча. Они – виноватые, я насупленный. Наконец Юрка сказал:

– Давай я коробку за ту ручку понесу. Вдвоём легче. Я дал. Помолчал ещё немного, а потом рассказал про якорь.


Зимой, перед каникулами, меня выставили с урока танцев, и я болтался в коридоре. Там наткнулась на меня наша директорша Клара Егоровна. Ругать не стала, а сказала :

– Гелюшка, выручи. Столько дел, народу не хватает, съезди с нашим Сан-Дымычем на склад за игрушками для ёлки. Он один не управится.

Я обрадовался. Завхоз Александр Вадимович нас, мальчишек, любил. Он был старенький, мы его звали Сан-Дымыч и всегда ему помогали. Сан-Дымыч вызвал с автостанции фургончик, и мы покатили.

Склад ёлочных игрушек находился в старой церкви.

Внутри горели тусклые лампы и было холодно, изо рта шёл пар. Пока Сан-Дымыч с начальником склада выбирали коробки, я оглядывался. За штабелем ящиков я увидел наклонный столб с кольцом и тяжёлой цепью. Полез туда. И оказалось, что столб и кольцо – верхняя часть могучего трёхметрового якоря!

Якорь стоял в кирпичной нише. Даже не стоял, а был прислонён к боковой стенке. Под ним темнела чугунная плита с выпуклыми буквами. Я сел на корточки и с трудом прочитал:


Флота Капитанъ и Кавалеръ

fедоръ Осиповичъ

Ратмановъ

1 iюля 1753 года – 2 августа 1832 года

-

Онъ трижды плавалъ во кругъ

свhта

и много разъ могъ погибнуть

въ морh,

но судьба уготовила ему

послhдний прiютъ въ родномъ

городh.

Миръ праху твоему,

Капитанъ и Командиръ


Я потрогал буквы: они были очень холодные, над ними таял пар от моего дыхания. Потом я погладил холодный якорь. Может быть, его взяли с корабля, на котором в давние времена ходил в плавания Флота Капитан Ратманов. Мне стало жаль капитана Ратманова, хотя жизнь он прожил долгую и, конечно, интересную…

Дома я рассказал про старинную могилу бабушке и тёте Вике. И они впервые поссорились при мне. Бабушка сказала, что это безобразие – превращать в склады памятники старины. Тётя Вика работала как раз в Городской комиссии по наблюдению за культурными ценностями. Она стала быстро объяснять, что склад – это временно. Все исторические здания взяты на контроль, надёжно законсервированы и со временем будут реставрированы. Просто пока не хватает времени и средств. Бабушка заявила, что поменьше надо тратить денег на всяческие колоссальные авантюры вроде сверхглубокой скважины или проекта СКДР. Планету ковыряем насквозь, к звёздам летаем, а в обычной жизни порядка нет, не было и не будет… Тётушка сказала, что планету она не ковыряет и никуда не летает. Даже в отпуск. Потому что те, кто занимаются всеми этими сверхглубокими бурениями, имеют привычку вызывать к себе жён, а детей оставлять родственникам: воспитывайте…

Тут они спохватились и погнали меня спать.

А старую церковь с могилой я с тех пор называл про себя Капитанской.


Когда я кончил рассказывать, мы были уже совсем помирившиеся. Юрка сказал:

– Значит, завтра в десять, в парке у самолёта. Я прихвачу напильник.

– Ага! Приду! – кивнул я.

И ошибся. Назавтра меня ожидало совсем другое.

Только я вернулся с машинкой, как на меня упало новое несчастье. Тётка Вика поставила меня перед собой и долго смотрела суровыми и печальными глазами. В ушах у неё качались подвески из фальшивых марсианских кристаллов. Тётка Вика сказала:

– Были времена, когда провинившихся мальчишек воспитывали не так. Тратили гораздо меньше слов… Я пока не стану применять старые способы, но и разговоров с меня довольно. Сейчас ты отправишься в свою комнату и в течение трёх дней будешь размышлять о себе и своих поступках. А уж потом побеседуем… В эти дни из комнаты никуда!.. Кроме туалета.

Я посмотрел на бабушку. Она поджала губы и развела руками: допрыгался, мол. И я отправился на "отсидку". Оправдываться я не умел. Каяться и просить прощенья не умел тоже.


Утром я с горькими мыслями сидел на подоконнике. И с надеждой. Думал: Юрка с Янкой увидят, что я не пришёл, и прибегут ко мне сами. Может, хотя бы посочувствуют.

Они пришли, но только после обеда. Появились у меня под окном. Юрка сказал как ни в чём не бывало:

– Проспал, а теперь торчишь в окошечке, как красна девица?

– Дубина ты. Тётка не пускает. За машинку.

Юрка свистнул. Потом предложил:

– Сбеги.

Нет, на это я не решался. И дело не в том, что после будет ещё хуже. Просто… ну, не мог я. Всё-таки тётя Вика – она тётя Вика, она меня с младенчества воспитывала, я привык её слушаться. То есть я часто не слушался по мелочам, спорил, но нарушить вот такой приказ – это будто в себе что-то сломать.

Я покачал головой.

– Ты что, честное слово дал не удирать? – с пониманием спросил Янка.

– Не давал, но… – я пожал плечами.

– А мы уже от колеса и от крыла наточили порошка, – сказал Янка. – Вот… – Он достал из кармашка бумажный пакетик, развернул. Я увидел горсточку серебристой пыли.

"Конечно, – подумал я. – Они и без меня справятся. Юрка даже рад, что под ногами не путаюсь".

– Ну и молодцы, – мрачно сказал я.

Юрка беззаботно зевнул:

– Мы же не виноваты, что тебя посадили… А вечером пойдёшь? Надо якорь точить.

– Тётушка, наверно, не пустит…

– Попробуй как-нибудь. А то в церкви мы без тебя заплутаем.

– Разве нельзя подождать три дня?

Юрка объяснил:

– Мы там на разведке были. Смотрели, как пробраться. Дверь, конечно, заперта, но в одном окне решётка отогнута и стёкол нет. Это сегодня. А завтра вдруг заметят и починят? Надо использовать момент… В общем, если сможешь – в одиннадцать у церкви.

Они убежали.

А я прямо заметался.

Ну, не мог я так жить, не мог без Юрки!

Я позвал тётю Вику и скрутил в себе гордость. Стал упрашивать, чтобы отпустила. Она слушала внимательно, однако была непреклонна. Тогда я пошёл на жуткое унижение. Зажмурился, задержал дыхание и выдавил:

– Прости, пожалуйста. Я больше не буду.

Не помогло!

– Больше и не надо, – сухо сообщила тётя Вика. – Достаточно того, что ты натворил. Сиди. И обдумывай свою вину.

Я стиснул зубы и стал обдумывать.

Виноват я? Виноват. Стащил машинку без спросу.

Но почему без спросу? Потому что просить было бесполезно. Ах, это память о дедушке!

О дедушке, кроме машинки, памяти полно: и портрет, и книги, и дипломы на стене, и шкаф с письмами учеников. Целая комната памяти. Это во-первых! Во-вторых, дедушка был общий. Значит, и мой тоже. А почему же мне запрещается брать его вещи?

Этими мыслями я себя немного оправдал. Конечно, если бы я высказал их тёте Вике и бабушке, они сразу бы доказали, что я всё равно виноват. Но бабушка не заходила, а тётя Вика зашла на несколько секунд – молча поставила на стол мой ужин.

"Ладно! – подумал я. – Если так, ладно…"

Без пятнадцати одиннадцать я поднял в окне раму и прыгнул во двор. Скользнул к забору. Дуплекс в будке лениво застучал хвостом. Я вытащил его за ошейник, быстро обнял.

– Дуплекс, ты меня прости…

Потом я махнул через забор.


Я бежал и думал, что ребята уже у церкви и что они совсем не ждут меня. Ладно, а я вот он… А потом пускай хоть что будет!

На Зелёном спуске я услышал впереди себя частый топот. В свете окон мелькнула синяя майка и светлые волосы.

– Янка! Постой!

– Гелька!

Мы побежали рядом. Янка смеялся:

– А я играл, играл, потом смотрю – времени-то уже ой-ёй! Выскочил, даже смычок не положил…

Он размахивал на бегу длинным смычком, как шпагой.

Я подумал – чего мы так несёмся? Теперь-то Юрка нас подождёт.


Капитанская церковь стояла у маленького пруда, на плоском берегу. Вода подходила вплотную к одной из стен. Стены, колокольня и купола были обшарпанные, забор из кирпичных столбов с решёткой покосился и поломался, у фундамента росли метровые сорняки. Но сейчас, при свете яркой луны, церковь была таинственной и красивой. Тянул ветерок, бежала к берегу маленькая рябь, и казалось, что церковь плывёт над водой.

Мы посидели в кустах сирени, огляделись. Кругом не было ни души. Только ночные кузнечики трещали с такой же силой, с какой светила луна. Просто уши чесались от их сухого трезвона.

Мне что-то не очень хотелось в тёмную внутренность церкви, где могила. Конечно, сейчас не времена Тома Сойера и никто не верит в привидения и гуляющих мертвецов. Но всё-таки… Ерёма вот про каких-то ведьм рассказывал. Может, и тут…

Но гораздо страшнее будет, если о таких моих мыслях догадается Юрка. Поэтому, когда он прошептал "пошли", я лихо бросился к теневой стороне церкви. Здесь было нужное нам окно.

У стены мне сразу стало не до страха. Юрка, конечно же, выбрал окно, под которым самый колючий татарник и самая жгучая крапива. Я свечкой взвился из сорняков, вцепился в высокий подоконник и зацарапал по штукатурке сандалиями и коленями. Они скользили. Стена оказалась покрыта тонкой пластиковой плёнкой. Вот про какую консервацию говорила тётушка! Плёнка защищает от дождей и ветра кирпичи и штукатурку старых зданий.

Я царапался на стене, пока Юрка не подтолкнул меня в пятки. Я вцепился в решётку и оказался на подоконнике. Юрка подхватил и буквально кинул ко мне Янку. Протянул мне напильник.

– Смычок… – сказал Янка.

– Пускай в траве полежит, что ему сделается…

– Нет, – сказал Янка. – Нельзя так.

Юрка молча протянул смычок. Легко забрался к нам.

– Гелька, давай первый. Ты там всё знаешь.

А что я знал? Заходил один раз на несколько минут, ничего толком не запомнил… Ну, ладно.

Я стал протискиваться между квадратными прутьями решётки. Сорвал на рубашке пуговицы и слегка ободрал живот. Наконец пролез, посветил на каменный пол и прыгнул – в холод пустого кирпичного помещения. Плиты крепко стукнули по подошвам. Сразу же рядом легко скакнул Янка. А Юрка, видимо, застрял: сопел и возился в окне.

Жёлтые круги от моего и Янкиного фонариков заметались по церкви. Но и без фонариков было светло. В решетчатые окна светили сразу две луны. Одна с высоты, другая из пруда – отражённая. От настоящей луны упирались в пол и стены снопы тонких лучей. А отражение бросало снизу вверх рассеянный дрожащий свет, который поднимался к самому куполу. Под куполом тоже светились окна – узкие, как щели…

Юрка наконец прыгнул рядом с нами – так, что под куполом загудело. Мы даже присели и притаились на полминуты. Выключили фонарики. Потом Юрка недовольно прошептал:

– Ну, где тут…

Я помнил, что могила, кажется, налево от входа. А где вход-то? Ага, вон там…

Мы пошли вдоль стены. Она была заставлена двухметровыми штабелями ящиков и картонных коробок. Но штабеля были не сплошные и не везде примыкали к стене. Между стеной и ящиками оставались проходы. Мы ёжились от холода и пробирались по этим проходам. Светили фонариками в щели. И вот луч нащупал наклонный брус, тяжёлое кольцо и цепь с перемычками в звеньях.

– Здесь…

– Тут не повернёшься, – пробормотал Юрка.

Мы стали хватать и складывать в стороне коробки, они были очень лёгкие, только одна оказалась увесистой. Скоро ниша открылась. Плита и трёхметровый якорь оказались на виду. Свет фонарика будто вылепил на плите выпуклые буквы.

Янка сел на корточки и провёл по буквам ладошкой. Оглянулся на нас. Глаза у него блестели от фонариков. Он сказал вполне серьёзно:

– А если капитану это не понравится?

Я думал, Юрка сейчас огрызнётся: мы не суеверные бабки. Но он ответил так же серьёзно:

– Мы же только чуть-чуть поскребём. Жалко ему, что ли, для хорошего дела…

Конечно, это же не я спросил, а Янка!

Янка встал. Юрка сказал мне:

– Дай напильник. А то вы только чешетесь…

(Мы с Янкой то и дело почёсывали искусанные в сорняке ноги и локти.)

Под треугольную лапу якоря Юрка подстелил чистый бумажный лист. Начал скрести лапу напильником. Так громко! Эхо в церкви будто замахало большущими крыльями. Мы с Янкой съёжились. Но Юрка скрёб как ни в чём не бывало. Сперва посыпалась ржавчина. Юрка сдул её с листа. Потом стал падать на бумагу тёмный тяжёлый порошок.

Скрежет напильника стал ровнее и тише (а может, я привык). Янка светил Юрке, а я выпрямился и огляделся. Теперь уже спокойно, не торопясь.

Лунный свет заполнял пустоту помещения. Отражался от стен, уходил ввысь. Лучи высвечивали ящики и квадратные плиты на полу. Стены были покрыты полустёртыми тёмными картинами, на них проступали смутные фигуры. Вокруг их наклонённых голов слабо светилась позолота. Я взглянул выше. И вздрогнул…

Из-под купола на меня смотрели большие глаза. Живые.

Я чуть не вскрикнул!

Но это были не страшные глаза. Ничуть. Просто печальные. Разглядел я и лицо. Оно было тёмным, но в трепещущем свете лунного отражения можно было различить и его. Худое и грустное лицо. Это была женщина в платке, который плотно охватывал голову. Женщина прижимала к себе ребёнка. Головы ребёнка я не увидел, облупилась штукатурка, но хорошо видны были маленькие руки. Ребёнок обнимал женщину, он положил свои ладони ей на плечи у самой шеи. Ласково так обнимал. А она смотрела, будто очень тревожилась за малыша, боялась, что его отберут.

Я глядел и просто оторваться не мог от этих глаз и ребячьих ладошек. Почему-то грустно сделалось, но это была хорошая грусть. Я про маму стал думать…

Она так давно уехала в Ярксон, месяца три назад. Я уже успел в пятый класс перейти, свои десять лет без неё отпраздновать, и вот уже каникулы перевалили через половину, а я всё без мамы. В прошлом году тоже уезжала. Потому что у папы там "чудовищно трудная работа", его нельзя оставлять одного… Папу я вообще больше года не видел по-настоящему, только на экранах видеофона. Правда, скоро у него отпуск, и они вместе с мамой приедут в Старогорск. Но "скоро" это когда?

Юрка перестал чиркать напильником. Зашуршал бумагой – свернул пакетик. Я быстро опустил глаза: не хотел, чтобы он заметил, куда я смотрю. Ещё скажет что-нибудь…

– Дело сделано, – сказал он. – Двигаем?

Мы с Янкой стали загораживать коробками нишу. Опять попалась тяжёлая, я ухватил её за картонный клапан, он оторвался. Посыпались какие-то проволочки.

– Бенгальские огни! – обрадовался Юрка.

– Ну и что? – сказал я. – Лучше помоги…

– "Что"! А от какого огня надо зажигать искорку? Там сказано – от праздничного. А это как раз самые праздничные…

– Оставь! Ты рехнулся? Получится, что мы воры.

Юрка зло засопел, огрызнулся:

– Подумаешь, три штучки хотел взять. Они копейки стоят. Я могу полтинник в коробку положить. Вот…

– Не надо, – сказал Янка. – У нас дома есть бенгальские огни. С Нового года в игрушках завалялись.

Мы молча поставили в штабель последние коробки и пошли к окну. Грудью и плечами пересекли мы лунные лучи – тонкие, прямые и даже какие-то ощутимые. Будто тысячи стеклянных нитей. Мне даже показалось, что они тихонько лопаются перед нами.

Я шёпотом сказал Янке:

– Как струны…

И он сразу понял. Он остановился.

Поднял смычок, осторожно ввёл его в сноп лучей. Смычок заискрился.

– Я загадаю…– сказал Янка.

Юрка, обернувшись, молча смотрел на него. Лицо у него стало тонким, большеглазым, бледным от луны. Будто и не Юрка.

Янка повёл смычком. И лунные струны зазвучали тихо-тихо, но ясно. Я не удивился. Я даже знал, что так и будет.

Янка двигал смычком, и на полу двигалась его вытянувшаяся чёрная тень. А смычок отбрасывал искорки, и звучала мелодия. Еле слышная, но хорошая-хорошая. Ласковая, вроде колыбельной песенки: "И если были слёзы в этот день, придёт другой…" И я опять подумал про маму.

Что-то тёмное мелькнуло за окном, лучи порвались на миг, музыка стихла. Мы вздрогнули и прислушались. Но всё было спокойно. Видимо, просто мимо окон пролетела ночная птица.


На улице, когда уже прощались, я спросил Янку:

– А что ты загадал? Там, в церкви…

– А… Я подумал: если будет музыка, значит, всё будет. Искорка зажжётся. Ну и вообще всё хорошо…

Я кивнул. Я этого и ждал. Но Юрка мне напомнил:

– Жми домой. Тётушка с бабкой, небось, уже в колокола бьют.

И они с Янкой опять ушли вдвоём.

А я что ж… Я побрёл к дому.

В доме горел свет. Даже больше, чем всегда. Во всех комнатах! И метались тени. Конечно, меня ищут и ждут.

Я поднялся на крыльцо покорный и в то же время упрямый. Пускай делают что хотят. Пускай говорят любые слова, называют меня кем угодно, запирают на семь электронных замков. Пускай… хоть как в старинные времена, как того крепостного Янку-музыканта!.. Потому что настоящий, нынешний Янка и мой лучший друг Юрка даже не проводили меня до дома, чтобы сказать: "Гелька не виноват! Он с нами! Он ничего плохого не сделал!"

Не догадались? Наверно. Потому что Юрку никогда в жизни не запирали дома. Янка тоже вольный человек. Он не знает, как это можно бояться идти домой…

Я с опущенной головой протопал по освещённому коридору. Шагнул в прихожую…

Там такие яркие плафоны! Я зажмурился. Помигал.

На меня смотрела бабушка. Смотрела тётя Вика. И…

– Мама!..


ОГНЕННЫЙ РЕЦЕПТ. ПРОДОЛЖЕНИЕ.


Конечно, мама сразу простила все мои грехи. И не только потому, что я разревелся.

А разревелся я дважды. Сперва как только увидел маму. Облапил её, ну и… в общем, не выдержал. А второй раз, когда узнал, что отец не приехал и приедет ещё не скоро.

– Ну, почему?! Он же обещал!

– Сейчас ему не до отпуска, Гелик. Там на скважине странные дела. Совсем не те результаты, которых ждали.

Мне было наплевать, какие там результаты, но всё же я сердито спросил:

– Какие?

– Скважина выходит совершенно не туда… Об этом даже не говорят пока. Ох, Гелька, я не разбираюсь в этих делах. Там что-то связано с теорией параллельных пространств. Всех посторонних просили уехать на месяц. Никто не знает, какой там может возникнуть эффект…

"Уже возник, – подумал я. – Папа не приехал, вот какой".

Но мама всё-таки приехала! И теперь всё будет по-другому.

– Ты меня завтра отпустишь к ребятам?

– Ладно уж, бродяга, – улыбнулась мама. – Мы попросим тётю Вику больше не сердиться.

– Меня совершенно незачем просить, – отозвалась тётушка (она всё ещё торчала рядом). – Теперь воспитываете вы. А я… даже не знаю, кто я теперь…

И утром я помчался в вагон.


Мы начали колдовать.

Янка принёс из дома пробирку от детского набора "Чудса химии". Юрка – несколько иголок. Они неприятно блестели. Глеб достал флакон с одеколоном, обмакнул в него иглу и решительно ткнул себе в палец. Чертыхнулся.

Ерёма сердито проскрежетал:

– Не могу я на это смотреть. – И ушёл в свой угол. Мне захотелось туда же.

Глеб спустил с пальца в пробирку алую тяжёлую каплю. Сказал Ерёме:

– Терпи, старина. Мы будем с твоим Васькой кровными братьями.

Юрка, равнодушно посвистывая, взял другую иглу и сделал всё, как Глеб. Янка весело попросил :

– Ну-ка, проколи мне, я не умею…

– Давай… не бойся, – сказал Юрка.

– Я ничего… пожалуйста…

Я и не заметил, как остался последний в очереди.

Я тоже обмакнул иглу в одеколон, чтобы сдохли микробы. Наставил её на мизинец левой руки. Ткнул. Тихонько ткнул, а больно так, чёрт возьми!.. А если сильнее?.. Никогда не думал, что на пальце такая бегемотова кожа… Ой… Никакого толку.

– Дай кольну, – предложил Юрка.

Ну уж, дудки, это ещё страшнее. Я опять ковырнул иглой мизинец.

– Да не надо, хватит ведь и трёх капель, – вдруг сказал Глеб.

– Да? Шиш вам!.. Ой-я… – С испугу и со злости я всадил иглу так, что сразу закапало.

Мы всыпали в пробирку металлические опилки. Смесь тут же стала тёмно-бурой, неприятной на вид, и Юрка недоверчиво проговорил:

– Ерундой занимаемся. Вот увидите.

Мне тоже так показалось. Но назло Юрко я ответил:

– Чего раньше времени каркать? Высохнет – поглядим.

Пробирку вынесли из вагона и оставили у нагретого колеса – на самом солнцепёке.

Я забрался на штабель гнилых шпал. Пососал проколотый палец и окликнул Глеба. Глеб сел рядом.

– Слушай… посвисти ту песенку, "Вечернюю", – попросил я. – Про которую ты писал…

Глеб не стал спорить. Улыбнулся и просвистел целый куплет. Спросил:

– Значит, прочитал мою писанину?

– Да. Только не до конца ещё… Глеб, а слова помнишь?

– Не все… Начинается она так…

– Подожди. "Когда уснут дома и корабли, и птицы все…"

– "И звери все, и травы…"

– Точно! Глеб, я её слышал.

– Где?!

– У себя на крыше. Давно…

И я рассказал Глебу про шёпот звёзд, про приёмник и зонт.

– Только никому не говори, ладно? А то дразниться будут – звёздная антенна из дырявого зонтика.

– Не скажу, – пообещал Глеб. – Хотя что тут смешного?.. А за песенку спасибо, Гелька. Это же для меня… ну, как весточка. Значит, всё же есть на свете земля, где я жил…

– Есть, конечно, – сказал я.

Глеб снова тихонько засвистел "Вечернюю песенку". Я стал ему подсвистывать, забыв, что слух у меня "как у больной курицы". И Глеб не остановил меня, а придвинул к себе и обнял за плечо.

– Глеб, а Янке ты её не напевал?

– Нет.

– Он вчера играл похоже…

Янка будто услыхал нас. Подбежал.

– Смотрите!

Он разжал кулак и показал пробирку. За тонким стеклом блестел серебристый порошок.


Мы смазали клеем стерженёк бенгальского огня, только головку оставили для запала. Обсыпали клей порошком. Клей быстро закостенел, порошок присох, палочка бенгальского огня сделалась такая же, как раньше. Только чуточку посветлее.

– Зажигаем? – спросил Янка.

Глеб достал спички. Все замолчали. Я почувствовал внутри замирание. Получится? Бывают на свете чудеса? Янка в Капитанской церкви загадал, и вышло, что бывают. Но вот он тоже стоит, замеров. Подошел Ерёма…

Юрка держал серебристый стержень за проволочный хвостик. Глеб чиркнул, поднес огонёк… Полетели искры, затрещало, но тут же бенгальский огонь зачадил и погас. Никакой искорки не осталось.

Глеб нахмурился, зажёг вторую спичку, но бесполезно. Запал бенгальского огня сгорел, и на этом всё кончилось.

Мы стояли поникшие и уже без всякой надежды. Но Глеб зажигал спичку за спичкой и держал, пока пламя не обжигало пальцы. Тогда он ронял её и каждый раз говорил:

– Ах ты, чёрт, какая досада…

Я мельком подумал, что в конце концов мы спалим вагон. Однако тут кончился коробок.

– Д-да… – уныло сказал Глеб.

– Нелогично, – подал голос Ерёма.

– Что нелогично в твоей башке? – огрызнулся Юрка.

– Огонь – не праздничный.

– Как это не праздничный? Это фейерверк для Нового года и вообще… – возразил Глеб.

Ерёма сказал:

– Нового года сейчас нет. "Вообще" тоже нет. Никакого праздника. Огонь – не праздничный.

– А в самом деле! – обрадовался Янка. – Надо праздника дождаться! Тогда – пожалуйста!

– Нового года ждать? – с досадой спросил Юрка. – Когда ещё бывают всякие фейерверки и огни?

Я сказал:

– А летний карнавал!


ОГНЕННЫЙ РЕЦЕПТ | Голубятня на желтой поляне | КОПЬЯ ВОЛШЕБНОЙ СТРАЖИ