home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Марш Дунаевского

На следующее утро Гуревича освободили из чердачного плена. Без приключений. Вася опасался, что в старом доме могут оказаться курильщики, наркоманы или пьяницы, но в гулких замусоренных комнатах было пусто. Лишь пустые бутылки и всякие запахи напоминали, что временами здесь бывают люди. В коридоре второго этажа Вася увидел лесенку, ведущую к люку. Крышки у люка не было – черная дыра. С Колесом в левой руке Вася забрался в чердачный полумрак, где пахло сухой землей и гнилым деревом. Стало страшновато. Но тут Колесо вышло на связь с Гуревичем:

«Привет старик! Мы идем!»

Ответы репродуктора были почти не различимы, Вася разбирал лишь отдельные слова:

«Хорошо… рад… слева…»

Видимо, с Гуревичем у Васи не было такого созвучия, как с Колесом.

Колесо руководило поисками. Оно ловило сигналы Гуревича, как локатор. Вася не удержался, заметил:

«С ним ты на расстоянии говоришь, а со мной только при касании».

«Ну… он же радио, у него опыт».

Отыскали репродуктор в затянутом паутиной беспросветном углу. Он висел на вколоченном в балку гвозде. Отплевывая сухих пауков и чихая, Вася на ощупь снял легонького Гуревича с гвоздя и вынес к лучам, бьющим через щелястую крышу. Щелчками отряхнул с него пыль.

«Благодарю», – скрипуче отозвался Гуревич.

Это был старинный динамик из толстой черной бумаги, в форме очень плоского конуса. Макушку конуса прикрывал железный колпачок со шпеньком. По краям бумагу опоясывало ржавое кольцо. Поперек его была приклепана металлическая линейка с круглой коробочкой посередине. На коробочке – три винта. От двух винтов тянулся мохнатый от пыли крученый шнур со штепсельной вилкой. А сзади у репродуктора была дуга, похожая на половинку узкого обруча, с дыркой для гвоздя.

Такое радио Вася не раз видел в фильмах про войну и ленинградскую блокаду.

Колесо радовалось встрече, аж подпрыгивало у Васиной ноги:

«Теперь опять будем вместе, поболтаем всласть!»

Гуревич продолжал скрипуче благодарить:

«Хорошо-то как, что вы появились! Я боялся, что дом вот-вот сожгут и тогда уж полное выключение…»

Вася понес Гуревича домой, продолжая чистить его и обдувать от пыли. А дома повесил у себя над постелью – вместо маленького трехпрограммного динамика (мама включала его по утрам, чтобы бодрая музыка помогала Васе собираться в школу).

«Вас включить?» – спросил Вася.

«Сделайте одолжение… кха… Давно не вещал с помощью проводов, не знаю, получится ли…»

Получилось. Раздался голос городской дикторши, сообщавшей сводку погоды:

– …текущей недели сохранится устойчивая сухая погода с дневной температурой воздуха двадцать четыре – двадцать шесть градусов. Ветер юго-восточный, давление в пределах нормы…

Звук был дребезжащий (наверно, потому, что в середине репродуктора, у колпачка – дырка), зато сводка хорошая.

– А теперь выдерните шнур, пожалуйста, – попросил Гуревич голосом солидного диктора-мужчины. – Мне хотелось бы попробовать себя, так сказать, в сольном амплуа.

Вася послушно дернул штепсель из розетки. Гуревич откашлялся. И вдруг заговорил голосом Левитана, которого Вася слышал в передачах про давние времена:

– …В течение последних суток войска Второго Белорусского фронта, преодолев упорное сопротивление противника, перешли в наступление и прорвали вражескую оборону в районах…

Наступило короткое молчание, а потом из репродуктора запел Леонид Утесов:

Ты одессит, Мишка,

А это значит,

Что не страшны тебе ни горе, ни беда.

Ведь ты моряк, Мишка,

А моряк не плачет…

Затем опять молчание, кашель, и наконец:

– …Сегодня в Кремле открылся слет героев первой послевоенной пятилетки. Бурными нескончаемыми аплодисментами, криками восторга и здравницами делегаты слета встретили появление на трибуне вождя советского народа и всего прогрессивного человечества, гения всех народов, светоча мира и надежду… Кха… Лучше вот так… – И запел ребячий хор:

Солнышко светит ясное,

Здравствуй, страна прекрасная!

Юные нахимовцы тебе шлют привет…

«Чего это он?» – опасливо спросил Вася у Колеса. И подумал: уж не свихнулся ли старик на радостях?

«Он транслирует то, что, что запомнил в давние годы, когда жил в квартире. Нового-то ничего не знает…»

«А ты расскажи ему про новое. Побеседуйте тут вдвоем, а я сбегаю на пароход. Надо же когда-то двигаться и на ногах, не только на педалях…»


На пароходе были Акимыч и Степан. Старик занимался хозяйственным делом – в ожидании недалекой осени затыкал ветошью щели в каюте. Степан развлекался: прыгал на шевелящиеся тряпки и цапал их когтями.

– Постыдился бы, – увещевал его Акимыч. – Солидное существо, в возрасте, а ведешь себя, как бестолковый кошачий детеныш…

Оба они обрадовались Васе. Старик не стал больше укорять его за недавнюю ночную отлучку, не понадобилось никаких объяснений.

– А где Филипп?

– Известно где. Как ушел тогда с Ольгой, больше и не показывается. Дело молодое…

– Акимыч, вы думаете, они поженятся?

– Кто знает. Глядишь, дойдет и до того…

Прилетел Крошкин, принес в клюве длинную прядь пакли. Видимо, свой взнос в конопатку каюты.

Вася принялся помогать Акимычу. Рассказал между делом про поездку в Цаплино, про Мику и про ее деда.

Потом они пили крепкий чай с черными сухарями – самая подходящая еда после вчерашних неприятностей с желудком. Диета, так сказать…

К себе Вася вернулся, когда мама и папа были уже дома.

Мама пожелала узнать, где это он гулял без Колеса.

– Я не знала, что и подумать.

– Я решил, пусть оно отдохнет.

– А что это за экспонат повесил ты на стену?

– Старое радио. Нашел… в одном дворе.

– Ты всегда тащишь в дом всякую рухлядь.

– Это не рухлядь. Оно действующее.

– По-моему, это редкая вещь, – вставил свое мнение папа.

– На этой редкой вещи целые колонии вредоносных вирусов.

– Неправда, я его вычистил! – вступился за Гуревича Вася.

– Ты себя-то не можешь вычистить! Посмотри в зеркало, на кого похож! Будто лазил по пыльным чердакам! – Мама была проницательна.

– Я не лазил…

– Я устала стирать эту твою африканскую спец-одежду. Неужели нельзя надеть ничего другого?

– Я к этой привык.

– А я никак не могу привыкнуть к твоей безалаберности… Снимай штаны и рубаху, я их замочу…

– В сортире? – хихикнул Вася. Мама сделала вид, что хочет дать ему подзатыльник. Вася ускакал.

Вечером Гуревич несколько раз порывался сообщить о положении на фронтах Великой отечественной войны и успехах тружеников полей в колхозе «Сталинские зори», а потом исполнить хоровую песню «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Вася деликатно прикрутил средний винт – регулятор громкости…


Несколько дней Вася ходил на «Богатырь» – помогать Акимычу. Пешком ходил, потому что Колесо и Гуревич никак не могли наговориться. Затем два дня сидел дома, потому что наступила дождливая погода. Вася читал энциклопедию «Всё на свете» и, хихикая, говорил себе, что с каждым часом становится все образованнее. Слушал старинную радиопередачу «Клуб знаменитых капитанов» в исполнении Гуревича.

А иногда втыкал штепсель и слушал современные передачи. Но они были скучные. Например:

«…В сообщениях, полученных из Генеральной прокуратуры говорится, что предъявлены обвинения нескольким высокопоставленным военным из структур, близких к силовым министерствам. Генералы обвиняются в действиях, позволивших им оставить на своих личных счетах несколько миллионов долларов. Имена генералов пока не сообщаются в целях сохранения тайны следствия…»

«Зачем им столько денег? – спрашивал у Колеса Вася. – У них же и так все есть. И купить могут все, что хотят…»

«А тебе много денег не хочется?»

«Не-а… Хотя нет, пожалуй хочется. Чтобы двухкомнатную квартиру с телефоном купить. А еще лучше трехкомнатную, чтобы одна комната большая. Тогда можно было бы там раскладывать электрическую железную дорогу, если подарят на Новый год или будущий день рождения…»

«На железную дорогу тоже деньги нужны…»

«Ну, тогда можно без нее… Можно двухкомнатную квартиру и еще старинный морской бинокль. Я его видел в комиссионном магазине, когда там с мамой был…»

Когда снова стало тепло и ясно, Колесо «шепотом» призналось Васе, что слегка устало от репродуктора.

«Понимаешь, у меня-то характер, как у школьника, а у него – пенсионерский…»

«А как же ты терпел на чердаке столько лет?»

«Там все равно больше нечего было делать. А сейчас хочется поразмяться. Гуревич славный старик, но… давай сгоняем на Водопроводную площадь!»

Покидая квартиру, они слышали, как репродуктор бодро поет голосом старинного певца Лемешева:

Не найти страны на свете

Краше родины моей!..

На площади многие обрадовались Васе – давно не видели.

– Как там ваш оркестр? – спросил Вася у Максимки. Тот просиял и показал большой палец.

Переверзя, Шуруп и Цыца тоже крутились недалеко от башни, но к Васе не приближались. Видать поняли: не по зубам орешек…

К Акимычу Вася наведался только дней через десять, а то и позднее. Спохватился наконец, что Акимыч может обидеться: «Забыл старика…»


Еще с берега Вася услышал гитару. Филипп играл в рулевой рубке. Мелодия была отрывистая и грустная. Акимыч снаружи рубки натирал суконкой судовой колокол. Бронза сияла, как сплошное счастье, но лицо у старика было озабоченное.

– Чего он так играет? – опасливо спросил Вася и головой показал на дверь.

– А такое вот дело… Что на душе, то и в музыке…

– А… что на душе? – У Васи упало сердце.

– Известное дело, что. Любовь – явление непостоянное. Сегодня ура, а завтра дыра… Опять не поладили. Говорит, что теперь уж навсегда…

«Это что же? Зря я мотался по Незнакомому городу?.. И не будет у Филиппа расцвета творческого периода? И картины «Мальчик и музыка» не будет?»

Вася не пошел в рубку, не стал говорить с Филиппом. Чем он мог ему помочь? Вася вернулся домой и лег носом в подушку.

Гуревич что-то бормотал. Колесо сказало Васе:

«Что поделаешь. Одни несчастья от этой слабой половины человечества… Вот и Мика твоя обещала, а не приехала. Таковы женщины…»

«Само ты женщина! Помолчало бы!» – в сердцах огрызнулся Вася. Колесо глухо умолкло. Ясное дело, обиделось. Но Васе было сейчас не до него. Он погрузился в горестные мысли, как в серую муть. Вернее, даже не мысли, а просто в ощущение. И с этим ощущением задремал.

Проснулся Вася от голосов родителей.

«Опять спорят, что ли? Или только собираются?»

Мама громко сказала за ширмой:

– Вася, ты дома?

Неужели не видит, что его кроссовки у порога?

– Дома, конечно…

– Ты обедал?

– Обедал, конечно…

– Ты не можешь разговаривать без этого «конечно»?

– Могу, конечно…

Мама пришла за ширму.

– А почему лежишь?

– Устал, вот и лежу. Нельзя, что ли?

– Ты в последнее время стал колючим, как… не знаю кто. Что с тобой?

– Начинается переходный возраст, – буркнул Вася в подушку.

– Тебе до этого возраста еще как до Луны.

Вася сразу вспомнил сказку про Окки-люма, который убежал на Луну. Может, и ему убежать? Колесо, будто услыхало Васины мысли, слегка толкнуло его в бок: я, мол, больше не сержусь. Вася погладил шину и сказал маме:

– Недавно говорила, что этот возраст на пороге, а сейчас – как до Луны. Луна и порог это разве одно и то же? Тебя не поймешь.

– Олег, ты слышишь, как он разговаривает? Может быть, ты все-таки поговоришь с ним, как полагается настоящему отцу? Пока переходный возраст в самом деле не наступил!

Было слышно, как папа зашелестел газетой (наверняка «Спортивным бюллетенем»).

– Ну, конечно!.. Василий, в самом деле! Что с тобой?.. Послушай, а может быть, ты влюбился?

– Конечно! – сумрачно возликовал Вася. – Седьмой раз за это лето! А завтра будет десятый!

– Вот-вот! Слушай, слушай! Он уже и тебя ни в грош не ставит!.. Нет, ну куда это годится! Парню десятый год, а ты еще ни разу не взгрел его по всем правилам!

– Видимо, скоро придется, – пообещал папа. Без всякой, впрочем, убежденности.

– Какой мне десятый год! – тихонько взвыл Вася. – Прямо тошно слушать! Мне только-только исполнилось девять!

– Раз исполнилось, значит уже десятый, – неколебимо заявила мама.

– О-о!.. Папа, ну скажи хоть ты!

– М-да… В этой формулировке, касаемой исчисления времени, есть некоторая натяжка.

– Вот как? – стеклянным голосом спросила мама. – Могу я узнать, к а к а я?

Папе бы проявить благоразумие, но он не удержался:

– Это как один пьяница утверждал: «Послезавтра будет уже третий день, как я не брал в рот ничего спиртного»…

Мама шагнула от Васи за ширму, в комнату. К папе.

– Я, – сказала мама, – никогда, – сказала мама, – не имела дела, – сказала мама, – с компаниями пьяниц. У нас в Аптекоуправлении работают исключительно порядочные и трезвые люди. В отличие от некоторых институтов, где постоянные юбилеи и презентации с шампанским и коньяком. И кроме того, рассуждать о пьяницах при ребенке… это… верх морального падения!

– Но, Яночка, падение не может быть направлено вверх…

«Началось», – уныло подумал Вася. Но в этот миг репродуктор Гуревич во всю мощь грянул стоголосым мужским хором:

Распрягайте, хлопцы, коней

Та лягайте почивать!

Мама и папа бок о бок влетели за ширму.

– Что здесь такое!

– Это не я. Это он… – Вася с беззаботным видом показал на Гуревича. А тот надрывался.

– Выключи немедленно! – велел папа.

– Он выключен.

– Что ты морочишь голову! – Папа схватил шнур. Штепсель заболтался в воздухе. А динамик содрогался. Мама прижала к ушам ладони.

Папа моргал. И старался перекричать песню:

– Почему он играет?! Там кассета?!

– Папа, ну что ты говоришь! Когда его сделали, кассет на свете не было!.. Гуревич, будьте добры, пойте потише.

Тот запел приглушенно, словно уличный репродуктор на далекой площади.

– Сумасшедший дом, – сказала мама. – Если эта труба будет так орать, я выкину ее на помойку.

– Тогда я тоже пойду жить на помойку. Вместе с ним и с Колесом.

– Пожалуйста, – ледяным тоном разрешила мама. – Если помойка тебе дороже, чем родной дом.

– Там хоть никто не ругается…

Мама посмотрела на папу. «Видишь, какое сокровище растет!» – говорил ее взгляд. И они пошли на кухню, чтобы обсудить неотложные вопросы Васиного воспитания, а потом снова поругаться.

Вася лег на спину и стал смотреть в потолок.

«Ну, почему все так плохо?» – думал Вася. – А может, правда сбежать? Не на помойку, а, скажем, на дачу к Мике. Или на пароход». Он понимал, что долго не выдержит, заскучает по маме и папе, какие бы они ни были. Но, может быть, за время его бегства они образумятся и станут миролюбивее?

Да, грустно все это было… И музыка, которую сейчас играл Гуревич, была грустная. Тихие скрипки выводили мелодию, от которой щипало в глазах. Вася словно увидел перед собой медленное движение смычков над коричневым лаком инструментов… Но скоро скрипки примолкли. Послышались трубы. Они начали какой-то знакомый марш.

Колесо ткнулось в бок:

«Узнаёшь музыку? Это марш Дунаевского из кинофильма «Цирк»!»

«Ну и что?»

«Это любимая мелодия Гуревича!»

«Ну и что?»

«Что, что! Не прозевай момент!.. Надень майку со звездами. Она самая подходящая…»

«Для чего подходящая?»

«Делай, что говорят!»

Вася устал спорить. Пожал плечами, скинул застиранную рубашку «сафари», сдернул со спинки стула белую с зелеными звездами футболку. Тоже полинялую, но все еще красивую. Набросил через голову и снова лег на спину. Вот, мол, я выполнил твой каприз. Что дальше.

Дальше… музыка стала громче. Но была она не резкой, а мягко обнимающей. Репродуктор над головой у Васи стал расти, наклоняться горизонтально. Скоро он сделался большим, как зонт. И еще больше, и еще. Вася следил за всем этим почти без удивления. То, что происходило, было похоже на случай с картиной «Незнакомый город».

Значит, о п я т ь что-то случится? По правде говоря, не очень-то хотелось. Больше хотелось спать. Но сопротивляться наваждению было лень. И Вася смотрел, как растущий черный купол все расширяется и уходит вверх. Он перестал быть черным, под ним засияли лампы, заблестели никелем всякие висячие перекладины. Потом все пространство коротко прозвенело, встряхнулось. Вася вздрогнул и увидел себя в гуще цирковых зрителей. На твердом сиденье в середине дощатых рядов, кольцами опоясавших ярко-желтую арену. С колесом на коленях.


Сергей Сергеевич | Колесо Перепёлкина | Под куполом старого цирка