home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



14

На бригантинах была точно совсем иная страна, с обычаями суровыми, но справедливыми. Море плескалось совсем рядом, не внизу где-то, как на галионах и фрегатах, а вот тут, если вздумается — можно перегнуться через фальшборт и зачерпнуть.

Сплошной палубы на этих легоньких суденышках не было. На носу площадка, на корме площадка, а между ними проход, как на галерах. И еще площадочки вроде марсов вокруг мачт. Только и разницы, что марсы высоко, а эти на уровне носовой площадки. И в трюме два «балкона» — галерейки вдоль обоих бортов, с банками для гребцов — а над ними плетеные беседки на пол-ярда ниже края фальшборта, для стрелков из мушкетов, по три на борт. Да, явно тут делали ставку на рукопашную, а не на огонь издали.

На носовой площадке — большой противень с побуревшим от прокаливания песком, на песке — кострище, таган закопченный, рядом — две сковороды, в ярд каждая. Дощатый, обитый медью бруствер пушек защищает стрелков от пуль, а едоков — от ветра. Французы и английские гости сидят на пятках и ножами зацепляют со сковород мясо по-сарацински: нарезанное кусочками в детский кулачок, замаринованное перед обжаркой. Эти кусочки нанизывают на шпажку поочередно с ломтиками сала, кружками лука и американскими «томатлями» — и держат над раскаленной сковородкой или огнем прямо. Очень вкусно! На каждого едока по шпажке. Пили здесь, как и подобает «джентльменам удачи», крепкие трофейные вина: густую рубиновую «малагу» и сладко-терпкий «опорто». То и другое, как показалось Федору, чересчур солодкое, зато уж забористое, не как ароматная кислая водичка шевалье д'Аргентюи…

Встретили его тут… Нет, не как долгожданного и родного. Просто как своего. Пришел — ну и садись. Спросили только о том, какой он нации. Федор ответил:

— Я московит.

И подумал, что начнут недоверчиво переспрашивать или открыто сомневаться. Вместо того кто-то заорал:

— Хо-хо! Мужики, наше дело выгорит: уже и московиты с нами! Смерть папистам! Ты какой веры, парень? Протестант или католик?

— Я православный. Считайте, что вроде как грек.

— Ага, схизматик. Ну, все равно наш человек. Папу не признает. Налейте ему и мяса дайте!

— А хлеб-то у вас есть? — сразу спросил Федор, изо всех русских привычек труднее всего отвыкающий от привычки заедать хлебом любую пищу, от каши до фруктов. На офицерском обеде с французами хлеба подали не по-английски — груду ломтей почти российской толщины на большом блюде, а тонюсенькие, почти прозрачные ломтики на блюдечках, по три на каждого. Интересно, что же тут?

— А как же без хлеба? — гордо ответили ему. — Эй, дайте московиту галет!

Дали какие-то твердые плитки, толщиною в палец. Федор растерянно поглядел на эти непонятные и как будто не очень съедобные квадратики: и это — хлеб?! — и стал вертеть шеей, чтобы увидеть, как это привычные люди едят?

Оказалось — мочат в бульоне. Попробовал. В моченом, виде похоже на опилки или на траву жеваную. Сухое вкус имеет, но уж больно трудно грызть.

— Что, не нравится? Ну, извини. Есть еще темные сухари, только их неудобно гостю предлагать…

— Удобно. Давайте, если не жалко.

Вся команда «черной бригантины» громогласно загоготала: предположение, что темных сухарей кому-то может быть жалко, всем показалось необыкновенно остроумным.

— Вообще-то мы их едим, когда галеты кончаются. Сказать по чести, с нами такое бывает частенько. Но сегодня мы, слава Господу, при галетах и можем угостить кого угодно. А вот и сухари. Тьфу, черт! Ты что приволок, Пьер? Это же совеем черные, бретонские.

Федор глазам на поверил: настоящие ржаные! Как он по ржанухе соскучился, оказывается! Аж слюной едва не захлебнулся. Опьянеть от запаха можно…

А французы извинялись и смущенно объясняли:

— Есть темные, те еще ничего, а есть совсем черные, вот эти — из бретонского хлеба, он липкий и кислый, как сидр. Эти уж мы лопаем в самом крайнем случае. Как говорится, когда уж и червей от солонины доели.

То ли он очень давно не ел их, то ли эти ржаные сухари в самом деле были особенно хороши — чуть пригорелые, присоленные крупной солью при сушке и с тмином. Федор не выдержал и, смущаясь на менее, чем угощавшие его хозяева, попросил:

— А с собой не дадите? Я отдарю.

— Добра-то, еще «отдарю». Бери, сколь утащишь. Эй, ребята, дайте московиту мешок под сухари! Ты там у них кто? Юнга или уже матрос?

— Старшого бросили после вест-индского похода, — неохотно сказал Федька, решив не признаваться, что он еще и кандидат на офицерскую должность. Ему давно не было так хорошо и покойно — и было это оттого, что тут он вровень с остальными и никто не высчитывает, кого он повыше, кого пониже. Надо признаться, что Федор скучал по прежней простой жизни, когда в кубрике он был свой, такой же не выделяемый командованием.

— Ого! Ты уже в Новый Свет сходил? — недоверчиво спросил кто-то из французов. И тут Федор не удержался и хвастанул. Как можно небрежнее он уронил:

— Да, три раза.

— Чего-о? Врешь, небось? Сейчас проверим. Не могло такого быть, чтобы за три рейса наших земляков не встретил. А мы тут собрались впервые на борту этих посудин, горе свело, ты уже знаешь. А раньше плавали на разных коробках и из разных портов, так что все вместе мы всех французских капитанов знаем. Так кого ты можешь назвать?

— Ну, кого? Капитан Тестю из Гавра, умер, бедняга, на моих глазах…

— Тестю из Гавра? Франсуа Тестю? Мне случалось с ним плавать…

— И я его знал. Но о нем ли речь? Он еще не стар, с чего бы ему помирать?

— Эй, русский, как тебя, Теодор. Как он выглядел, тот Тестю, о котором ты говоришь?

— С левого боку седой клок, с правой стороны рот опущен…

— О Боже, это он! Мы плавали с ним в Форт-Колиньи…

— Упокой Господи душу Великого Адмирала! — вполголоса нестройным хором сказали гугеноты, подняли кружки, отплеснули из них спиртное в догорающее костровище и выпили не чокаясь.

— Воистину великий человек был наш Гаспар де Колиньи! Так что с Тестю? Как он умер? И почему ты это мог видеть?

— Наш капитан Дрейк задумал напасть на испанские караваны и поставил потаенный пост на караванной тропе, по которой перуанское золото и серебро везут на мулах из Панамы на Тихоокеанском побережье в Нобре-де-Дьос на Атлантическом побережье. И однажды — дня точно не назову, где-то в последнюю неделю апреля, — мы трое сидели в зарослях, отмахивались от насекомых и жрали бананы…

— Иди ты! «Бедные пираты»! Бананы они жрали! Короли, небось, не все в мире это пробовали, — недоверчиво вскинулся черномазый юнга с бригантины, то ли сажей вымазанный, то ли наполовину негр.

Федор вспомнил тонкий аромат и мучнисто-клейкий сладчайший вкус спелых бананов — и дни весны этого года восстали в памяти как вчерашнее — со всеми ощущениями, запахами, голосами и событиями. С мелочами, тогда вроде бы и не запомнившимися, к утру уже изгладившимися из памяти, но, оказывается, в памяти где-то осевшими… И он заговорил, не опасаясь, как у него обычно в большой компании бывало, что неинтересно слушателям то, что он говорит (и смешно то, как говорит):

— Ты, парень, в Новом Свете пока еще не бывал, вижу. А там бананы едят все. А негров вообще в будние дни одними бананами и кормят, потому что пищи дешевле их нету. А если негр работает плохо, то ему и в праздники сидеть на одних бананах. Это как наказание. И никто за бананами не следит, растут и растут. Мы из своего укрытия раненько по утрам к плантациям подбирались и рвали бананов на весь день, целыми гроздьями. Рвешь — а рядом обезьяна то же делает. Мы обезьянам не мешали, а они нам. И мы, и обезьяны сторожей боялись: те же не станут гоняться за тобой, ловить — обезьяна все равно ловчее человека, так что если на земле ее и догонишь — она на дерево вскочит и упрыгает от тебя вмиг.

И сторожа просто палили из оружия на любое движение в кустах. Но охота в тропиках паршивая, да мы и не могли ни в дичь стрелять, ни костер развести, чтобы сварить или испечь добычу: испанцы засекут. Обезьяны там рыжие, ревут громко-прегромко и кусачие. Но когда паслись, не нападали.

Но про Тестю и по порядку. Мы с ним вместе напали на караван с серебром — и его ранили. В живот, вот сюда. Нам надо было шустро сматываться с этого места, пока испанцы не прислали подкрепление, — и с Тестю осталось трое из его команды, а мы и все остальные французы стали отрываться.

— Погоди, московит, ты что-то или темнишь, или путаешь. Если так было, как ты рассказываешь, то оставлять возле тропы тебя и твоих товарищей смысла не было. Вы же что караулили? Когда испанский караван покажется, чтобы известить своих вовремя? Или зачем?

— А, ладно, ребята все свои. Мы оставались в схороне потому, что после нападения на испанский караван наши отбили больше золота и серебра, чем могли унести на себе. Ну и каждый взял сколько мог нести, а остальное зарыли в тайном месте. И нас оставили стеречь сокровища.

— Вот теперь похоже на дело. А то темнишь, темнишь…

— С тобой стемнишь, как же. А у вас, я вижу, есть ребята бывалые. — Польстил французам Федор, Впрочем, они того и стоили, так что кривить душою не пришлось. Французы заметно оживились, им похвала понравилась. А Федор продолжал:

— Один из ваших, сволочь, надрался рому и по пьянке потерял своих. Из-за него-то, сволочи, и погиб в муках капитан Тестю.

Наш отряд ушел к морю, а мы остались. Видим — прямо по тропе двое ваших несут раненого капитана. Вчера их обогнали, сегодня они нас нагнали, но Дрейка им уж не нагнать, конечно, — поэтому была договоренность, что капитан Дрейк их подождет на берегу, после того, как уверится, что с кораблями ничего неприятного не случилось. Идут, значит, бедняги ваши, шатаются — устали же, понятное дело, а подменного нету. И тут из долинки, пересекающей тропу в полукабельтове мористее, вываливает толпа испанцев с пиками и шпагами. Набросились на французов, носильщиков тут же закололи, а капитана оставили. По одежде же видно, что офицер. И тут вашего третьего выволокли из долинки. С веревкой на шее, как козла на привязи. Сначала они над ним потешались и поили ромом — руки связали за спиной, а фляжку положили в развилку веток на высоте колена от земли. Чтобы лакал, как скотина, на четвереньках стоя. И он им все рассказал, что мог рассказать. И про нашу экспедицию, и сколько здоровых в строю, и как вооружены. А главное, выложил, где зарыты сокровища!

— У-у, шваль! Все продал. И что испанцы? Выкопали? — впервые подал голос молчаливый капитан пиратов, отличающийся от остальных только тонкими — явно в недавнем прошлом холеными — узкими руками да ястребиным, жестоким, немигающим взглядом.

— То, что мог указать предатель. Но наш капитан — умница. Он никогда не «кладет яйца в одну корзину». Да и одной ямы не выкопать для полугодовой добычи всех рудников Перу. Одну яму, которую он знал, этот тип показал. Всего-то в караване было пятьдесят вьюков одного золота!

Восхищенный вздох прошелестел при этих словах Федора. Каждый, видимо, попытался прикинуть, это ж сколько раз Надо рисковать собственной шкурой, грабя корабли, чтобы взять такую богатую добычу!

А мрачный капитан сказал с неожиданной завистью:

— Какой урон папистам! Такую рану враз и не залечишь!

Федор покивал и продолжил:

— Этот ваш гад — Роже его звали, как вашего адмирала, — показал, где копать. С нашими были мароны, они так засыпали место палыми листьями и заровняли, что если заранее не знаешь, где это место — ни в жизнь не догадаешься. Никакой улики. Испанцы выкопали сокровища, удивились, что тут не все, — но где вторая яма, Роже этот не знал. Они потыкались наугад — ничего. Скорее всего, им показались подозрительными места, где или кабаны потоптали и порыли — там одичавших свиней черной испанской породы полно, или дождь прибил поросль, но на место второй нашей ямы они — спасибо маронам — так и не наткнулись.

И тогда вдруг они начали ссориться. Ну, по-испански я не так, чтобы очень, но кое-что понимаю. И понял, что половина их предлагала, поскольку найдены не все сокровища, и кроме присутствующих, никто не знает, сколько именно здесь золота, надо каждому выделить долю, как бы премию за находку клада. И тогда они заживут весело. А недостачу спишут на пиратов, даже если найдется остальная часть сокровищ. Да если и найдется — все равно этот Роже утверждает, что пираты с собой еще часть унесли. Сколько — никто не знает, так что все будет шито-крыто! По справедливости половина от найденного, не меньше, — их доля. Ведь без них казна бы и этого не увидела!

Но другие требовали скорее кинуться вдогонку пиратам, выделив часть отряда, достаточную для охраны сокровищ, и как можно скорее везти их в город: мол, родина нуждается в золоте и все такое прочее. В крайнем случае, поделить часть сокровищ можно — но только ту часть, что удастся в бою отбить у англичан и французов. Ну, спорили-спорили, разгорячились и — как обычно у испанцев — за клинки похватались. И одного — причем, судя по богатой перевязи и раззолоченному эфесу шпаги, офицера — в пылу поранили. Тут сами себя испугались, присмирели и про пленного Тестю вспомнили.

И начали его пытать. Он, как офицер, должен, мол, знать, и где остальные ямы с сокровищами, и какой дорогой пошли пираты, и их условные знаки и все такое. Раскалили кинжал и стали ковырять в его ране. «Полечить немножко» — так они это называли. Несчастный Тестю сначала ругался, потом рычал, а потом закричал. Тоненько, как раненый заяц. И все тише, тише. Потом заорал:

— Ничего не скажу! Пусть Богу останется, а не вам, вонючкам!

Потом он выгнулся, кровь из раны ударила фонтаном, аж испанцев забрызгало, — и он стал умирать. Последние слова его были: «Господи! Тебе вручаю грешную душу мою! Будь проклят предатель!»

Французы притихли. Потом капитан их, не повышая голоса и не меняясь в лице, сказал:

— Бедняга Тестю! Мир его праху, добрый был моряк, — и, помолчав мгновение, спросил деловито: — А ты не знаешь, Теодор, кто этот негодяй Роже, откуда он и что с ним сталось?

— Не интересовался, — равнодушно сказал Федор. — Я его никогда более не видал — да, скорее всего, и не увижу. Думаю, что его прикончили испанцы. Он им больше не нужен — ну и все. Связать руки покрепче и бросить в тамошнем лесу человека на ночь — это вернее пули, к утру кто-нибудь слопает.

— Это так. Но разве вы не последовали за испанцами, когда они куда-то утащили ваши сокровища?

— Нет. С ними же ясно было, что повезут они нашу добычу в свое поганое казначейство. Мы другим занялись. Разрыли палую листву, которою они забросали труп капитана Тестю, и вырыли яму, схоронивши его по христианскому обычаю. Вот только молитвы над ним прочитали по-английски, а не по-вашему…

— Бог разберет. Ну, и вы, конечно, после похорон заспешили к морю?

— Ну да. На первом из заранее обговоренных мест встречи были испанцы, но на втором нас ждала пинасса. Вот и все, что я смог вам рассказать о кончине храброго капитана Франсуа Тестю. А теперь ваша очередь рассказывать. Почему ваша эскадра очутилась в этих, вроде бы не самых оживленных, водах?


предыдущая глава | Федька-Зуек — Пират Ее Величества | cледующая глава