home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6

А что думал о Таггарте Фрэнсис? Замечал ли он эту неуклюжую заботу? И главное, нужна ли она ему была, принимал ли он ее охотно или отталкивал, как мог? Или едва терпел, скрывая по необходимости, из-за подчиненного своего на «Нэнси» положения или из жалости к впавшему в смешные сантименты стареющему морскому волку?

О нет! Тут сыграл роль решающую возраст Фрэнсиса. Он как раз вступил в тот трудный возраст, когда подросток начинает охладевать к родителям и тянется к кому-то, вчера еще чужому, неизвестному, а сегодня самонужнейшему. В возраст, в котором атаман шайки, или тренер, или исповедник, или мастер становятся важнее и ближе отца с матерью. По годам было как будто и рановато, но Фрэнсис развивался с опережением своих лет. В двенадцать он имел силу и разумение четырнадцатилетнего, и все прочее соответственно.

И он горячо тянулся к своему странному капитану — уверенный, что все Таггартовы странности лежат в пределах капитанских полномочий, помноженных на судовладельческие права.

Внешне Дрейк и Таггарт принадлежали к одному типу телосложения: то, что называется «кряжистые мужики». Оба приземистые, плечистые, мускулистые и, если честно, коротконогие. Зато уж когда Дэйвид Таггарт, широко расставив свои коротковатые ноги с широкими ступнями, стоял на палубе — его ни внезапно налетевший шквальный порыв, ни воющая буря не могли не то что с ног сбить, а на дюйм сдвинуть! Фрэнсис Дрейк всю жизнь старался походить на Дэйвида, ибо хотя он знал позднее царей и князей церкви, военачальников и очень крупных банкиров, знаменитых капитанов и доблестных солдат — из них никто никогда не мог сравниться с Таггартом в достоинстве, осанке и умении держать себя. Когда его первый капитан торчал на палубе своего, не слишком-то казистого, суденышка, видно было, что на этом судне он — капитан, и что быть капитаном — это быть не только царем, но и Богом. Вот так, ни больше (впрочем, куда уж «больше»?), но и не меньше.

На пятнадцатилетие Таггарт преподнес Фрэнсису роскошный подарок: перевел его из помощников боцмана в помощники капитана. Плавали они втроем — третьего, пацана обычно, брали на один рейс, и работу Фрэнсис выполнял и как «помощник боцмана», и как «помощник капитана», одну и ту же — все делал, что ни потребуется. Но в судовой роли он теперь был вписан с новым, громким (для его возраста, не для притязаний, простирающихся очень далеко) титулом.

А плавали они чаще всего в порты Северной Франции. Во Франции в те годы начинались гражданские войны между католиками и протестантами — долгие, кровавые, закончившиеся почти одновременно с жизнью Фрэнсиса. Но Таггарт их как бы не замечал. Фрэнсис втайне мечтал о том, что к ним во время стоянки в одном из северо-восточных французских портов, скорее всего в Булони, — ночью, тайно, обратятся «гугеноты» — так называли почему-то во Франции кальвинистов-реформатов. И они эту помощь окажут. Какую? Да какая понадобится! Перевезти оружие, или спрятать от погони преследуемого пастора, или доставить в Ла-Рошель, новооткрытый главный протестантский порт на побережье Бискайского залива, тайное и очень важное послание, которое ни в коем случае не должно попасть в руки врагов, и особенно — испанцев… Тут Фрэнсису мерещились сразу две взаимоисключающие картины: как он, покуда испанская шлюпка подходит к борту, торопливо крошит красные сургучные печати и затем жует свиток, давясь и запивая почему-то забортной, а не питьевой, водой. И тут же вторая картина: как гугенотский предводитель, адмирал Франции Колиньи, граф де Шатийон, растроганно обнимает Дэйвида, изумленно спрашивая: «Как же вам удалось прорвать блокаду на столь малом судне?» — и тут Дэйвид объясняет: «У меня был надежный помощник, ваша светлость», — и протягивает руку, указывая на Фрэнсиса, который скромно стоит сбоку, оттирая кровь католиков с лезвия шпаги.

Увы! Случая прославиться все не подворачивалось. Так и все войны кончатся, а он все еще будет «мал», как думают эти глупцы-взрослые. Их послушать — так выйдет, что сорокалетняя старая развалина подходит для войн больше, чем он…

А с Дэйвидом надежд на подвиги не было. Он высмеивал любые войны, и солдат, и оружие. Уж как его Фрэнсис убеждал, в связи с началом гражданских войн во Франции, куда они часто плавали, установить на носу «Нэнси» завалященькую, четвертьфунтовую пушчонку!

— Нет, малыш, — невозмутимо отвечал Дэйвид, — покуда я жив и «Нэнси» принадлежит мне, оружия на борту не бу-дет. Ясно?

— Но почему?

— Гм, почему? Наверное, потому, что с одной пушкой и с двумя или даже тремя людьми на борту нельзя победить никакое военное судно. Можно либо пиратствовать — да и то так, рыбацкие баркасы грабить, не более, либо можно раздразнить капитана неприятельского судна. Тогда, если нам с тобой повезет, «Нэнси» сразу потопят, а мы пойдем рыб кормить человечинкой свеженькой. И все. Это как нож с собою носить: оружие нападения — или, если угодно, защиты от безоружного, для отъявленных трусов оружие.

Нет, не понимал. В остальном — замечательный мужик. А тут — нет, и все. Обидно даже.

Три с лишним года Фрэнсис проплавал с Дэйвидом. Теперь в судовой роли «Нэнси» он значился уж штурманом. Плавали они взад-вперед по Проливу, но секрет в том, что Пролив изменчив более, чем женщина, и даже более, чем английская погода осенью. К нему можно привыкнуть, но его невозможно выучить «от корки до корки», его невозможно предсказать. Месяц назад ты спокойно и уверенно — не в первый раз, а уж, наверное, в четвертый — вел судно и на траверсе белого домика на мысу, под ясенем, что западнее Портленда, в трех кабельтовых от родного британского берега, имел запас под килем футов тридцать пять. А сейчас, возвращаясь из того же рейса, натыкаешься на мель и чудом не садишься на нее прочно. И объяснение тут самое простое: равноденственный штормяга всколыхнул до дна воды Пролива и сместил сюда известную, означенную предупреждающими вешками, мель от середины пролива, то есть миль На двадцать. То есть, может, и не сместил, а совсем новую намыл — но та, известная, с того шторма исчезла.

Сколько раз «Нэнси» спасало от посадки на мель то, что «место уже занято», как говаривал Дэйвид: уже сидел на мели другой корабль, видный издалека и предостерегающий: «Опасно» — мореходов!

А потом стряслась беда. Пришли во Францию, в уже привычный Дьепп, вошли в ковш гавани, пользуясь, как маяком, не затухающим никогда факелом над крышей открытого ветрам особняка мессира Анго — гнезда северофранцузских корсаров, где в левом крыле жили владельцы, в центральном корпусе размещалась контора торгового дома «Анго и сыновья», а в правом крыле работала целая морская академия. В одной комнате -картографы, в другой — мастерская механика по изготовлению навигационных инструментов, в третьей сидит астролог, предсказывающий погоду, за ним — знаток примет, занимающийся тоже погодой, но без научной базы, как у звездочета. Там и сводки донесений агентуры — у этого торгового дома были фактории в Марокко и в Египте, в Гвинее и Нидерландах, в Испании и в Норвегии, и много-много где еще… Там и придумщики новых торговых путей корпели над глобусами, и разработчики продвижения новых (для данного рынка) товаров на старые рынки… А в потайном полуэтаже — что оставалось недоступной тайной для мощнейшей папистской разведки, но известно было всему протестантскому морскому миру, от Скандинавии до Форт-Колиньи, гугенотского укрепления в обширной бухте Гуанабара, там, где сейчас Рио-де-Жанейро расположен, — чопорные штабные офицеры, не состоящие в штате ни одной армии христианского мира, чертили на бумаге схемы осады приморских крепостей Испании, придумывали военные хитрости и основательно прорабатывали варианты расстановки орудий на боевых палубах корсарских кораблей…

И в этом привычном порту Таггарт подцепил лихорадку, первые три дня досадную обычную хворобу, отодвигающую исполнение намеченного, но не разрушающую планов. Потом капитану Дэйвиду стало хуже, а потом уж так худо, что он послал Фрэнсиса разыскать протестантского пастора и нотариуса — причаститься святых даров перед смертью и написать завещание по всей форме. Фрэнсис привел сверх просимых еще и лекаря, но тот, едва глянув на язык и под веко больному, махнул рукой и сказал:

— Мессир, вы, я вижу, крепкого духа человек, потому скажу вам правду в глаза: у вас восточно-гвинейская моровая лихорадка, и вы умрете самое большее через неделю. Ее завезли в наш порт из Африки, и от нее нет спасения. Это как Божья мета: один заболевает, подышав воздухом комнаты, в которой день назад лежал больной, — другого зараза не берет, хотя он не отходит от больного, спит с ним в обнимку и носит после него белье, не постирав с известью! Вы правильно сделали, послав за пастором, но еще мудрее, послав за нотариусом. Потому что через четыре-пять дней рассудок ваш отуманится и вы не сможете распорядиться своим имуществом, как хотели бы.

Таггарт выслушал с кривой горькой усмешкой и ответил:

— Огромное спасибо, господин доктор, за откровенность. Я чутьем все то и ощущал, что вы столь толково изложили, ну а теперь уж знаю точно. А коли так — не окажете ли вы мне последнюю любезность: помнится, по законам вашего славного королевства, чтобы завещание было неоспоримо, нужен свидетель, не состоящий с завещателем в отношениях… Подождите мгновение, сейчас приведу дословно… Ага, вот: в отношениях родства, свойства, вассалитета, услужения, серважа или рабства. Так, господин нотариус?

— Буквально так! Знаете, господин Таггарт, если бы после приведения этой цитаты вы заявили бы, что являетесь членом юридического факультета нашей Сорбонны или вашего славного Оксфордского университета, — я бы поверил без малейшего колебания!

— И ошиблись бы. Но к делу, господа.

…Он разделил все свое имущество на две половины и одну скрупулезно распределил меж многими лицами: вина из поставца — по бутылке на каждого — прежним соплавателям, которых душеприказчику, писарю коронных магазинов Эдмунду Дрейку надлежало раздать, за каковые труды ему причиталось из наследства Священное писание на греческом языке и кирпич из развалин Соломонова храма в Иерусалиме. Домик в Плимуте и находящуюся в нем одежду — сестре, Милдред Корни, в девичестве Таггарт, и так далее.

Другая, главная часть его имущества, в завещании не делилась меж разными людьми: «А принадлежащий мне барк „Нэнси“, двадцатипятитонный, приписанный к порту Плимут, со всем, что на нем находится, как принадлежащим к кораблю (запасные паруса, канаты, дельные вещи и прочее), так и не принадлежащим (как-то: книги, вино, груз в трюме и прочее) завещаю в полную собственность, владение и управление Фрэнсису Дрейку, несовершеннолетнему, сыну Эдмунда Дрейка из Чатама, в уверенности, что сей высокоталантливый и разумный молодой человек сумеет сим имуществом распорядиться наилучшим образом. Святой Георг, покровитель британцев, помоги ему в этом!» Ну, а дальше подписи и печати и все, что полагается.

Когда процедура была завершена и все ее участники попивали подогретый портвейн из бортовых запасов Таггарта, тот пошутил уж вовсе неприлично:

— Эх, упустил я одну мелочь! Думал, что все-все учел, — а оказалось, нет. Фрэнсису ведь должно же причитаться хоть какое-то вознаграждение за хлопоты по перевозке в Англию моего праха и связанные с этим неприятным делом издержки?

Доктор — осталось неизвестным, то ли такой он был замечательный, то ли поднаторел за время мора — ошибся на один день всего в сроках — Таггарт пробыл в своей памяти не четыре-пять, а три дня. И три дня лежал в бреду. И потом тихо преставился со словами:

— Теперь можно спокойно помереть: у Англии есть и надлежащая королева, и парни, достойные нести шлейф за нею, а то и королевский меч впереди в процессиях…

Слово «процессиях» он выговаривал трудно, деревенеющим уже языком, последний слог был уже просто нечленораздельным, гаснущим шипением — но и то ведь значило, что помер в своем уме, вернувшемся к нему за несколько минут до смерти.

Так Фрэнсис стал капитаном и судовладельцем в одночасье — ему едва тогда исполнилось шестнадцать лет.

Он потерял гораздо больше, чем первого капитана. Ибо и мировую историю он знал в изложении Таггарта, и географию, как тот ее понимал, и понятия о природе разных стран впитал тоже не из школьных уроков, а из рассказов Дэйвида. В сущности, Фрэнсис ведь был почти неучем, если подойти с обычными мерками даже не нынешнего, а того времени. Но знаний, переданных ему Таггартом, вполне хватило, чтобы прожить с ними целую жизнь, совершать открытия, одерживать победы и не только самому наживаться, но и обогащать страну (были в жизни моего героя годы, когда удельный вес его личного вклада в государственный бюджет Англии был равен вкладу нефтяной промышленности в госбюджет СССР застойного периода! То есть решающим был!).

Удалось это Таггарту только потому, что, по счастливой для Англии и самого Фрэнсиса случайности, «спектр» познаний его первого капитана совпал со спектром, потребным мореплавателю мирового масштаба, — раз, и с кругом интересов необразованного, хотя и талантливого, щенка — будущего адмирала Дрейка, во-вторых. Проще говоря, Дрейк нутром знал, что ему нужно, и искал не знаний как таковых (в Англии были пираты, одержимые научной любознательностью, — Уильям Дампир, к примеру, или, в известной степени, — младший современник Дрейка, Томас Кавендиш. Но Дрейк к их числу не принадлежал), а знаний, необходимых для достижения его целей. А цели эти были ясными уже в те годы, и им он следовал всю свою жизнь. Это — сокрушение морской мощи Испании или хотя бы посильное ее ослабление, далее — усиление Англии и личное обогащение.

Можно спорить о порядке размещения этих трех приоритетов. Но определились они рано и с тех уже пор не менялись.

В некоторых отношениях Фрэнсис был удивительно косным. Так, он цеплялся за испанские моды и чурался немецких — поэтому никогда он не носил берет, даже когда его залихватская шляпа с загнутыми полями прочно вышла из моды. Хотя вообще-то за модой следил и любил быть хорошо и «современно» одетым.


предыдущая глава | Федька-Зуек — Пират Ее Величества | cледующая глава