home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



БОЛЬШИЕ И МАЛЕНЬКИЕ ОБИТАТЕЛИ ЛЕСА

Солнце зашло Бледный месяц плывет над спокойной поверхностью озера Ажауан. В тихом, тихом лесу ложатся длинные темные тени.

Ажауан, маленькое глубокое озеро, сверкает и переливается, словно ртуть, в своих холмистых, покрытых лесом берегах. Лес то поднимается на холмы, то опять спускается вниз; зелеными сонными волнами он простирается все дальше и дальше на Север, до самых берегов Ледовитого океана

Вода день за днем отражает капризные настроения озера и вечно меняющийся цвет неба Сегодня днем озеро изумрудно-зеленое, прозрачное, в нем отражается лес, но лишь спустится ночь, и оно уже будет казаться серебряным в лучах лунного света; а вечером, в торжественные минуты солнечного заката, оно загорится багрянцем.

На берегу озера, у самой воды, стоит маленькая бревенчатая хижина — бобровый дом, мой дом. Это очень скромное жилище построено по рисунку, в котором я воспроизвел почти в точности домик Мак-Джинниса — ту ОПУСТЕВШУЮ ХИЖИНУ в далекой Темискауте, где было начало всего и где я писал свои рассказы.

Бобровый дом не только мой дом, здесь живут мои бобры, здесь же собираются и разные обитатели леса, в самом сердце которого мы живем. Наши гости, большие и маленькие, дикие и пугливые, скрывающиеся среди густой зелени, нарушают правила своей тайной жизни, приходят ко мне из лесной чащи — некоторые для того, чтобы поселиться, другие навещают время от времени. Тут и маленький бобренок, похожий на мышку; он все вертится возле меня в надежде, что я забуду закрыть крышкой миску с маслом; и огромный лось, величиной с лошадь, с живописными рогами, достигающими трех с половиной футов в ширину, — мой частый гость, который погружается в тяжелое раздумье, остановившись под моим окном 8.

Несмотря на то, что я живу в уединении, вдали от людей, я редко чувствую одиночество. Стоит мне выйти за порог моей хижины, как маленький зверек с пышным развевающимся хвостом или же другой, с затейливо расписанной шкуркой, мчится во всю прыть и, увидев меня или услышав мой тихий зов, подсматривает, чем я его угощу. Эта мелюзга очень быстро обнаруживает, где я живу, а также то, что от меня никто не уходит без лакомства. Крупные звери приходят ко мне не ради угощения, в лесу они в изобилии находят себе корм; мне кажется, они ищут общения с живым существом, какое-то разнообразие в жизни, подобно тому, как люди, живущие в глуши, время от времени отправляются в город в поисках развлечений

Зато среди птиц есть настоящие попрошайки, особенно этим отличаются сойки — общительные серые разбойники. Они появляются бесшумно, как привидение, неизвестно откуда, при первом ударе топора или струйке дыма от костра, и добиваются гостеприимства благодаря очень милым, подкупающим повадкам. Их смешные проказы нарушают однообразие жизни и не дают скучать Человеку, живущему в глуши леса, кажется, что дружба с ними стоит нескольких кусочков хлеба или мяса. Однако он скоро обнаружит, что их не устраивает часть завтрака, они хотят получить весь без остатка. Эти хитрые проказники настойчивы до невероятности; если им не удалось получить столько, сколько хотелось, они усядутся вокруг на ветках, очень грустные, и с упреком будут смотреть на вас, словно они умирают с голоду, пока неопытный путешественник не станет щедро угощать их.

Две сойки с лесного участка, где я впервые поселился, созвали с бесконечных нехоженых троп леса всю свою братию, гнездившуюся на расстоянии по меньшей мере пяти миль. Эта ватага попрошаек вплотную следует за мной во время моих постоянных обходов леса. Когда я выхожу из хижины с топором ли в руках или с пустым горшком, все равно с чем, сейчас же раздаются пронзительные крики бдительных дозорных, которые часами терпеливо дожидались моего появления; если перевести эти птичьи возгласы на наш язык, то будет что-нибудь вроде: «Вот и он, братцы!» Когда я останавливаюсь, они усаживаются со всех сторон на ветки и смотрят на меня, иные игриво, другие торжественно или же заискивающе, в зависимости от настроения, доверительно пересвистываясь между собой. Мой прямой пристальный взгляд почти всегда нарушает их напряженное внимание, и некоторые отворачивают в сторону голову то ли это означает отказ от каких-то скрытых намерений (а они способны выдолбить глаз у бронзовой обезьяны), или же они прикидываются равнодушными к угощениям, этого я не берусь отгадать. И все же напускная скромность не мешает им настороженно следить за каждым моим движением, они не оставят незамеченным ни одного кусочка, брошенного даже позади них, не в поле их зрения. Большинство из них научилось садиться на мою вытянутую руку и клевать осторожно то, что им предложено, другие же опускаются на меня пикирующим полетом и схватывают свою долю на лету. Что и говорить, сойки прожорливы и не упускают случая уворовать, но зато они веселые и добродушные сорванцы и с ними не скучно. Эти хитрые создания распевают жалобную песенку, казалось бы, для того, чтобы усладить слух усталого путешественника, но я сильно подозреваю, что они выманивают у него подачку своей чарующей песней сирены. Сойки с удивительной настойчивостью добиваются того, что им надо. Однажды я наблюдал, как дятел отнял у сойки замороженную кость от говядины, а сойка терпеливо дожидалась той минуты, когда красноголовый бросит возиться с ней. Дятел оказался неопытным в этом деле: он долбил кость, как привык долбить дерево, и кусочки мороженого мяса разлетались в разные стороны. Когда он кончил свою работу, перед ним оказалась хорошо очищенная, блестящая, но несъедобная кость. Это доставило большое удовольствие сойке, сразу оценившей выгодное положение, — она стала прыгать вокруг и собирать кусочки разлетевшегося мяса; завтрак получился сытный. А бедняга дятел тяжело поработал, но остался ни с чем.

Птицы с ярким оперением редко встречаются на Севере, и хохлатый дятел с его малиновой и пестрой, рельефно выписанной окраской радует глаз, когда стремительно, словно стрела, он перелетает с дерева на дерево. И как он любит шум! Чтобы помешать бобрам подтачивать лучшие деревья вокруг хижины, мне пришлось сделать на нижнюю часть стволов, начиная от корня, жестяную защитную повязку. А это оказалось чудесным подарком для дятлов всей округи — они забавляются здесь, выстукивая клювами свои маленькие концерты. Уже давно у меня вошло в привычку бодрствовать по ночам и ложиться спать на рассвете. И стоит мне улечься, как дятлы начинают выстукивать свою барабанную дробь по жести, заглушить которую смогли бы лишь выстрелы из пулеметов; среди этого дьявольского шума я должен пытаться заснуть; иногда это мне удается, иногда нет. Вспоминаются далекие годы, когда я начинал охотиться, — у меня не было часов, и я придумал себе своеобразный будильник, чтобы вставать рано; для этого я положил крепко промороженное мясо в жестяную миску и поставил ее на низкую крышу своей лачуги, прямо над изголовьем своей койки. Как только начинало светать, сойки принимались долбить мороженое мясо, поднимая при этом такой треск и шум, что мертвый проснулся бы. Мне кажется, никому, кроме меня, не пришло в голову такое изобретение; оно имело даже некоторое преимущество перед обыкновенным будильником: во время плохой погоды птицы не прилетали ко мне, и мой будильник молчал, а во время большого снегопада звук был приглушенный, и я знал, что мне не надо рано вставать.

Вблизи моей хижины живет семейство дятла, самочка устроила себе гнездо в дупле и высидела там птенцов. С самого раннего утра раздается их монотонное безумолчное щебетание, оно продолжается до вечера, и мне кажется, что оно никогда не прекращается. Если бы для радио когда-нибудь потребовались пронзительные птичьи голоса, не знающие усталости, то этим птенцам можно было бы предсказать блестящее будущее.

Черный дрозд, черный как смоль, с ярко-карминовыми пятнами на крыльях, тоже украшает наш северный лес. Но самая восхитительная из всех моих пернатых гостей — колибри, крошечная птичка с блестящим оперением; ее перышки настолько миниатюрны, что кажутся чешуей; в своем туго облегающем наряде, переливающемся всеми цветами радуги — опаловым, изумрудным, рубиново-красным, — она больше похожа на драгоценную китайскую безделушку, чем на живое существо. Колибри гостит у нас недолго. Она порхает среди кустов шиповника и во время полета машет крыльями с такой невероятной быстротой, что становится неуловимой для глаза, видишь лишь расплывчатое пятно. Но вот она сорвалась и исчезла с молниеносной быстротой — сказочное видение волшебной красоты.

Уже несколько весен подряд появляется здесь хохлатая куропатка с выводком. Два-три птенца становятся жертвой совы, но большинство из них выживает благодаря бдительной охране воинственной матери. Утки, бекасы и другие водяные птицы, и даже певчие птички, гнездящиеся на земле, притворяются беспомощными и отступают, как будто раненые, с трогательным оптимизмом надеясь обмануть врага и увести его в сторону от гнезда с птенцами. И куропатки прибегают к такой же защите, но гораздо чаще с отчаянной храбростью они нападают даже на человека — с громкими воинствующими криками самка бросается на лету ему прямо в лицо или же атакует, растопырив крылья, шипя, как змея, Такая самоотверженная храбрость вызывает преклонение перед маленьким пернатым существом даже у самых грубых людей. Зимой, когда ее птенцы уже давно покинули гнездо и улетели неизвестно куда, она спит, зарывшись в рыхлый снег сугроба, а днем разгуливает изящной походкой по двору, если не слишком холодно. Если же стоит сильный мороз, куропатка то растопыривает свои перья, то снова прижимает их, и кажется, что она то надувает, то выпускает из себя воздух и выглядит то оперенным мячом, передвигающимся на тонких ножках, то снова приглаженной и изящной. Она облюбовала себе красивый тополь недалеко от моей хижины и год за годом зимой объедала его почки. Так продолжалось несколько лет, пока тополь не погиб.

Сегодня орел парил величественно над моим лагерем. Он летел низко, в тишине леса удары его могучих крыльев звучали громко и зловеще. Он немного замедлил свой полет, словно хотел остановиться, но потом, видно, передумал и продолжал свой путь. Я не видел его около двух лет, хотя его гнездо находится не дальше мили от меня. Орел, по моим наблюдениям, — единственная птица, которая во время полета поворачивает голову из стороны в сторону и смотрит вокруг себя, а этот орел, пролетая, повернул голову назад и бросил на меня испытующий взгляд.

Но вот я слышу позади себя легкий, но неистовый топот — и в одно мгновение белка, прорезая воздух, садится мне на спину, потом, вскарабкавшись на плечо, она выхватывает из моих пальцев земляной орех, который я всегда держу для нее про запас. Теперь она спешит на полочку, прибитую мною к стене хижины специально для нее; устроившись там поудобнее, она очень ловко очищает ядро ореха и съедает его. Иногда, если у нее хорошее настроение, она это проделывает перед моими гостями. Большинство белок, которые навещают пеня, быстро очищают орех от скорлупы и грызут его, эта же настолько привередлива, что снимет сначала кожуру с ореха, прежде чем съесть его. Как и большинство белок, она бежит со скоростью ста миль в час и всегда находится в состоянии неистовой активности. Я ее назвал Шепави — Попрыгуньей. И как не похож на нее по характеру мой маленький тихий друг — Лунатик; еще совсем маленьким зверьком она войдет, бывало, в мою хижину и бродит кругом, как потерянная, будто бы и без всякой цели, словно во сне или в каком-то отрешенном от внешнего мира состоянии. Из всех белок, которых мне приходилось наблюдать, Лунатик была единственной, которая ходила, обычно они скачут галопом. Она была нетороплива и очень мила, одна из немногих белок, которая давалась в руки; большую часть своего времени она проводила у моих ног. Когда я начинал рубить дрова, она была тут как тут и легко могла поплатиться жизнью. Один раз она вскочила на горячую печку и после этого куда-то исчезла. Мне очень недоставало моего маленького друга, я грустил и думал, что любимой белочки уже нет на свете. Наш двор казался пустынным без нее; ее тропинки и ветки, где она ютилась раньше, были занесены снегом, на некоторых уже появились другие, менее интересные белки… Но этим летом Лунатик вернулась. Она осталась такой же доверчивой и милой, хотя, должно быть, чему-нибудь научилась во время своих странствований по белу свету. Теперь при появлении всякой другой белки она становилась невыносимо свирепой.

Когда Лунатик исчезла, я начал приручать другую белку, что мне до некоторой степени удалось. Потом еще одна из этих летающих акробатов выставила СБОЮ кандидатуру. И теперь меня преследуют три на редкость не дружные между собой существа, вздорные и драчливые, три комка нервной энергии, три ума, три существа с одной лишь мыслью — опередить другого. Каждый смотрит на территорию вблизи хижины, как на свои персональные владения, и будет драться до исступления с тем из своих собратьев, кто осмелится туда ступить. Белка не принадлежит к стадным животным, и ее территориальные права более или менее признаются. Но я боюсь, что своим стремлением сделать так, чтобы всем было хорошо, я несколько нарушил естественное соотношение вещей. Я пробовал кормить белок отдельно, каждую на ее маленькой территории, и тут я понял свою ошибку. Большую часть того, что им достается, они не съедают, а прячут на вершине дерева или где-нибудь между ветвями и заявляют о своих правах протяжным дрожащим криком, высказывающим недоверие всему миру. Но этот вызов достигает обратных результатов, и, вместо того чтобы отогнать грабителей, он привлекает внимание двух других членов воинствующего триумвирата. Стоит им только появиться, как начинается драка; обиженный нападает на противника с такой яростью и стремительностью, как будто хочет уничтожить его немедленно. Но когда нападающий приземлится, намеченной жертвы уже нет на месте; тут начинается неистовая погоня, сопровождаемая воинственными криками и яростным ворчанием. Незваный гость, независимо от своей физической силы, признает свою вину перед нападающим хозяином. Я заметил, что белка, которая преследует, всегда старается бежать не быстрее убегающего врага, так что их разделяет все время одно и то же расстояние. Потом погоня где-то обрывается. И все кончается ничем.

Как-то раз Попрыгунья и Лунатик появились одновременно, одна с одной стороны, вторая — с другой. С большой осторожностью я дал каждой по ореху, стараясь, чтобы они не заметили друг друга. Но не тут-то было, провести их не удалось. Как одна, так и другая приняли свирепый вид и угрожающе смотрели друг на друга. Вдруг обе повернулись и побежали в противоположном направлении со скоростью, на которую только были способны, и каждой из них мерещилось, что за ней гонится другая. Все это очень безобидно и занятно, без кровопролития, всего лишь хорошее упражнение в беге.

По сравнению с другими, более одаренными природой животными белки не блещут умственными способностями, и все-таки их нельзя назвать глупыми. По моим наблюдениям, они отличаются очень хорошей памятью и всегда узнают меня среди чужих людей, узнали даже после того, как я отсутствовал целый год. Они проверяют каждую шишку, которую сбрасывают с вершины дерева, прежде чем ее положить в кладовую на зиму, куда отбираются только самые хорошие, плохие же зарывают отдельно во избежание ошибки. Сила белки не пропорциональна ее размеру. Я видел, как белка, держа половину большого яблока во рту, без видимого усилия прыгала вверх и вниз — с земли на большой корень поваленного дерева, который возвышался над ее головой на двенадцать дюймов; это равносильно тому, как если бы человек делал прыжки вверх на десять футов, держа в руках мешок картофеля.

Одно время мускусная крыса жила под полом моей хижины; она выстроила себе там жилище, которое было почти точной копией бобровой хатки. Малыши были очень кроткие и приучились приходить на мой зов, совсем как бобры. Они часто навещали меня в моей хижине, входили непринужденно, не проявляя ни капли страха, только у них не хватало силы самим открывать дверь. Вскоре они нашли выход из положения — зверьки обнаружили неплотно прилегающую доску, стали дергать и потягивать ее, пока не расшатали; доска начинала тарахтеть, а они стояли, тихо что-то бормоча, видно, разговаривали между собой, и ждали с нетерпением, пока я их впущу. Одна мускусная крыса повадилась ходить вместе с бобрами и терпеливо ждала в сторонке, пока я раздавал им корм, а когда я звал бобрят: «Маа-уи!» — она думала, что я зову ее, и брела по воде с маленькими бобрятами, стараясь не отставать от них. В отличие от своих собратьев, эта мускусная крыса дружила с бобрами — всеми, за исключением Джелли Ролль, которая ревновала ее ко мне; стоило зверьку заметить ее, как он старался спрятаться, стать незаметным, насколько это было возможно. Однако, когда детеныши мускусной крысы, моей соседки, впервые начали показываться на воде (случалось, под покровительством нашей знакомой, уже взрослой мускусной крысы), Джелли Ролль подплывала совсем близко, с интересом следила за ними и совсем не проявляла вражды. Эти интересные и умные грызуны неправильно названы «мускусными крысами», у них нет ничего общего с крысами, это самые близкие родичи бобров, их двоюродные братья, и похожи они друг на друга своим внешним обликом, образом жизни, повадками.

Я дружил с ними на протяжении нескольких лет, но, к моему большому огорчению, одна из эпидемий, которой они подвержены так же, как и лесные кролики, погубила всех до одного… Иногда мне чудится, что их маленькие тени плывут по озеру Ажауан, что их привидения бродят по потешному уютному домику, где они жили так счастливо.

Был у меня сердечный друг — самочка сурка. Из года в год она рыла себе нору под полом моего лесного домика, и каждый год у нее появлялись на свет маленькие сурчата, если так можно назвать ее детенышей. Это была немолодая, но очень милая леди; она часто и подолгу следила за моей работой и так привыкла ко мне, что даже разрешала брать на руки своих малышей — привилегия, которой пользуются немногие. Но когда приходили чужие, она ложилась плашмя на землю, закрывая собой выход из норы, чтобы сурчата не выползли наружу; когда же гости уходили, она издавала какой-то громкий свистящий крик с видом победителя, словно она прогнала неприятеля. Пришло время, и ее не стало. Другой сурок поселился в ее уютной землянке, это была молодая, очень складно сложенная самочка; она любила стоять, вытянувшись во весь рост, как человек, перед своим входом и даже пыталась заглядывать в мое оконце.

Я часто вспоминаю своих скромных маленьких друзей, которые вошли в мою жизнь на короткое время и потом умерли.

Огромное большинство людей имеет лишь смутное представление о животных и не может понять, что же на самом деле они собой представляют. Каждое животное имеет свои особые черты, заметные лишь внимательному наблюдателю.

Среди наиболее развитых и умственно одаренных видов нет двух существ, совершенно одинаковых, каждое имеет свою неповторимую индивидуальность. Очень часто их повадки удивительно напоминают поведение людей, это особенно касается грызунов. Они порой кажутся абсолютно разумными, их движения целеустремленны, а манера выражать свои чувства изумительно напоминает поведение маленьких детей (ищущий взгляд, капризные движения, обидчивость, когда их дразнят, простодушие и бесхитростность, огорчение, когда попадают в большую беду, их нежная привязанность друг к другу). Все это я сам наблюдал и никогда не перестану жалеть, что в дни своей молодости так усердно охотился на них. Но даже в те годы мне было тяжело убивать, и я всегда предпочитал находить их мертвыми; лучше никогда не видеть безнадежную борьбу, предсмертную агонию и долгие часы безутешного горя. Даже теперь, несмотря на лишения и трудности, которые я испытал, отказавшись от охоты, меня никогда не оставляет чувство, что я навсегда останусь у них в неоплатном долгу. Только тот, кто принял к сердцу всю горечь страданий наших младших братьев, может себе представить, что действительно означают современные методы охоты для звериного населения леса.

Быть может, вы, мой читатель, с которым я делюсь своими мыслями, найдете мои рассуждения немного сложными. Но жизнь в лесу заставляет не только быть настороженным, но и располагает к внимательным и глубоким размышлениям. Помните, что тот, кто живет в первобытном лесу, в этом храме Природы, способен видеть гораздо дальше и глубже, чем человек, живущий в обычных городских условиях.

Только невежеством, бездумием или озлобленностью людей можно объяснить то, что совершенно безобидные звери получили репутацию опасных, и жестоко преследуются Немного доброжелательности и уважения к их свободе — вот все, что нужно от вас диким животным. Все же я должен оговориться, что свобода не всегда правильно используется ими. Так было с моим скунсом. Он облюбовал себе мою палатку, где я устроил склад продуктов, часто скрывался там, и в конце концов я обнаружил среди кулей и ящиков его новорожденное потомство. Он, конечно, не учел всех обстоятельств и сделал это без злого умысла, потому я не имею к нему никаких претензий, все обошлось мирно, к удовольствию обеих сторон. Скунс — прирожденный джентльмен, но, к сожалению, не может отгадывать мыслей и не знает ваших намерений, когда вы натыкаетесь на него в темноте. Обычно ваши мысли враждебны, и он соответственно реагирует, но его нелегко рассердить, а терпение его удивительно; только доведенный до неистовства, он выставит против вас свою батарею. Скунс, освещенный лунным светом, — феерическое зрелище, вы видите только длинные белые, горизонтально расположенные полосы и белый чепчик на голове, черный фон его шкуры не улавливается глазом; быстрыми гибкими движениями он поворачивается то в одну, то в другую сторону, и чудится, что извивается белая ядовитая змея с белым пятном на голове. Этот безобидный, беспечный зверек, видимо, убежден в том, что людям очень приятно, когда он появляется в их палатках, хижинах или под полом дач. Но все же, каким бы неприятным ни было открытие, что скунс поселился в продуктовой палатке, это все-таки лучше, чем увидеть лося в каноэ. А со мной был такой случай; спешу добавить, что меня самого в каноэ в тот момент не было. В то утро я вытащил лодку на песчаный берег озера и собирался отправиться в местечко Уаскезье, расположенное на расстоянии тридцати миль водного пути от моего лагеря. Делая последние приготовления для своего путешествия, я вдруг услышал легкий треск и хруст. Выглянув в окно, я увидел своего приятеля лося. Не торопясь, он спокойно расхаживал взад и вперед по моему каноэ. Я выбежал к нему из хижины с криками, это, видно, напомнило ему о чем-то, и он стал вытаскивать ноги из дыр, в которых ему, видно, было не очень удобно; выбравшись, он встал в стороне, созерцая вдребезги раздавленное каноэ; при этом вид у него был глубокомысленный и отрешенный. Это была явная небрежность с его стороны, и я помню, что рассердился на него Правда, было одно смягчающее обстоятельство — его молодость и неопытность. Но для меня это было плохое утешение. Как-никак, а каноэ нужная вещь, когда предстоит путешествие исключительно водным путем протяжением в тридцать миль. Лось, огромный, как лошадь, зверь, — опасный гость, и особенно если он стал у вас завсегдатаем; необходимо убирать с его пути все, что ломается и бьется. Чтобы быть справедливым, я должен взять часть вины на себя: мне нужно было спрятать свое каноэ где-нибудь повыше на дереве и получше его там закрепить. Итак, перестав сердиться на лося, я положил поврежденное каноэ на козлы и собирался его отремонтировать при первой возможности. Такое необычное положение моей ладьи возбудило явное любопытство у бобров. Как-то ночью эти предприимчивые и удивительно умные зверьки повалили дерево как раз поперек многострадального суденышка — каноэ разлетелось на мелкие щепки.

Никто из этих моих гостей ничего не ждал от меня, за исключением бобров, с которыми я сюда приехал. Но до тех пор, пока я не появился на сцене, они сами боролись за свое существование; и если бы я неожиданно исчез, они, должно быть, разбрелись бы по разным местам, но жили бы не хуже, чем здесь. В глубине души я все же лелею надежду, что кто-нибудь из них тосковал бы без меня. Мне доставляет большую радость кормить моих друзей и наблюдать своеобразную манеру каждого из них брать лакомые кусочки; интересно, как они приближаются ко мне и как ведут себя после еды. Очень любопытно, проснувшись поздним утром или днем после бессонной ночи, увидеть, как все угощения исчезли, потому что, пока я спал, разная лесная мелюзга, а иногда и большие звери, хорошо поработали, бегая туда и обратно, унося с собой столько лакомых кусочков, сколько они могли унести. Мне доставляет большое удовольствие слышать, как проголодавшиеся труженики, усердно потрудившиеся несколько часов, что-то бормочут от удовольствия, уплетая за обе щеки сухари, яблоки, или же набрасываются на блюдечко с рисом, залезая туда обеими лапками и жадно поглощая это угощение. А зимой я радуюсь, когда нахожу углубление в снегу под старым корнем, потому что знаю: это дом счастливых маленьких созданий, которые крепко спят, туго набив свои животики.

Жизнь каждого из этих тружеников Дикой Природы настолько интересна и своеобразна, что стоит набраться терпения и повнимательнее наблюдать их. Можно узнать много интересного и о тех, кто живет в воде или на ее поверхности и труднее поддается изучению и влиянию: о водяных жуках, которые оставляют свою естественную среду и выползают из скалы, чтобы погреться на солнце, или о гордых гагарах-белошейках, самых крупных и совершенных из ныряющих птиц. Гагары носятся вокруг озера наперегонки друг с другом с какими-то необыкновенными всплесками и шумами и доводят бобров до неистовства своим загадочным получеловеческим хохотом. Однако эти царь-птицы не умеют ходить, зато летают отлично, а в воде играют с артистической свободой.

У гагары обычно только один или два птенца, мать сажает их на спину, и так они весело плавают. Иногда у них гостят другие гагары, и я видел у нас на озере перед окнами моей хижины до восьми в стае. Но постоянно в каждом озере живет лишь пара гагар, и только в том случае, если озеро очень большое, их бывает больше. Гагары играют и плавают на озере все лето. Они улетают на Юг ранней осенью и всегда на протяжении всей своей жизни, которая, как мне говорили, длится сто лет, возвращаются. Вполне вероятно, что гагары, подобно орлам и диким гусям, составляют брачные пары на всю жизнь. Мое предположение подтверждается тем фактом, что с тех пор, как я поселился на озере Ажауан, одна и та же пара ютилась здесь каждое лето, и я не знаю, как долго они жили здесь раньше. Обе гагары знают меня очень хорошо, хотя с самочкой у нас нет такой тесной дружбы, как с самцом. Он подплывает к хижине регулярно каждое утро, вскоре после рассвета, и разговаривает со мной на расстоянии около ста футов; у него очень громкий голос, и я мало что понимаю из того, что он мне говорит; когда я появляюсь на озере в своем каноэ, он приветствует меня в знак дружбы трубным кличем. Но стоит только кому-нибудь из чужих показаться на озере или же у берега на опушке леса, как он издает какой-то необычный предостерегающий клич. Гагара величественная, очень красивая птица и не только служит украшением здешних мест, но и помогает нам.

Каждый из этих обитателей леса и озера делает свое дело и. как бы ничтожно он ни выглядел, выполняет свой долг, предназначенный ему природой. Даже крошечные птички, едва заметные среди этих необъятных просторов, имеют свое собственное место в жизни леса. Посмотрите, как они прыгают веселой стайкой среди опавшей листвы, собирая корм, необходимый для поддержания их крошечной жизни; посмотрите, какие у них живые глазки, какие они умные и уверенные в себе создания, понаблюдайте внимательнее, и вряд ли вы будете сомневаться в их праве на существование и в том, что они выполняют свой долг.

Звери очень быстро узнают заповедные места. Как это происходит, я не знаю, должно быть, есть что-то в самой атмосфере этих мест, или же дикие существа обладают каким-то особым чутьем, помогающим им угадывать опасность и безопасность на расстоянии. Одним из них нужно некоторое время, чтобы оценить положение, другие же реагируют почти моментально — все зависит от сообразительности или же настроения данного индивидуума.

Попробую пояснить свою мысль примером. Это было осенним вечером, два года назад. Я смотрю в окно и вижу оленя, который пасется на зеленом пригорке недалеко от моей хижины. Я открываю дверь, тихонько, не торопясь, спокойным свободным шагом, совсем не подкрадываясь, выхожу из дому. У оленя напрягается каждый мускул, он поднимает голову и смотрит на меня словно невидящим взглядом. В этот момент белка промелькнула быстро, но беззвучно, потому что листья на деревьях мокрые. Олень моментально переводит свой взгляд (но уши остаются неподвижными) и следит за каждым мелким движением белки на пути ее продвижения; он все видит. Потом олень поворачивает голову назад, его глаза на одной линии с ушами — и смотрит на меня. Я говорю ласково, успокаивающе. Вот он махнул хвостом, это означает, что решение принято: либо он умчится сейчас высокими пружинящими прыжками, либо примирится с создавшимся положением и останется. Как он поступит, не знаю. Я снова обращаюсь к нему и тихонько приближаюсь, продолжая говорить. Тогда он успокаивается; напряженный взгляд становится мягче, а потом олень выражает мне свое самое большое доверие: поворачивается ко мне задом, затем наклоняется и подбирает молодые веточки, которые белка сбросила с вершины сосны; пощипывая их, он время от времени смотрит на меня. Так у меня завязалась новая дружба.

Редко, когда возле меня нет того или другого из моих подопечных, хотя я и не всегда их вижу… Треск поваленного дерева или же пронзительный крик молодых бобров с озера вдруг встревожили дремлющее эхо. Дверь внезапно открывается, и я вижу в лохматых лапах пришельца ком глины с палками и сучьями — строительный материал для землянки, сооружаемой в моей хижине; потом легкие семенящие шаги направляются ко мне через всю хижину — это сурок забежал за своей ночной порцией яблока; а вот послышался шорох рогов среди ветвей ивы. Все эти звуки хорошо знакомы мне, не меньше, чем горожанам уличные шумы; они свидетельствуют о том, что я не одинок.

В этих местах, как и в любой дикой местности, встречаются хищники, поэтому я должен быть все время начеку, чтобы оградить моих лесных друзей от опасности. Волки, койоты, медведи, совы, норки и куницы — все они реальные или возможные враги. Те из ночных хищников, которые нападают и днем и ночью, ловкие и хитрые, вечно голодные, делают смертельный набег и быстро исчезают. Поэтому на протяжении многих лет я но провел ни одной ночи в постели. С наступлением сумерек я начинаю свой обход и хожу всю ночь напролет, окруженный бархатной чернотой задумчивого леса, где тихо шепчутся деревья.

И когда я брожу так по волшебным чертогам Тишины, ни один звук, какой бы слабый он ни был, не ускользает от моего слуха. Я должен уловить все звуки, ведь каждый имеет свое значение, я должен определить их быстро и безошибочно, ибо от остроты моих чувств и точности действий может зависеть жизнь тех, кто смотрит на меня с надеждой и ждет моей защиты. Но не только я прислушиваюсь все время к сигналам бедствий, охраняя своих друзей, — они платят мне тем же.

Моя жизнь стала похожа на жизнь разведчиков лесных войн в былые времена, и даже во сне какой-нибудь необычный звук, долетевший из лесу, или же внезапное смятение в Бобровом Доме, а порой просто ворвавшийся привычный шум моментально будят меня. Опасность притаилась в неверных тенях, ожидая наступления дня, когда обостренная настороженность моих подопечных или же моя, менее чуткая, притупится. И все же ее нельзя обнаружить без предупреждения. Сурок, поселившийся в моих дровах, вдруг свистит оглушительно среди ночи без видимой причины вместо того, чтобы спокойно спать; раздается испуганный крик сойки, белка несется без оглядки и, достигнув надежного укрытия, бросает вызов врагу. Я слышу глухой крик совы, белая, как привидение, она скрыта среди зелени, но я знаю — вот-вот она нападет; потом мимолетный звук, едва уловимый шорох, и, извиваясь как змея, промелькнула ласка, быстрая, гибкая, безжалостная, — лесной разбойник, убийца. И ту и другую я должен уничтожить моментально, другой возможности не будет.

Немного позже, быть может, я услышу, как легко и спокойно расхаживающий олень вдруг сделает несколько испуганных прыжков, а пасущийся невдалеке лось — я хорошо его вижу, потому что ярко светит луна, вдруг перестанет пастись, чтобы поймать какие-то, как будто и нереальные, звуки или же почуять предупреждение об опасности в набежавшем ветерке; с озера донесется заунывный крик гагары, встревоженный, таинственный, пугающий. А вслед за ним самый оглушительный из всех ночных звуков, словно пронзительный выстрел из ружья, — дружное шлепанье бобровых хвостов по воде. Потом вдруг воцаряется тишина, зловещая, напряженная, — каждое живое существо в окрестности остановилось, припало к земле или же застыло в порыве движения и в мучительной тревоге ждет, кто же первый зашевелится. Внезапно я вижу, как пробирается извилистой тропой призрачный, словно привидение среди теней, злой разбойник лесной глуши — волк!

Вот тогда, если светит луна и если я вовремя прицелюсь, а самое главное, спокойно и точно сделаю расчет, сокрушительный выстрел моего ружья положит конец происшествию и на много дней избавит моих друзей от тревоги и страшной неизвестности.

Вот так все, что можно услышать и увидеть, а также то, чего нельзя ни услышать, ни увидеть, а о чем можно лишь смутно догадываться, рассказывает мне, как идут дела у лесных обитателей, днем и ночью напоминая о моей ответственности перед ними, потому что они живут здесь под моей защитой.


МЕДВЕДИ ИЗ УАСКЕЗЬЕ | Рассказы опустевшей хижины | ЧЕЛОВЕК И ПРИРОДА