home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3. Праздник непослушания

Никогда никому не позволяйте влезать своими длинными пальцами в ваш замысел.

Дэвид Линч

К осени 98 года у Земфиры было написано и заархивировано порядка тридцати песен. Они лились из нее потоком – одна ярче другой. Будучи по гороскопу Девой, Земфира с патологической аккуратностью записывала их в тетрадки. Затем сбрасывала на компьютер.

Когда я впервые послушал демо-вариант альбома, не полюбить автора было нельзя. Впрочем, как и сами песни. Откуда-то из темной ямы космоса вырвался поток свежего ветра. Ощущение было непередаваемое – вот так, по-простому, прямо с улицы, в жизнь пришло что-то новое и неизведанное. “Танк”, – сказал кто-то из друзей. Действительно, она была как танк.

Одной из последних Земфира написала “Ариведерчи”. Как известно, строки про “корабли в моей гавани” были придуманы в самолете Москва—Уфа... Диктофона у нее не было, поэтому Земфира всю дорогу боялась забыть слова и музыку. Но, слава богу, не забыла.

“На репетиции, исполняя эту песню впервые, я проговаривала слова не вслух, а про себя, – рассказывала певица. – Иначе бы я чувствовала себя словно раздетой”.

...В последний момент Бурлаков обнаружил на одной из старых кассет Земфиры песню “Маечки”. Позвонил мне ночью, долго восторгался строчкой “Анечка просила снять маечки”. На следующий день после нелегких баталий “Маечки” включили в альбом. Теперь проблема состояла в том, какую песню оттуда изъять, – уж больно все были хороши.

“Я настаивала, чтобы убрали „Ариведерчи“, Бурлаков – „Синоптика“, – рассказывала Земфира. – В итоге обе песни оставили, а убрали „Маму-Америку“”.

Я расстроился, но времени на сантименты уже не оставалось. На днях из Уфы приезжали музыканты Земфиры – несколько репетиций, и вперед, на “Мосфильм”, записывать альбом. Но мы даже не догадывались, какие приключения ждут нас впереди. Дело в том, что, впервые оказавшись в студии, уфимские музыканты не смогли сыграть ряд инструментальных партий. В срочном порядке на “Мосфильм” были рекрутированы музыканты “Троллей” Юра Цалер и Олег Пунгин. Фракцию группы “Мумий Тролль” возглавлял Лагутенко, который осуществлял художественное руководство творческим процессом.

Студия “Мосфильм” была арендована с 20 по 30 октября 1998 года. На большее количество смен банально не хватало денег. “На первом альбоме со студийным временем была очень жесткая ситуация, – вспоминает Земфира. – Бурлаков и Лагутенко, когда вкладывали деньги, руководствовались только верой в нашу музыку. Ни один здравомыслящий человек тогда ни во что деньги не вкладывал, а наоборот, пытался вернуть потерянное. И это меня очень к „Троллям“ расположило”.

Из-за сжатых сроков напряженная обстановка во время записи порой переходила в нервную, а из нервной – в боевую. “Земфира часто бывает неуступчивой по отношению к своему музыкальному материалу”, – сказал где-то на третий день работы Юра Цалер. Зная деликатный характер гитариста “Троллей”, я понимал, что в студии происходит настоящее рубилово. И представил картину: характер Ильи и характер Земфиры. Зажмурил глаза. Из глаз посыпались искры...

На следующий день я позвонил Земфире – типа как первые впечатления? Задать вопрос я не успел – певица будто бы ждала звонка. Она тут же “включила рубильник”: “Ты знаешь, а ведь твой Илья, оказывается, настоящий диктатор... Говорит, что клавиш на альбоме слишком много! Говорит, что я – Раймонд Паулс в юбке. А я отвечаю: „А что ты, собственно говоря, имеешь против Паулса?Он отличный композитор! И вообще, мне что, теперь выкинуть все четыре года учебы в училище?“”

Как я понял из монолога, речь шла о фортепианном соло в песне “Минус 140”. “Земфира часто игнорировала мнение Лагутенко, – комментирует эту ситуацию присутствовавший на сессии уфимский приятель певицы Аркадий Мухтаров. – Тогда Илья звонил Бурлакову и говорил, что они там какую-то эстраду записывают... Но своими звонками Лагутенко ничего не добился. Потому что ни Бурлаков, ни кто-нибудь другой не может на этого артиста повлиять. Земфира – это какой-то праздник непослушания. Она просто хлопнет дверью и уйдет”.

“Праздник непослушания” продолжался на протяжении всей сессии. В один из дней я приехал на “Мосфильм” вместе с корреспондентом MTV Юрой Яроцким. Нам надо было сделать репортаж том, что на “Утекай звукозапись” появилась новая артистка, которая пишет дебютный альбом, продюсируемый Лагутенко. Илья, естественно, выступал в роли информационного магнита...

Сюжет для “News-блока” состоял из двух условных частей: интервью с продюсером и интервью с артисткой. Вскоре выяснилось, что оба персонажа – артистка и продюсер – друг друга стоили.

Лагутенко, глядя в телекамеру честными глазами, выкатил телегу о том, что ехал мимо студии и зашел поглядеть – может, иногда посоветовать чего-нибудь. “Я не продюсер, я советчик”, – закончил свое мини-интервью лидер “Троллей”.

Земфира, увидев телекамеру MTV, села на стул, развернула его спиной к объективу и стала прятаться за спинкой. Я бы даже сказал, скрываться. Мои призывы особого успеха не имели – госпожа Рамазанова отделалась общими словами – и то неохотно.

“Как ты думаешь, понравится ли стране твой альбом?” – спросил у певицы корреспондент канала MTV. “Да, – ответила будущая звезда. – Я старалась”. Больше нам не удалось вытянуть ни слова.

...В эти же дни в Москву прибыл главный редактор журнала “FUZZ” Александр Долгов. Он заглянул на “Мосфильм” в тот самый момент, когда Бурлаков, активно жестикулируя, пытался объяснить Земфире, как именно ей нужно петь. Артистка несколько раз начинала петь песню про ракеты, но нужного эффекта добиться не могла.

“Меня поразило в Земфире ее чувство собственного достоинства и колючесть, – вспоминает Долгов. – Ощущался тяжелый характер, он был виден уже в этой стадии. Над ней довлел Бурлаков, пытался навязать ей что-то свое, а она сопротивлялась. Все-таки гнула свою линию и не соглашалась”.

Редкий случай, когда тандему Лагутенко—Бурлаков удалось “уломать” певицу, произошел во время песни “Земфира”. Илья предложил вместо барабанов записать смягченный ритм-бокс, а вместо баса – контрабас, на котором сыграет Цалер. И – о, чудо! – Земфира согласилась.

“У нас не было контрабаса, но мы вспомнили, что рядом есть симфонический зал, – рассказывает Земфира. – Мы пошли туда, стырили контрабас, быстро на нем сыграли и быстро вернули. Никто ничего не заметил”.

Когда все инструментальные партии были записаны, “Тролли” покинули “Мосфильм” и отправились на гастроли в Прибалтику.

Земфира осталась в студии вместе с уфимскими музыкантами и звукорежиссером Володей Овчинниковым. Задача перед ними стояла архисложная – за одну смену записать все вокальные партии. Об этой супернагрузке Земфиры я узнал ночью, находясь в купе поезда Москва—Рига. “Да, здорово вы придумали, – сказал я, обращаясь к Цалеру. – За неделю, не сильно парясь, записали инструментал, а потом устроили девочке „Отдыхай звукозапись“... Мол, ты больше всех выебывалась – теперь пиши вокал за один день. Заодно сама „вытравишь“ из голоса остатки вокальной манеры Агузаровой. Круто, конечно...”

Цалер молчал. Лагутенко задумчиво смотрел в темное окно. За окном стояла черная, как Африканский континент, подмосковная ночь. Что там Илье удалось разглядеть, было неясно...

Поскольку в последний день сессии меня в студии не было, я не знаю подробностей. Доподлинно известно только одно – на каких-то нечеловеческих сверхусилиях Земфира умудрилась все вокальные партии записать. Как именно ей это удалось – непонятно.

“Я даже не сразу поняла, куда полезла”, – признавалась впоследствии Земфира, но спустя несколько дней после сессии была уже куда менее политкорректна. “Суки, они хотели, чтобы я за один день записала весь вокал”, – жаловалась Земфира в приватной беседе знакомым питерским журналисткам, которые полгода назад передали ее кассету Бурлакову.

Дело происходило на квартире Иры Коротневой, куда после “Мосфильма” приехала Земфира. По иронии судьбы там же завис мой старинный друг и редактор журнала “КонтрКультУра” Сергей Гурьев. Встреча с башкирской певицей произвела на одного из организаторов легендарного рок-фестиваля в Подольске сильнейшее впечатление.

“Больше всего меня потряс внешний вид Земфиры, – вспоминает Гурьев. – Выглядела она почти как бомж – была одета в какие-то серо-черные обноски, а на абсолютно запущенное по части кожи и волос лицо вообще нельзя было смотреть без слез. „Да, – думал я, – стилистам-визажистам тут работы явно не на один год! Интересно, как они из такого положения выйдут?“ Среди всей этой визуальной беспонтовщины, однако, сразу выделялись глаза – невероятно живые, наполненные огромной внутренней энергией. Вместо Земфиры в целом говорить хотелось именно о ее глазах – их, и только их, как-то характеризовать: быстрые, уверенные, страстные, сильные... Словно именно там концентрировалась ее личность. Остальное на их фоне теряло смысл... Мне хотелось послушать хоть кусочек только что записанного альбома, который сама Земфира непрерывно слушала в наушниках – ей это было нужно для работы. Она мне дала буквально на двадцать секунд – и я попал, кажется на „Синоптика“. Показалось, что голос сильный, по-хорошему сырой, самобытный и самозабвенный. Что все это сделано просто и эффективно – и, наверное, действительно выстрелит. Долго слушать мои впечатления Земфира не стала: ее явно больше интересовали собственные эмоции”.

Когда мы вернулись из Прибалтики, а Земфира – из Питера, мне показалось, что артистка перестала психовать. Ей удалось договориться с Бурлаковым, что вокал на нескольких композициях она перепоет в Лондоне, где вскоре планировалось смикшировать и отмастерить материал. Как бы там ни было, к зиме 99 года альбом процентов на восемьдесят был готов. Незадолго до Рождества певица презентовала мне этот вариант, взяв с меня слово никому эту версию не переписывать.

“Я летела в самолете, слушала весь альбом, – сказала Земфира. – Мне показалось, что в нем нет ничего лишнего. Нет ощущения, что чего-то не хватает. По-моему, все в нем закончено”.

Как ни странно, обещание не переписывать альбом я сдержал – хотя желающих иметь копию было предостаточно. Сами понимаете...

Однако в любом договоре – тем более устном – можно легко найти лазейки. Дело в том, что никто мне не запрещал слушать этот альбом вместе с друзьями-журналистами. Что я вскоре и сделал.

Сразу после новогодних праздников я собрал человек десять в центре зала станции метро “Преображенская площадь”. Собрались будущие редактора и корреспонденты русского “New Musical Express”, представители “Живого звука”, “Viva!”, “Столицы”, “Вечерней Москвы”, “Турне”.

Сценарий встречи был на редкость простой: мы пришли на мою съемную квартиру (где я когда-то познакомился с Лагутенко), сели на пол и прослушали весь альбом. Целиком. Теперь это называется “show-case”, а тогда – “посидели-попиздели”.

Когда на кассетнике закончила играть последняя песня, в квартире наступила тишина. Затем все загалдели, перебивая друг друга. Кто-то просил поставить еще раз, кто-то – дать переписать. Всем было отказано. Чувство голода – неплохая диета в ожидании пластинки. Но из квартиры все выпорхнули разгоряченные и одухотворенные.

Я был на седьмом небе от счастья – значит, пахали мы все-таки не зря. Из-за последствий дефолта нам приходилось трудиться за символическую плату. Бурлаков с Лагутенко несли существенный финансовый риск. Это была работа за идею, работа на грядущий результат. “Тайная вечеря” с журналистами еще раз доказала, что результат обязательно придет.


2.  Волшебный голос королевства | Хедлайнеры | 4.  Башкирское золото