home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21

2 января 1944 года

Город Нью-Йорк

Эжен Леон, в рубашке, без пиджака, сидел один-одинешенек за чертежной доской в пустом кабинете. На столах были разбросаны чертежи. Утреннее солнце ярко освещало белые стены, придавая помещению вид огромной больничной палаты, путь в которую строго-настрого заповедан болезнетворным бациллам.

Внешность Эжена Леона, как и выражение его лица, вполне соответствовала царившей здесь строгой, пуританской атмосфере.

Дэвид вошел в комнату вслед за Кенделлом, вспоминая все то, что рассказал ему об ученом бухгалтер. Такое он предпочел бы не знать о Леоне.

Ученый повернулся к вошедшим. Это был самый худой человек, какого Дэвид когда-либо встречал в жизни. Кости и кожа. Синие вены просвечивали на кистях рук, шее, висках. Кожа была не старой, но пожухлой. Зато в посаженных глубоко глазах заметно было, в противоположность всему остальному, биение жизни. Во взгляде их – проницательном в своем роде – ощущалась тревога. Прямые жидкие волосы поседели раньше положенного срока. Возраст не поддавался точному определению, и ошибка при оценке его могла бы составить лет двадцать.

Специфическая черта в поведении этого человека заключалась в полном его безразличии ко всему, что не имело прямого отношения к его работе. Он заметил вошедших, уже зная, несомненно, о Дэвиде, но прерывать своего занятия не собирался.

– Эжен, это – Сполдинг, – нарушил тишину Уолтер Кенделл. – Покажите ему, с чего начать.

С этими словами бухгалтер вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Дэвид пересек комнату и, подойдя к затворнику, протянул пуку. Он точно знал, что ему следует сказать.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, доктор пеон, – произнес он заранее подготовленную фразу. – Я не ученый, но наслышан о ваших достижениях, преумноживших славу Массачусетского технологического института. И поэтому счастлив безмерно, что хоть какое-то время смогу поработать под вашим непосредственным руководством.

На мгновение в глазах ученого зажегся интерес. Дэвид решил рискнуть, упомянув об институте и намекнув тем самым побитому жизнью ученому, что ему, Сполдингу, многое известно о нем, включая произошедший с ним трагический случай в Бостоне, – как, разумеется, и продолжение данной истории, – и что все это никоим образом не повлияет на отношение нового сотрудника к общепризнанному мастеру своего дела.

Взгляд Эжена снова стал отрешенным. И Дэвид понял, что ученый потерял пробудившийся было интерес к его особе. Но безразличие – отнюдь не грубость. Если только оно проявляется в разумных границах.

– Я знаю, что в нашем распоряжении совсем мало времени, у меня же о гироскопах самое смутное представление, – заявил откровенно Сполдинг, касаясь рукой чертежной доски. – Однако мне обещали, что особо сложных задач передо мной и не будут ставить. Главное, чем я должен заниматься, это переводить на немецкий те формулировки и термины, которые вы напишете для меня.

Дэвид подчеркнул слова «переводить» и «вы напишете для меня». Он хотел проследить, прореагирует ли Леон и как на открытое признание им того факта, что ему известно о проблемах ученого с устной речью.

Легкий вздох облегчения выдал состояние бедолаги.

Леон взглянул на Дэвида. Тонкие губы молчальника поневоле дрогнули и затем изогнулись в еле приметной улыбке. Ученый кивнул. В его глубоко посаженных глазах мелькнула благодарность. Поднявшись с табуретки, Эжен подошел к ближайшему столу, где поверх чертежей лежало несколько книг, взял верхний том и протянул его Сполдингу. На обложке стояло название – «Диаграммы – инерция и прецессия».

Дэвид понял: все будет хорошо.

Было половина седьмого.

Кенделл давно ушел. Ровно в пять секретарь, чей рабочий день подошел к концу, попросил Дэвида запереть двери, если он будет уходить последним, или передать ключи тем, кто останется.

В категорию «тех, кто останется», входили Эжен Леон и двое приставленных к нему санитаров.

Сполдинг познакомился с «опекунами» Леона в приемной, куда он прошел из кабинета ученого. Одного из них звали Хэлом, другого Джонни. Оба – огромного роста. Хэл любил поболтать и за словом в карман не лез. Однако в этой группе из двух человек за старшего был все же Джонни, служивший когда-то на флоте.

– Старик отлично ведет себя, – сказал Хэл. – Так что пока можно не волноваться за него.

– Пора увозить его отсюда обратно в больницу Святого Луки, – отозвался Джонни, – а то там разорутся, если он опоздает к ужину.

Санитары зашли в кабинет и вывели оттуда Леона. С ученым они обращались вежливо, но твердо. Эжен Леон безразлично глянул на Дэвида Сполдинга, пожал плечами и молча вышел вслед за няньками.

Дэвид подождал, пока стихли звуки шагов, затем, положив на стол секретаря «Диаграммы», которые вручил ему физик, подошел к двери кабинета Уолтера Кенделла.

Дверь была заперта, что удивило несколько Сполдинга. Кенделл был уже на пути в Буэнос-Айрес и, возможно, пробудет там не одну неделю. Дэвид достал из кармана небольшой предмет и опустился на колени. Вещь, которую он держал в руке, напоминала внешне стоящий немалых денег серебряный складной ножичек, – из тех, что можно видеть нередко на столь же дорогих брелках, составляющих непременную принадлежность людей состоятельных, особенно – членов различных фешенебельных мужских клубов. Однако в действительности это изделие представляло собой не что иное, как отмычку, изготовленную в виде перочинного ножика по спецзаказу в лондонской фирме «Серебряные сейфы» и подаренную Дэвиду в Лиссабоне его коллегой из МИ-5.

Сполдинг выдвинул из прибора крошечную трубочку с подвижной головкой и вставил в замочную скважину. Не прошло и тридцати секунд, как послышалось характерное щелканье, и Дэвид смог открыть дверь. Войдя в кабинет, он не стал ее закрывать.

В кабинете у Кенделла ничего, кроме письменного стола, не было – ни сейфа, ни встроенных шкафов, ни книжных полок. Дэвид включил флуоресцентную лампу, стоявшую на толе, и выдвинул центральный ящик.

Вот смех-то: под грудами скрепок для бумаги, зубочистками, блокнотами лежали два порнографических журнала со следами от грязных пальцев на обложке. А ведь оба они были сравнительно новыми.

Весело же встречал праздник Уолтер Кенделл, грустно подумал Сполдинг.

В боковых ящиках не оказалось ровным счетом ничего. Во всяком случае, ничего такого, что заслуживало бы внимания. Правда, в одном из них, самом нижнем, валялись смятые желтые листы почтовой бумаги с какими-то каракулями.

Дэвид собрался уже уходить, как вдруг ему в голову пришла мысль еще раз взглянуть на исчерканную карандашом помятую бумагу. Наверное, потому, что ничего иного он здесь не нашел. Кенделл запер свой кабинет, скорее всего в силу привычки, ибо каких-то особых причин делать это у него не имелось. И опять же исключительно рефлекторно, наверное, он засунул желтые листы в один из ящиков в письменном столе – подальше от постороннего взора, – а не швырнул их в корзину для мусора, в которой не было ничего, кроме окурков и табачной золы из опорожненной бухгалтером пепельницы.

Сполдинг понимал, что рассчитывать на что-либо особенно не приходится. Но у него не было выбора. Он должен искать, хотя и сам точно не знал, что же именно. Попытка, однако, не пытка.

Дэвид положил на стол два первых попавших в его руки листка и, аккуратно расправив их, начал рассматривать.

Ничего. Если не считать беспорядочных жирных линий, испещривших бумагу.

Впрочем, нет. На одном листе было все же кое-что – контурное изображение женских грудей и гениталий. А также разнообразные круги, стрелы и диаграммы. Одним словом, бесценнейший материал для психоаналитика.

Дэвид достал из ящика еще один лист и снова расправил. По сравнению с предыдущим листом значительно больше кругов, стрел и женских грудей. А сбоку от них – тривиальные тучи. С рваными краями и в штрихах. Глядя на них, можно было подумать, что тут потрудился малолетний ребенок, не "владевший еще мастерством. Косые линии, сопровождавшие Рисунок, воспроизводили непонятно что – то ли дождь, то ли многократные вспышки молнии.

Следующий лист содержал одни лишь не имевшие смысла какие-то закорючки и загогулины.

Сполдинг снова заглянул в ящик.

Извлеченная на этот раз бумага впервые по-настоящему заинтересовала его. На грязном, желтого цвета листе, ближе к нижнему краю, была вычерчена крупная свастика, правда едва различимая на фоне перекрещивающихся линий. Дэвид вгляделся в рисунок. И обнаружил, что спирали с правой стороны от фашистского знака, напоминавшие завитушки. Оставленные росчерком пера незабвенного писателя Палмера[32], увенчивались, вполне определенно, различными буквами и даже словами. Первыми бросились ему в глаза инициалы «Дж. Д.» и уже за ними «Джо Д.» и «Дж. Дайет»... Над последней буквой в каждом словосочетании был тщательнейшим образом выписан вопросительный знак.

Но почему? И зачем?

Дэвид аккуратно сложил этот лист и спрятал в карман.

Не просмотренными оставались еще два листа. Он достал их, сразу оба. На одном имелась лишь крупная, ничего не значащая завитушка вроде тех, уже встречавшихся спиралей, однако при виде этой, бессмысленной, казалось бы, каракули создавалось такое впечатление, будто ее, в отличие от предыдущих, мог начертать лишь человек находившийся в ярости или в состоянии крайнего гнева. Зато на втором листе, опять же в нижней его половине, расположились в несколько рядов какие-то витиеватые знаки, которые, если вглядеться в них повнимательней, можно было принять за буквенные обозначения «Дж» и "Д", схожие с теми, что встречались сбоку от свастики на одной из уже изученных Дэвидом бумаг. Напротив последней буквы "Д" располагалась странная по форме прямоугольная фигура с пририсованным к ней справа конусом, поверхность которого покрывали продольные линии. В общем, что-то вроде поверженного наземь четырехгранного обелиска с венчавшим его полушарием. В действительности же, возможно, эта была всего-навсего изображенная неумелым художником пуля с маркировкой в округлой ее части. Слева от рисунка, чуть ниже его, размещались знакомые уже овалы, навевавшие мысли о каллиграфических занятиях достопочтенного мистера Палмера. Однако на сей раз линии были четче и толще, чем на желтом листе.

Внезапно Дэвид понял, что видит он.

Бухгалтер подсознательно, сам не ведая того, запечатлел в непристойном гротесковом виде пенис в возбужденном состоянии, а под ним – мошонку.

– Счастья вам в новом году, мистер Кенделл! – произнес по себя Дэвид Сполдинг, понятно не без иронии.

Положив осторожно этот лист в тот же карман, где уже был один, он запихнул остальные бумаги обратно в ящик и задвинул его. Потом выключил настольную лампу, подошел к распахнутой двери и, остановившись возле нее, обернулся, чтобы посмотреть, не оставил ли он здесь каких-либо следов своего пребывания. Убедившись, что все в полном порядке, Дэвид вышел в приемную и прикрыл за собой дверь кабинета. И тут перед ним встал вопрос: стоит ли снова возиться с замком, чтобы запереть ее, или плюнуть на это?

Не думая долго, Сполдинг решил, что возня с дверью обернется в конечном итоге лишь пустой тратой времени. Замок старый, примитивной конструкции. У персонала, обслуживающего это здание, – как, впрочем, и любое другое строение в Нью-Йорке, – наверняка есть запасные ключи от всех помещений. Запереть же замок куда сложнее, чем отпереть. Так что черт с ним, с этим запором.

Спустя полчаса у него промелькнула мысль, что данное решение, возможно, избавило его от неминуемой смерти. Отказавшись от возни с замком, он сэкономил тем самым секунд шестьдесят – если не все девяносто, а может, и более ста – и, своевременно, как оказалось, покинув приемную, стал лишь сторонним наблюдателем, а не живой мишенью.

Натянув на себя пальто, приобретенное у Роджерса Пита, Дэвид выключил в приемной свет, и, ступив в коридор, направился к лифтам. Было около семи вечера, к тому же шли первые сутки после новогодних торжеств. В здании, таким образом, едва кто еще оставался, кроме него. Словно в подтверждение данного факта, из всех подъемников работал только один. Кабина, миновав лифтовую площадку, на которой стоял он в ее ожидании, устремилась куда-то наверх, где вскоре и остановилась, судя по наступившей внезапно тишине. Устав ждать, когда же она соизволит наконец отправиться в обратный свой путь, Сполдинг решил было спуститься вниз пешком, – находясь на третьем этаже, он рассудил вполне резонно, что только выиграет время, отказавшись от лифта, – как вдруг услышал чьи-то торопливые шаги. Кто-то поднимался вверх по лестнице. Данное обстоятельство показалось Дэвиду довольно странным. Лифт только что был в вестибюле, на самом нижнем этаже, но эти люди решили обойтись без него. В чем же дело? Что заставило двух – а может, и более? – человек отказаться от лифта, предпочтя ему лестницу? Конечно, при желании можно было бы найти с дюжину разумных объяснений подобного поведения незнакомцев, однако интуиция подсказала Сполдингу, что ответ на этот вопрос кроется в чем-то нештатном.

Скользнув бесшумно за угол другого коридора, который пересекая первый, шедший от приемной, вел к помещениям в южном крыле здания, Дэвид затаился, прижавшись к стене. На этот раз у него было чем защититься. После неожиданного нападения на него в лифте в отеле «Монтгомери» он стал носить с собой оружие – небольшой револьвер системы «Берет-та», свободно умещавшийся на груди под рубашкой. Чтобы не оказаться застигнутым врасплох, Сполдинг расстегнул пальто, пиджак и пуговицы на рубашке. Если понадобится, он вмиг достанет оружие и успешно применит его.

Но до этого дело, скорее всего, не дойдет, подумал Дэвид, заметив, что шаги затихли.

Однако в следующее же мгновение ему пришлось признать свою ошибку. Люди никуда не ушли. Они продолжали идти в его сторону. Но двигались теперь осторожней, чем прежде. И даже не шли, а крались, продвигаясь вперед чуть слышной поступью. Немного погодя из-за угла, со стороны одного из офисов «Меридиана», вход в который располагался футах в тридцати от Дэвида, не более того, донеслись до него и их голоса – тихие, приглушенные, словно переговаривались они исключительно шепотом. Слов же различить он так и не смог, как ни старался.

Сполдинг нащупал рукоятку спрятанной под рубашкой «беретты» и, коснувшись щекой шершавой поверхности бетонной стены, заглянул незаметно за угол.

Два человека, стоя к нему спиной, что-то высматривали сквозь стеклянную дверь конторы, в которой размещался кабинет Леона. Один из них, ростом пониже, отгородившись ладонями от света, буквально прилип лицом к стеклу. Потом, оторвавшись от двери, отрицательно покачал головой своему напарнику. Второй повернулся вполоборота. Этого было достаточно, чтобы Сполдинг узнал его. Незнакомца с Пятьдесят второй улицы, затаившегося в тени у одной из парадных дверей. Высокого, с грустными глазами человека, который, направив на него дуло огромного, крупнокалиберного пистолета, разговаривал с ним с мягким, характерным для балканцев акцентом.

Высокий опустил левую руку в карман пальто и вынул из него ключ. В правой руке он сжимал пистолет. Сорок пятый калибр, армейский образец. Дэвид знал: достаточно одного выстрела, и человека разнесет в клочья. Высокий кивнул своему товарищу и произнес тихо, но внятно:

– Он должен быть здесь. Он никуда не выходил. И я не собираюсь его упускать.

Низкорослый вставил ключ в дверь. Она медленно поддалась. Оба вошли в контору.

В этот самый момент на этаже остановился с грохотом лифт. Дэвид видел, как двое в темной конторе обернулись к двери и тотчас прикрыли ее.

– Что за черт! – раздался громкий голос лифтера, раздраженного тем, что кто-то, нажав зачем-то на кнопку вызова, лишь зря прогонял его.

Дэвиду стало ясно: надо немедленно убираться. Сейчас те двое в комнате поймут, что лифт мог остановиться здесь, на третьем этаже, только потому, что кто-то вызывал его. Между тем они никого не увидели тут, и никто им не встретился, когда они поднимались по лестнице. Значит, тот, кто вызвал лифт, находится где-то рядом.

Дэвид выскочил из-за угла и стремительно бросился по коридору к лестнице. Он не оглядывался, не пытался бежать бесшумно, поскольку знал, что спасение его – только в скорости. Все мысли Сполдинга были заняты лишь одним – как бы побыстрее выбраться из здания. Стремительно несясь вниз по ступеням, он выскочил на лестничную площадку.

И тут же замер.

Чуть ниже, облокотившись на перила, стоял третий. Он понял по звуку шагов, что по лестнице бежит сейчас только один человек, а не двое, как минуту-другую назад. Заметив же Дэвида, широко раскрыл от удивления глаза и решительно потянулся правой рукой к карману пальто.

Дэвид спрыгнул с лестничной площадки прямо на него и, вцепившись мертвой хваткой в его горло, схватил в тот же миг свою жертву за правую руку. Затем оттянул ему кожу на шее под левым ухом и рванул изо всей силы. Противник, пытаясь освободиться, ударился головой о бетонную стену. И тогда Дэвид, более крепкого сложения, чем этот тип, навалился на незадачливого вояку всей тяжестью своего тела и заломил ему правую руку.

Несчастный, заорав от боли, рухнул беспомощно на ступени. Из зиявшей на голове раны от удара о стену струилась кровь.

До Сполдинга донеслись сверху звук хлопнувшей двери и топот, стремительно приближавшийся к нему. От преследователей его отделял всего лишь один этаж.

Дэвид высвободил ноги из-под тела лежавшего без сознания мужчины и, не медля более ни секунды, бросился вниз, к вестибюлю. Как раз в это время к выходу из здания направились последние из пассажиров, которые только что спустились на лифте на нижний этаж. Если кто-то из этой публики и слышал душераздирающий вопль покалеченного человека, находившегося футах в шестидесяти вверху по лестнице, то не подал виду.

Дэвид прошел вместе с ними через широкую двойную дверь и, оказавшись на улице, быстро, как только мог, побежал налево.

Оставив позади сорок с лишним кварталов, Сполдинг подумал, что это примерно две мили – расстояние, которое не раз приходилось ему пробегать, когда он бывал в Стране Басков. Но сейчас у него на душе было куда неспокойнее.

Спасаясь от преследователей, Дэвид принял сразу несколько решений. И проблема теперь состояла лишь в том, как претворить все их в жизнь.

Оставаться в Нью-Йорке больше нельзя, поскольку рисковать он не мог. Необходимо как можно быстрее попасть в Буэнос-Айрес – еще до того, как люди, охотящиеся за ним, узнают, что дичь упорхнула у них из-под самого носа.

В том же, что он стал объектом охоты, Дэвид уже не сомневался.

Вернуться в «Монтгомери» в сложившейся ситуации было бы равносильно самоубийству. Как и явиться завтра утром в офис «Меридиана». Поэтому будет разумнее связаться с ними по телефону. Администратору отеля он скажет, будто его направили неожиданно в Пенсильванию, а затем попросит упаковать и отправить в камеру хранения принадлежащие ему вещи. Относительно же оплаты счета пообещает позвонить чуть позже...

Кенделл вот-вот отправится в Аргентину. Независимо от того, что сообщили в офис «Меридиана».

Внезапно Дэвид подумал об Эжене Леоне.

И ему как-то сразу, же стало неловко. Он почувствовал, что не совсем хорошо поступает по отношению к Леону. Подобное ощущение вызывала у него не сама мысль об этом человеке, – впрочем, тут же понял он, и о человеке тоже, но, в данном конкретном случае, никак не о душевных его страданиях, – а сознание того, что теперь, до их встречи в Буэнос-Айресе, у него практически нет никакого шанса установить с ученым более близкие отношения. Его внезапное исчезновение Леон может воспринять как нежелание иметь с ним дело: ему ведь не раз уже приходилось сталкиваться с подобным. Между тем талантливый физик действительно нуждался в помощи Дэвида, хотя бы как переводчика со знанием языка. Дэвид решил, что обязательно прочтет все рекомендованные ему Леоном книги. Он должен как можно глубже вникнуть в язык, на котором изъяснялся Эжен.

Размышляя вот так об ученом, Сполдинг осознал вдруг, неожиданно для себя, куда направляли его шаги эти раздумья.

В ближайшие несколько часов самыми безопасными для него местами в Нью-Йорке были бы офисные помещения «Меридиана» и больница Святого Луки.

Посетив оба этих места, он должен сразу же отправиться в офис аэропорта Митчелл-Филд и уже оттуда позвонить бригадному генералу Свенсону.

Ключ ко всем загадкам последних семи дней – начиная с взрыва на Азорах и кончая сегодняшним происшествием в одном из зданий на Тридцать восьмой улице – явно в Буэнос-Айресе.

На Свенсона рассчитывать нечего: он сам ничего не знает и не сможет ничем помочь. С «Фэрфаксом», куда сумела проникнуть вражеская агентура, связываться нельзя. Последнее обстоятельство навело его, однако, на кое-какие мысли.

Он – совершенно один. И должен действовать на свой страх и риск. Человек, оказавшийся в подобном положении, стоит перед выбором: или выйти из игры, или попытаться самому докопаться до сути происходящего и сорвать покровы со всех тайн.

Первая альтернатива была для Дэвида неприемлема. Бригадный генерал Свенсон был буквально помешан на чертежах гироскопов. Как и Райнеман. Так что выходить из игры нельзя.

Значит, остается только одно – узнать, кто стоит за всем этим и чего они добиваются.

Дэвида охватило смятение, которого он не испытывал вот уже несколько лет. Сполдинг думал со страхом, а вдруг данное дело ему не по плечу. Ведь перед ним как-никак проблема весьма специфичная, не имеющая ничего общего с тем, с чем резиденту из Лиссабона приходилось сталкиваться при выполнении сложных – и не столь сложных – заданий на севере Пиренейского полуострова: в Басконии и Наварре.

Его в одночасье втянули в войну какого-то другого порядка. В войну, которой он прежде не знал и неожиданное участие в коей явилось причиной закравшихся в его душу сомнений относительно собственных сил и возможностей.

Вдали показалось такси. Тускло светивший фонарь на крыше машины возвещал о том, что оно свободно. Дэвид взглянул на табличку на одном из домов. Оказалось, он на площади Шеридана. Вдоль запруженных пешеходами улиц растекались в разные стороны доносившиеся из ресторанов приглушенные звуки джазовой музыки. Праздник продолжался и в этот вечер.

Дэвид поднял руку, чтобы остановить такси, но водитель, не заметив его, проехал мимо, в сторону светофора, установленного на пересечении улиц. И только тогда Сполдинг увидел, что к пустому такси устремился с противоположной стороны площади какой-то мужчина. Он был ближе к машине, чем Дэвид, и отчаянно сигналил ей правой рукой.

Для Сполдинга было крайне важно опередить своего соперника, чтобы первым вскочить в машину. Он ускорил свои бег и, растолкав прохожих, выскочил на проезжую часть, где путь ему преградили два автомобиля, стоявшие один за другим, бампер к бамперу. Упершись руками о капот одного из них и о багажник другого, он перескочил через них и продолжил преследование такси.

Преследование промчавшейся мимо машины.

Но подбежал к ней на какие-то полсекунды, не больше того, позже своего конкурента.

Вот невезение! И все из-за этой пары проклятых автомобилей, стоявших у него на пути.

И преградивших ему дорогу.

Он хлопнул рукой по дверце, не давая сопернику открыть ее. Мужчина повернулся к Дэвиду лицом и, заглянув ему в глаза, поспешил сказать:

– Садись, парень, ради Христа. А я подожду другую машину.

Дэвиду стало неловко. Что, черт возьми, он себе позволяет? И снова его охватили сомнения. Все те же – никому не нужные, сбивающие с толку.

– Нет, что вы, простите меня, – произнес он с извиняющейся улыбкой. – Поезжайте. Я не тороплюсь... И еще раз прошу извинить меня.

Дэвид, повернувшись, направился быстрым шагом в сторону тротуара и, ступив на него, смешался с толпой на площади Шеридана.

А ведь он мог бы уже уехать в такси. И не терять попусту драгоценное время, что в сложившейся ситуации просто непозволительно: на карту поставлено слишком уж много.

О Боже, как надоело все это!


* * * | Сделка Райнемана | Глава 22