home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 4

Долго мы сидели у огня, беседовали на языке чероки. Старика звали Ни'квана, а сердитого молодого индейца — Каната с ударением на первом слоге, что значило «ястреб». Имя очень ему подходило.

Он держался отчужденно, наш разговор его не интересовал, но несколько раз я замечал его взгляд, устремленный на оленью шкуру, на которой Ни'квана нарисовал свою карту. Я придвинул ее поближе к себе. Он заметил мое движение, и в глазах его вспыхнул гнев.

Выше меня на несколько дюймов, гибкий и необычайно сильный Капата мог оказаться опасным противником.

Ни'квана говорил о предсказании.

— Со времен Воинов Огня мы не видели таких людей, — объяснил он, — но ветер доносит слухи, которые заставляют нас тревожиться. Неужели правда, что Воины Огня возвращаются?

Индейцы племени начи помнили предания о Де Сото, с его мушкетами и пушками. Его людей они называли Воинами Огня.

— Он не вернется, но придут другие, — предположил я. — Вам следует остерегаться.

— Ваши соседи тоже становятся сильнее, — сокрушенно заметил Ни'квана. — А сильные заносчивы. Индейцы племени крик прежде… дружили с нами, а теперь с завистью смотрят на наши поля и запасы зерна. — Потом он сидел молча, задумавшись, глядя в огонь, и наконец сказал: — Я боюсь за наш народ. Незнакомцы приходят и уходят, а наши племена не знают покоя. Люди тревожатся по ночам, молодые беспокоятся, их глаза всегда смотрят на горизонт. Ты пришел из другого мира. Скажи мне… что происходит?

— Мы знаем только одно, Ни'квана: нет ничего неизменного. Все меняется. Ваш народ долго никто не беспокоил извне. Ваш мир как бы застыл в своем развитии. Хорошее обернулось плохим. Народ или преодолевает трудности и идет вперед, или вымирает. Там, — я показал рукой на восток, — людям не хватает земли. В поисках ее они придут сюда.

— На западе много земли и нет людей. Почему бы им не отправиться туда?

— Увы, те, кто приходит, обычно не идут дальше того, что видят. Они занимают свободные земли и хотят взять больше. И в чем-то правы — мир создан для того, чтобы люди, животные и растения селились всюду, где смогут выжить. Той страной, где жил мой отец, когда-то владели пикты, затем пришли кельты, за ними — римляне. Когда римляне покинули остров, явились англы, саксы и датчане. И каждый народ захватывал землю, изгоняя с нее своих предшественников или делая их рабами. Потом норманны изгнали всех, их король объявил себя владельцем всей земли и стал давать ее тем, кто лучше ему служил.

— Но разве это справедливо?

— Конечно нет. Для тех, чью землю забирают. — Я помолчал, а потом спросил: — А ваш народ, Ни'квана, всегда жил там, где сейчас?

Он посмотрел мне в глаза, потом на губах его появилась легкая улыбка.

— Мы тоже пришли откуда-то. Одни говорят — с юга, другие — с востока. Никто не помнит когда.

— Возможно, вы пришли с юга, осели на какое-то время, а затем двинулись на запад.

— Может, и так.

Спустился вечер, и пришла ночь. Наша беседа не прекратилась. Остальные спали.

— Как зовут женщину, которую мы должны искать?

— Ичакоми Ишайя. Мы зовем ее Ичакоми или просто Коми.

— Не слишком ли необычно посылать женщину на такое дело?

— Она — Солнце, дочь Великого Солнца. Только он, она или я можем решать судьбу племени. Только она достаточно молода и сильна, чтобы идти так далеко.

— А ты, Ни'квана? Ты — Солнце?

— Да. Он снова посмотрел мне в глаза. — Я, Ни'квана, мастер тайных обрядов.

Мы, Сэкетты, знали о племени начи немного, да и то из вторых рук, по рассказам чероки, чоктава или крик. А их повествования не всегда правдивы. Мастер тайных обрядов — значило что-то вроде священника высокого сана, а может, и выше.

Затем Ни'квана спросил:

— Говорят, ты владеешь медициной?

Такой слух распространяли обо мне чероки, которые дважды приходили за помощью, когда сами не могли справиться со своими болезнями. Я много перенял у Сакима, приятеля моего отца, а также у лекарей дружественно настроенных ко мне племен. Саким научил меня и еще кое-чему помимо медицины.

— Так говорят.

— Еще говорят, что ты у своего народа тоже считаешься мастером тайных обрядов.

Это уже о моем даре предвидения.

— Я не мастер, Ни'квана. Я человек, который живет, чтобы познавать. Я иду на запад, потому что там есть земли, которые я не знаю, а возможно, чтобы найти дом для себя.

— Может, твой дом станет и нашим домом.

— Если Ни'квана останется здесь, смогу ли я научиться у него чему-нибудь?

— А… путь далек, а мои мышцы слабы. Не знаю, Джу-бал, не знаю. Но, — добавил он, — ты мог бы стать одним из нас. Твои обычаи схожи с нашими, — он криво усмехнулся, — по крайней мере, с обычаями некоторых из нас. — Неожиданно он произнес резко: — Очень мудро с твоей стороны быть не слишком доверчивым. Мы, начи, не все думаем одинаково. Есть разногласия.

— Капата? Ты говорил, он не вашей крови.

— Его мать из племени каранкава с далекого южного побережья.

Капата усвоил их обычаи, поверья. Его мать была жестокой женщиной, а каранкавы — дики и злобны, они — людоеды.

— Слышал об этом. — Я поднялся. — Завтра ухожу. А ты, Ни'квана? Теперь ты вернешься в свою деревню?

— Я отсутствовал слишком долго, а Великое Солнце нуждается во мне. Он стареет, он болен. Ты найдешь Ичакоми?

— Постараюсь.

Взяв свое одеяло, я нашел подходящее место за скалой и заснул. На рассвете Ни'квана все еще сидел у костра в той же позе, в которой я его оставил. Вставал ли он, спал ли?

Кеокотаа ждал меня с нетерпением. Он хотел поскорее расстаться с этими людьми, которым не доверял.

Мы немного перекусили, но когда собрались уходить, оказалось, что нас поджидал Капата.

— Она — моя женщина, — повторил он, злобно сверкая глазами.

— Убеди в этом ее, а не меня, — отрезал я и прошел мимо него. Но он попытался схватить меня за плечо. Тогда я выхватил нож.

— Только прикоснись ко мне, — спокойно произнес я, — и тебя будут называть Капата Однорукий.

Какое-то мгновение мне казалось, что он нападет, но мой нож находился в нескольких дюймах от его живота, он остановился. И правильно сделал. Я — человек мирный и вовсе не испытывал желания оставлять его калекой на всю жизнь

Итак, мы отправились в путь, а они остались, глядя нам вслед, кто с надеждой, кто с ненавистью.

Кеокотаа, стремившийся поскорее уйти, мчался впереди. Я последовал за ним. Бежалось легко, мне нравилась тропка, вьющаяся среди зазеленевшего леса. И хотя Ни'квана вызвал во мне симпатию, я радовался дороге.

Когда мы достигли того места, где наша тропа расходилась на две, я взял восточнее. Кеокотаа замешкался.

— Другая ближе к Великой реке, — заметил он.

— У меня есть причина идти по правой.

Он пожал плечами и жестом показал, чтобы я шел впереди, что я и сделал.

Теперь мы приближались к тайнику, где я спрятал каноэ. Речка, по которой нам предстояло плыть, вела к Хиваси, где жили чероки. Эта известная стоянка до чероки служила домом индейцам другого племени. Чероки знали моего отца, да и меня видели мальчишкой.

Мое легкое, изящное каноэ оказалось там, где я его спрятал, и Кеокотаа очень обрадовался, увидев его. Каноэ из березовой коры — редкость. Ирокезы, например, пользовались только неуклюжими выдолбленными из стволов деревьев лодками и не умели обрабатывать березовую кору. Мое каноэ ничего не стоило тащить волоком даже в одиночку. Вдвоем мы подняли его как перышко.

Когда мы вышли из леса на берег реки, весеннее утро предстало во всем великолепии. Редкие, ленивые облака-овечки медленно бродили по голубым небесным лугам, солнце рассыпало блики-алмазы по тугим струям полной воды. Мы отдались на волю течения, пользуясь веслами лишь для того, чтобы держать направление.

Однажды перед нами взлетела огромная стая голубей, они минуты на две затмили небо, образовав серовато-коричневую завесу между нами и солнцем. Потом мы встретили трех бизонов, плывущих по реке. И мы с восторгом наблюдали за мохнатыми гигантами. Мясо нас пока не интересовало. К тому же утром того дня нам удалось подстрелить трех диких индеек. И полноводная река, и темная таинственная стена леса по ее берегам — все это был мой мир, и я чувствовал себя в нем свободно и счастливо. Общаться с дикой природой, бродить по уединенным тропам, открывать, видеть, чувствовать, изведать неизведанное, встретиться с ним лицом к лицу — вот чего жаждала моя душа. Меня не прельщали неизвестные мне блага городов.

— Ты был в Далеких землях? — спросил я Кеокотаа.

— Да. И другие люди из моего племени были. Мы, кикапу, — великие путешественники.

Он говорил правду. Я слышал об этом в вигвамах чероки.

— Там не жили люди, — сказал он. — Потом пришли — немного, но даже сейчас их очень мало.

— Откуда они пришли?

— С севера. Люди всегда приходят с севера. Только некоторые с востока.

Есть похожие на тебя. Они продают индейцам оружие. Индейцы, имеющие оружие, начинают войну против тех, у которых его нет, и те, у которых нет оружия, уходят. Одни индейцы вытесняют других, и так происходит до тех пор, пока в конце концов кому-то не приходится уходить в Далекие земли.

Все верно. Мы тоже слышали, что голландцы на реке Хадсона продавали индейцам ружья. И еще одно до меня дошло: из-за своей склонности к кочевой жизни кикапу знали о других племенах больше, чем кто-либо.

Индейцы не обрабатывали землю. Племя могло претендовать на угодья, где охотилось и собирало дары природы, однако подчинялось более сильному и уступало свои владения или же уходило само, когда дичи становилось мало.

Из случайных разговоров с Кеокотаа я узнал, что только те индейцы, которые присутствовали при заключении какого-то договора, обязаны выполнять его условия, а при выборе вождя критерием служил авторитет воина, руководителя, мудрого советчика.

Той ночью мы разбили лагерь у леса на поросшем травой берегу речки, впадающей в Хиваси, выбрав удобный для поддержания костра пригорок. Мы много беседовали, и Кеокотаа все свободнее говорил на моем языке, забытые слова всплывали у него в памяти. Видимо, англичанин, пораженный его способностями, успел дать ему очень много.

Среди ночи я проснулся, уловив слабый звук, донесшийся из леса: не шум ветра в кронах деревьев и не возня зверья. Он исходил от чего-то или кого-то еще. Я лежал с широко открытыми глазами и прислушивался. Кеокотаа, казалось, спал, но о нем никогда ничего нельзя было сказать наверняка.

В нашем костре осталось всего несколько угольков, каноэ лежало вверх дном на берегу, оружие каждый держал при себе.

Больше я не уловил никаких посторонних звуков, однако что-то меня разбудило!

Настало утро. Кеокотаа ничего на сказал. Слышал ли он ночью этот звук? Посчитал ли важным? Или он его ожидал? А что, если поблизости другие кикапу? И я промолчал о том, что слышал.

Утро выдалось спокойное, ясное. До Хиваси оставалось уже недалеко. Здесь могло быть много индейцев. И прежде чем спустить каноэ, мы внимательно оглядели реку.

— Какая дичь водится дальше к западу? — спросил я у Кеокотаа.

Он пожал плечами:

— Такая же, как и тут. Олени. Много бизонов. Больше, чем здесь. Медведи, очень большие медведи. Есть медведь с серебряной шерстью, почти такой же огромный, как маленький бизон.

— Медведь? Большой, как бизон?

— Не такой большой. Почти. У него на спине горб, и его трудно убить. Увидишь такого медведя — уходи, пока он не заметил тебя. Он очень злобный. — Индеец опустил свое весло в воду, каноэ обогнуло камень, и Кеокотаа добавил: — Есть зверь большой, как медведь, может, даже огромнее. Он желтый, шерсть длинная, очень мощные когти. Он роет все кругом. Еще есть зверь — великан, много мяса. У него длинный нос и два копья.

— Два копья? Зверь с копьями?

Кеокотаа изобразил руками длинный хобот и два изогнутых бивня. Слон? Здесь?! Я никогда не видел слонов, но Саким рисовал его, а моему отцу, кажется, одного слона показывали в Англии.

— Нет, — покачал я головой. — Здесь не может быть.

— Я тебе говорю! — Кеокотаа вдруг сделался очень важным. — Я видел только один раз. Давно. Я знаю старика, который много раз охотился на него. Он большой, очень большой зверь. Много шерсти.

Он мне лгал.

Я знал о слонах. У них нет шерсти. Только кое-где короткая жесткая щетина.

— Такое животное есть, но оно здесь не живет.

Сделать столь безапелляционное заявление оказалось ошибкой с моей стороны.

— Оно живет! — Голос Кеокотаа звучал жестко. — Я видел его!

После этого он молчал несколько часов подряд, и я понял, что очень обидел его.

Идея о слоне выглядела абсурдной, однако откуда Кеокотаа мог знать о таком животном? От английского друга? Но зачем тогда ему врать?

Дважды мы видели индейцев на берегу, а один раз нас попыталось догнать каноэ, но оно оказалось не чета нашему, и мы оставили его далеко позади.

Вдруг Кеокотаа указал рукой вперед.

Огромная масса земли будто перегородила реку.

— Хиваси! — объявил он.

И сразу же как по команде в широкую реку вылетели два каноэ, в каждом — по четыре гребца. Сделав несколько взмахов веслами, они догнали нас и поплыли с двух сторон.

— Чероки, — сказал я Кеокотаа. — Спокойно!

Лицо индейца стало похожим на застывшую маску.


Глава 3 | Джубал Сэкетт | Глава 5