home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



12. ВОСХОЖДЕНИЕ НА ГОЛГОФУ


Прошло около получаса. Вероника была одна. Веревки, которыми она была привязана к оконной решетке, впивались ей в руки. Кляп не давал дышать. Тело всею тяжестью давило на согнутые колени. Невыносимая поза, бесконечные мучения… Но хоть Вероника и страдала, она вряд ли отдавала себе в этом полный отчет. Ее физические мучения оставались за пределами сознания, она испытывала такую душевную муку, что физическая пытка была для нее нечувствительна.

Она ни о чем не думала. Иногда лишь говорила себе: «Скоро я умру» — и уже заранее ждала забвение небытия, подобно морякам, предвкушающим во время шторма отдых в тихом порту. До того как наступит исход и с ним освобождение, еще произойдут страшные события — это она понимала, но мозг ее на них не задерживался и даже мысли о судьбе сына были отрывочны и тут же рассеивались.

В глубине души, но очень смутно и безотчетно, она надеялась на чудо. Может быть, оно произойдет с Ворским? Он не способен ни на что благородное, но, быть может, не пойдет на самое бесполезное из своих злодеяний? Отец не убивает собственного сына, разве что это вызвано какими-то очень уж вескими причинами, а причин таких у Ворского не было: ребенка он не знал, и ненависть его к нему могла быть лишь напускной.

Эта надежда на чудо тешила Веронику в ее оцепенении. Все звуки, раздававшиеся в доме — разговоры, поспешные шаги, — не указывали, как ей казалось, на подготовку к тому, о чем ее предупредили, а были сигналом к чьему-то вмешательству, которое должно было разрушить все планы Ворского. Разве милый Франсуа не говорил, что теперь их никто не сможет разлучить и что в минуту, когда будет казаться, что все пропало, они должны продолжать верить?

— Мой Франсуа, — бормотала Вероника, — Франсуа, ты не умрешь… Мы еще встретимся… Ты же сам обещал…

Голубое небо, по которому ползли грозного вида тучи, нависло над старыми дубами. На лужайке под окном, в котором Вероника увидела своего отца, когда в день приезда подходила к дому вместе с Онориной, была приготовлена площадка, покрытая песком и похожая на арену. Значит, здесь и будет сражаться ее сын? Внезапное предчувствие сжало сердце женщины.

— Прости, Франсуа, — прошептала она, — прости… Это все кара за ошибки, совершенные мною когда-то. Это искупление. Сын искупает вину матери. Прости. Прости.


В этот миг дверь на первом этаже отворилась, и на крыльце послышались голоса. Среди них Вероника узнала голос Ворского.

— Итак, договорились? — говорил он. — Мы пойдем с разных сторон: вы двое слева, я — справа. Вы забираете с собой одного парня, я — другого, и мы сходимся в центре арены. Вы будете как бы секундантами одного, я — другого, чтобы все шло по правилам.

Вероника закрыла глаза, чтобы не видеть сына, конечно истерзанного, которого гнали на бой, словно гладиатора. На обеих полукруглых дорожках послышались шаги. Негодяй Ворский разглагольствовал и смеялся.

Обе группы повернулись и двинулись назад.

— Дальше не ходите, — приказал Ворский. — Пусть противники займут места. Теперь стойте оба. Вот так. И ни слова, поняли? Тот, кто хоть пикнет, получит от меня как следует. Готовы? Сходитесь.

Итак, жуткий спектакль начался. По желанию Ворского дуэль разыгрывается на глазах у матери, перед нею будет сражаться ее сын. Могла ли Вероника не смотреть? Бедняжка открыла глаза.

Она сразу увидела две фигуры, то обхватывающие, то отталкивающие друг друга. Но она не сразу поняла то, что увидела, по крайней мере настоящее значение происходящего. Она увидела двух мальчиков, но кто из них Франсуа, а кто — Райнхольд?

— О, как это жестоко! — пробормотала она. — Нет, все же я ошибаюсь. Это невозможно.

Вероника не ошибалась. Оба мальчика были одеты одинаково: короткие бархатные штаны, белые фланелевые сорочки были перетянуты одинаковыми кожаными поясами. А головы их были обернуты одинаковыми красными шарфами, походившими на капюшоны с отверстиями для глаз.

Кто же из них Франсуа? Кто Райнхольд?

И тут она вспомнила о непонятной угрозе Ворского. Так вот что он называл исполнением придуманной им программы, вот на что намекал, говоря о дивертисменте собственного сочинения! Сын не просто сражался на глазах у матери, она даже не знала, кто из противников — ее сын.

Адский изыск — даже Ворский признал это. Страдания Вероники стали поистине безмерными.

В сущности, чудо, на которое она надеялась, заключалось в ней самой и в ее любви к сыну. Сын сражался у нее на глазах, и она была уверена, что он не может погибнуть. Она защитит его от ударов и любых уловок врага. Она заставит отклониться кинжал и отвратит смерть от обожаемого сына. Она вдохнет в него несокрушимую силу, волю к победе, неутомимость, умение использовать выгодный момент. Но теперь, когда они оба под масками, кому она должна оказывать мысленную поддержку? За кого молиться? Против кого восставать?

Этого она не знала. И не было никакой зацепки, по которой она могла бы догадаться. Один из мальчиков казался несколько выше ростом, худощавее и гибче своего соперника. Быть может, это и есть Франсуа? Другой был более коренаст, крепок и медлителен. Райнхольд? Вероника не могла этого сказать. Краешек лица, мимолетное выражение открыли бы ей истину. Но как проникнуть взором под непроницаемую маску?

А схватка продолжалась и была для Вероники еще страшнее, потому что она не видела лица сына.

— Браво! — воскликнул Ворский, рукоплеща удачному выпаду.

Казалось, он наблюдал за дуэлью как любитель, с подчеркнутой непредвзятостью дилетанта, который оценивает удары и желает, прежде всего, чтобы победил сильнейший. А между тем один из его сыновей был осужден на смерть.

Рядом стояли двое его сообщников с одинаково грубыми лицами и остроконечными черепами, их толстые носы были оседланы очками. Один из них отличался неимоверной худобой, другой тоже был тощ, но с весьма и весьма круглым брюшком. Они не рукоплескали, а равнодушно или даже несколько враждебно наблюдали за разыгрывающимся перед ними спектаклем.

— Превосходно! — похвалил Ворский. — Что за ответный удар! Вы, я смотрю, ребята не промах, даже не знаю, кому присудить пальму первенства.

Он кружил около соперников, подбадривая их хриплым голосом, в котором Вероника, припомнив кое-какие сцены из своего прошлого, почувствовала влияние спиртного. Но, несмотря ни на что, несчастная пыталась простереть к нему свои привязанные руки и стонала из-под кляпа:

— Пощади! Пощади! Я больше не могу… Да сжалься же!

Вероника больше была не в состоянии выносить эту муку. Сердце ее билось столь неистово, что она совершенно измучилась и уже теряла сознание, когда на арене произошло нечто, вернувшее молодую женщину к жизни. Один из мальчиков после очередной яростной сшибки вдруг отскочил и стер с правого запястья несколько капель крови; Веронике показалось, что в руках у него она заметила маленький платочек с синей каемкой, который был у ее сына.

Ею овладела мгновенная и необоримая уверенность. Мальчик — более худощавый и гибкий — был изящнее другого, в его движениях было больше гармонии.

— Это Франсуа, — прошептала она. — Да, да, это он… Это ведь ты, правда, милый? Я тебя узнала… Тот, другой, груб и неповоротлив… Ах, Франсуа, любимый мой Франсуа!

И верно, хотя оба мальчика бились с одинаковым ожесточением, этот вкладывал в свои движения меньше дикого неистовства и слепой запальчивости. Казалось, он, скорее, старался ранить соперника, а не убить, и все его атаки были направлены на то, чтобы уберечь себя от гибели. Вероника встревожилась и принялась лепетать, словно он мог ее услышать:

— Не церемонься с ним, милый! Он же чудовище, как и его отец… Ах, Господи, если ты станешь проявлять благородство, ты погиб! Франсуа, Франсуа, осторожнее!

Над головою того, кого Вероника считала своим сыном, сверкнул кинжал, и, не обращая внимания на кляп, она вскрикнула, чтобы его предупредить. Когда Франсуа уклонился от удара, она решила, что возглас ее достиг его ушей, и принялась машинально давать ему советы:

— Отдохни… Переведи дух… Главное, не теряй его из виду — он что-то задумал… Сейчас бросится… Он атакует! Ах, милый, еще немного, и он ранил бы тебя в шею! Остерегайся его, этот злодей не побрезгует никакой уловкой.

Но несчастная мать чувствовала, хоть и не хотела себе в этом признаваться, что тот, кого она называла своим сыном, начинает слабеть. Некоторые признаки указывали, что ему все труднее становится сопротивляться, тогда как другой, напротив, сражался все с большим пылом и ожесточением. Франсуа отступал. Он дошел уже до края арены.

— Эй, парень, уж не собираешься ли ты навострить лыжи? — принялся зубоскалить Ворский. — Давай, давай, нечего… Вспомни об условиях.

Мальчик с новой силой устремился вперед, так что его противник вынужден был отступить. Ворский захлопал в ладоши, а Вероника все шептала:

— Он рискует жизнью из-за меня. Этот негодяй, должно быть, сказал ему: «Судьба матери в твоих руках. Если ты победишь, она спасена». И он поклялся победить. Он знает, что я на него смотрю, чувствует, что я близко. Он слышит меня. Да благословит тебя Господь, мой милый.

Дуэль подходила к концу. Вероника дрожала, обессилев от переживаний и резкой смены надежды и ужаса. Вот ее сын снова отступил, потом опять бросился вперед. Бойцы сцепились, но он вдруг потерял равновесие и упал навзничь, причем так, что правая рука оказалась под ним.

Противник тотчас ринулся вперед, наступил ему коленом на грудь и занес руку. Сверкнул кинжал.

— На помощь! На помощь! — попыталась крикнуть сквозь кляп Вероника.

Она выпрямилась, не обращая внимания на впившиеся в тело веревки. Со лба, который она рассадила о решетку, сочилась кровь, женщина чувствовала, что сейчас умрет вместе с сыном. Ворский приблизился с неумолимым видом и замер.

Прошло двадцать секунд, тридцать. Вытянув левую руку, Франсуа сдерживал руку соперника. Но тот давил все сильнее и сильнее, лезвие кинжала опускалось, его острие было уже в нескольких сантиметрах от шеи.

Ворский наклонился. Он находился за спиной у Райнхольда, так что не был виден ни одному из противников, и смотрел с таким пристальным вниманием, словно собирался вот-вот вмешаться. Но чью сторону он хотел принять? Неужели он намеревался спасти Франсуа?

Вероника затаила дыхание, глаза ее расширились, ей казалось, что она вот-вот умрет.

Острие кинжала коснулось шеи и укололо, но, по-видимому, лишь слегка, потому что Франсуа продолжал удерживать руку противника.

Ворский наклонился ниже. Он навис над соперниками и не спускал глаз со смертоносного острия. Внезапно он выхватил из кармана перочинный нож, открыл его и замер. Прошло несколько секунд. Кинжал медленно опускался. И вдруг Ворский полоснул Райнхольда ножом по плечу.

Мальчик вскрикнул от боли. Он ослабил хватку, и в тот же миг Франсуа, выпростав из-под себя руку, перешел в наступление: он привстал и, не замечая Ворского, не понимая толком, что происходит, в инстинктивном порыве человека, который только что избежал смерти и стремится отомстить обидчику, изо всех сил ударил в лицо Райнхольда, который упал как подкошенный.

Все это длилось не более десяти секунд. Но развязка оказалась столь неожиданной и так потрясла Веронику, что бедняжка, ничего уже не понимая, не зная, радоваться ей или терзаться, и, по-видимому, полагая, что она ошиблась и Франсуа погиб от руки Ворского, внезапно осела на пол и лишилась чувств.


Время шло, и Вероника понемногу стала приходить в себя. Услышав, что часы пробили четыре, она прошептала:

— Вот уже два часа, как Франсуа погиб. Да, убит именно он.

Она не сомневалась в исходе дуэли. Ворский ни за что не позволил бы Франсуа одержать верх над своим сыном. Выходит, она желала поражения собственному ребенку и молилась за чудовище!

— Франсуа мертв, — повторила она. — Его убил Ворский.

В этот миг дверь отворилась, и послышался голос Ворского. Неуверенным шагом он вошел в комнату.

— Тысяча извинений, сударыня моя, но, кажется, Ворский немного соснул. Это все вина вашего папочки, Вероника! Он держал у себя в погребе это проклятое сомюрское, которое Конрад и Отто нашли, и в результате я несколько захмелел. Но не плачьте, мы наверстаем упущенное. К тому же к полночи все должно быть улажено. Итак…

Подойдя к Веронике, он воскликнул:

— Как! Этот мошенник Ворский оставил вас здесь связанной? Что за негодяй! И как вам, должно быть, неудобно! Черт возьми, до чего же вы бледны! Вы, случаем, не померли? Нет, вы не должны были сыграть с нами такую шутку!

Он схватил Веронику за руку, но она тут же ее отдернула.

— Вот и прекрасно! Вы все еще ненавидите бедняжку Ворского. Значит, все в порядке, силы у вас еще есть. Вам хватит их до конца, Вероника.

Внезапно Ворский насторожился.

— Что такое? Кто это там меня зовет? Это ты, Отто? Поднимайся сюда. Ну, Отто, что новенького? Ты же знаешь, я спал. Это подлое сомюрское…

Отто, один из сообщников Ворского, буквально влетел в комнату. Это был тот самый мужчина с толстым до странности брюхом.

— Что новенького, говорите? — воскликнул он. — А вот что: я кого-то видел на острове.

Ворский расхохотался:

— Да ты под мухой, Отто. Это подлое сомюрское…

— Нет, не под мухой. Я видел… И Конрад тоже.

— Ах, так Конрад тоже видел? — уже серьезнее заговорил Ворский. — И кого же вы видели?

— Какую-то фигуру в белом, которая при нашем приближении исчезла.

— Где это было?

— Между деревней и песками, в каштановой роще.

— То есть на той стороне острова?

— Да.

— Прекрасно. Примем меры предосторожности.

— Какие? А вдруг их много?

— Да хоть сколько угодно, это ничего не меняет. Где Конрад?

— У временного моста, который мы навели вместо сгоревшего. Сторожит.

— Ладно, Конрада не проведешь. Из-за сгоревшего моста мы уже задержались на той стороне, а если сгорит и этот, тоже ничего хорошего. Как я понимаю, к тебе пришли на помощь, Вероника. Давно ожидаемое чудо, долгожданное вмешательство… Слишком поздно, моя дорогая.

Отвязав женщину от решетки, Ворский отнес ее на диван и немного ослабил кляп.

— Спи, девочка моя, отдыхай хорошенько. Ты прошла только полпути на Голгофу, вторая половина будет еще труднее.

Продолжая посмеиваться, Ворский вышел из комнаты, и по услышанным ею нескольким фразам Вероника поняла, что Отто и Конрад — второстепенные людишки, которые ни о чем не знают.

— Кто все-таки эта несчастная, которую вы преследуете? — спросил Отто.

— Не твое дело.

— Но мы с Конрадом хотим, чтобы вы сообщили нам хоть что-нибудь.

— Зачем это вам, Господи?

— Чтобы знать.

— Вы с Конрадом — два идиота, — отозвался Ворский. — Когда я взял вас на службу и помог бежать вместе со мной, я рассказал вам о своих планах столько, сколько считал возможным. Вы согласились на мои условия. Тем хуже для вас: теперь вам придется идти со мною до конца.

— А если нет?

— Тогда берегитесь! Изменников я не жалую.

Прошло еще несколько часов. Вероника была убеждена, что теперь уже ничто не сможет избавить ее от развязки, которую она призывала изо всех сил. Она не желала вмешательства, о котором говорил Отто. В сущности, она о нем даже не думала. Сын ее был мертв, и она желала лишь одного — как можно скорее последовать за ним, пусть даже ценою страшных мучений. Да и какое ей было дело до мучений? Силы тех, кто подвергается пыткам, имеют свой предел, и Вероника была так близка к этому пределу, что ее агония не должна была быть долгой.

Она принялась молиться. Ей снова вспомнилось прошлое, и совершенная когда-то в юности ошибка показалась страдалице причиной всех свалившихся на нее несчастий.

И вот, так и не переставая молиться, усталая, изможденная, находясь в крайнем нервном напряжении, делавшем ее ко всему безучастной, она забылась сном.

Вероника не проснулась даже тогда, когда вернулся Ворский. Ему пришлось ее растолкать.

— Час близок, моя крошка. Молись.

Тихо, чтобы не услышали приспешники, он стал рассказывать ей на ухо противным голосом какие-то незначительные эпизоды из своего прошлого. Наконец он вскричал:

— Еще слишком светло! Отто, пойди поищи чего-нибудь в шкафу для провизии. Я хочу есть.

Они сели за стол, но Ворский тут же вскочил:

— Не смотри на меня, моя крошка. Ты меня смущаешь. Чего тебе надо? Когда я один, совесть у меня не очень-то чувствительна, но когда такой взгляд, как твой, проникает в самую глубь естества, она начинает шевелиться. Закрой глазки, моя красавица.

Он прикрыл глаза Веронике платком и завязал его на затылке. Но этого ему показалось мало, и он обернул ей голову тюлевой занавеской, которую сорвал с окна, а затем обмотал ее вокруг шеи жертвы. Удовлетворенный, он сел за стол и принялся пить и есть.

Все трое говорили очень мало и ни словом ни упомянули ни о своих походах по острову, ни о дуэли. То, о чем они беседовали, не интересовало Веронику и не могло ее расшевелить, если б даже она прислушалась. Все сделалось ей чуждым. Слова достигали ее ушей, но она не понимала точного их значения. Она думала лишь о смерти.

Когда стало смеркаться, Ворский заявил, что пора идти.

— Значит, вы не изменили своего решения? — поинтересовался Отто несколько враждебным тоном.

— Ни на йоту. А почему ты спрашиваешь?

— Да так. Но все же…

— Что — все же?

— Ну, в общем, нам все это не очень-то нравится.

— Да ну? И ты заметил это, милый мой, только теперь, после того, как со смехом подвесил к деревьям сестер Аршиньа?

— Тогда я был пьян. Вы заставили нас пить.

— Ну, так выпей, старина. Вот, кстати, бутылка коньяка. Налей в свою флягу и отстань… Конрад, ты приготовил носилки?

Ворский повернулся к своей жертве:

— Вот, позаботились о тебе, моя дорогая: нашли старые ходули твоего мальчишки, а между ними протянули ремни. Практично и удобно.

Около половины девятого мрачная процессия отправилась в путь. Впереди шел Ворский с фонарем в руке. Его сообщники несли носилки.

Грозные тучи, появившиеся еще днем, затянули небо и плыли над островом, тяжелые и черные. Быстро темнело. Сильный ветер заставлял плясать в фонаре пламя свечи.

— Бр-р, — поежился Ворский, — до чего мрачно. Подходящая ночь для Голгофы.

Вдруг он отскочил в сторону: какой-то черный комочек выкатился прямо ему под ноги. Ворский проворчал:

— Это еще что? Смотрите-ка! Кажется, собака…

— Это пес мальчишки, — сообщил Отто.

— А, знаменитый Дело-в-шляпе? Очень кстати! Дело действительно в шляпе, да еще в какой! Ну, погоди у меня, скотина!

Он попытался пнуть пса ногой, но тот увернулся и продолжал следовать за процессией в некотором отдалении, время от времени испуская глухой лай.

Подъем был крут, и ежеминутно один из троих мужчин, сойдя с плохо различимой тропинки, которая шла вокруг лужайки перед главным фасадом и вела на поляну подле Дольмена Фей, запутывался в зарослях ежевики или плюща.

— Стоп! — скомандовал Ворский. — Передохнем немного, ребята. Отто, дай-ка мне твою флягу. Что-то у меня колотится сердце.

Ворский припал к фляге и принялся пить большими глотками.

— Теперь ты, Отто. Не хочешь? Да что с тобой?

— По-моему, на острове есть люди, и они нас ищут.

— Ну и пусть себе ищут!

— А вдруг они приплыли на лодке и поднялись по тропинке, которую мы нашли, — по ней еще сегодня утром хотели убежать женщина с мальчиком?

— Нам следует бояться нападения с суши, а не с моря. А временный мост сожжен. Там не пройти.

— Если только они не найдут вход в подземелье на Черных Песках и не дойдут по туннелю досюда.

— Так ты думаешь, они нашли этот вход?

— Не знаю.

— Даже если они его нашли, что из этого? Мы же завалили выход с этой стороны, разрушили лестницу, короче, перевернули там все вверх дном. Чтобы расчистить проход, им понадобится самое малое полдня. А у нас в полночь все будет кончено, и на рассвете мы будем уже далеко от Сарека.

— Кончено… кончено. То есть у нас на совести будет еще одно преступление. Но…

— Что «но»?

— А как же клад?

— Ах, клад! Наконец-то прозвучало главное слово! Так тебе не дает покоя клад, разбойник? Не беспокойся: считай, что причитающаяся тебе часть уже у тебя в кармане.

— Вы в этом уверены?

— Уверен ли я? Ты что, считаешь, что я сижу здесь и делаю эту грязную работу за здорово живешь?

Они снова тронулись в путь. Через четверть часа на землю упали первые капли дождя. Прогремел гром. Но гроза была еще далеко.

Сообщники с трудом одолели крутой подъем, причем Ворский вынужден был им помочь.

— Ну, наконец-то, — проворчал он. — Отто, дай флягу… Ага… Благодарю…

Свою жертву они положили у подножия дуба, очищенного от нижних ветвей. Луч фонаря осветил надпись: «В.д'Э.». Ворский поднял с земли принесенную заранее веревку и приставил лестницу к стволу дерева.

— Поступим так же, как с сестрами Аршиньа, — проговорил он. — Я перекину веревку через толстую ветку, которую мы оставили. Она послужит нам блоком.

Внезапно замолчав, он отпрыгнул в сторону: произошло нечто непредвиденное. Он прошептал:

— Что? Что это? Вы слышали свист?

— Да, — подтвердил Конрад, — вроде бы слышал. Словно что-то пролетело.

— Идиот!

— Я тоже, — поддержал товарища Отто. — Я тоже слышал, а потом что-то как будто ударило в дерево.

— В какое дерево?

— Да в дуб, черт побери! Как будто кто-то в нас выстрелил.

— Но ведь звука выстрела не было.

— Значит, кинули камнем, который угодил в дуб.

— Это нетрудно проверить, — заметил Ворский.

Он направил на дерево фонарь, и в тот же миг с губ у него сорвалось проклятие:

— А, дьявол! Смотрите! Под надписью!

Все повернулись к дереву.

В месте, на которое он указывал, из дуба торчала стрела, ее оперение еще дрожало.

— Стрела? — воскликнул Конрад. — Не может быть! Стрела?

Отто забормотал:

— Мы пропали. Они целились в нас.

— Тот, кто в нас целился, должен быть где-то неподалеку, — заметил Ворский. — Откройте пошире глаза! Будем искать!

Он повел фонарем из стороны в сторону, пронзая лучом темноту.

— Погодите-ка, — поспешно остановил его Конрад. — Чуть правее… Видите?

— Вижу… Да, вижу…

Шагах в сорока от них, подле расколотого молнией дуба, в направлении Цветущего Распятия виднелось что-то белое, какая-то фигура, которая пыталась — так, по крайней мере, им казалось — укрыться в кустах.

— Молчите и не двигайтесь, — приказал Ворский, — чтобы он не догадался, что мы его обнаружили. Конрад, пойдешь со мной. Ты, Отто, останешься здесь; достань револьвер и будь начеку. Если он попытается подойти и освободить дамочку, выстрели дважды, и мы мгновенно прибежим. Ясно?

— Ясно.

Ворский наклонился над Вероникой и отодвинул материю, которой была обмотана ее голова. Повязка на глазах и кляп были на месте. Женщина еле дышала, пульс был слабым и медленным.

— Время еще есть, — пробормотал он, — но нужно поспешить, если мы хотим, чтобы она умерла так, как мы решили. Во всяком случае, она, похоже, не очень-то страдает. Она без сознания.

Ворский поставил на землю фонарь и, выбирая места потемнее, осторожно двинулся вместе с сообщником по направлению к фигуре в белом.

Однако вскоре он обнаружил, что фигура эта, казавшаяся ему неподвижной, на самом деле перемещается вместе с ним, так что расстояние между ними остается неизменным. К тому же рядом с нею он заметил прыгавший из стороны в сторону черный комочек.

— Опять эта мерзкая собачонка! — проворчал Ворский.

Он ускорил шаг, но расстояние не уменьшалось. Побежал — фигура тоже пустилась бегом. Но что самое странное, при движении этого таинственного субъекта не слышалось ни шороха листьев, ни топота ног по земле.

— Вот черт! — выругался Ворский. — Да он издевается над нами! Может, выстрелить по нему, а, Конрад?

— Слишком далеко. Пулей его не достать.

— Но ведь не можем же мы…

Неизвестный довел их до оконечности острова, затем спустился к выходу из туннеля, прошел мимо Монастыря и вдоль западной скалы добрался до пропасти, где догорали доски временного моста. Потом, свернув в сторону, он обошел дом с другой стороны и поднялся на лужайку.

Пес время от времени радостно лаял.

Ворский все никак не мог успокоиться. Как он ни старался, расстояние не сократилось ни на пядь, а преследование длилось уже минут пятнадцать. Наконец он принялся поносить своего врага:

— Остановись, если ты не трус! Чего тебе надо? Заманить нас в ловушку? И что дальше? Может, ты хочешь спасти дамочку? Она в таком состоянии, что не стоит трудиться. Ах ты, мерзавец чертов, только бы мне до тебя добраться!

Внезапно Конрад схватил его за край мантии.

— В чем дело, Конрад?

— Посмотрите, кажется, он не шевелится.

И действительно, впервые фигура неизвестного вырисовывалась во мраке довольно отчетливо, и среди листвы кустарника преследователи сумели даже различить его позу: чуть расставленные в стороны руки, согбенная спина, подогнутые ноги, которые как будто перекрещивались на земле.

— Он упал, — заключил Конрад.

Ворский бросился вперед с криком:

— Буду стрелять, негодяй! Ты у меня на мушке. Руки вверх или стреляю!

Фигура не шелохнулась.

— Тем хуже для тебя! Если ты что-нибудь выкинешь, отправишься к праотцам. Считаю до трех.

Подойдя метров на двадцать к незнакомцу, он принялся считать:

— Раз… Два… Ты готов, Конрад? Огонь!

Пули одновременно вылетели из обоих револьверов.

Раздался отчаянный крик.

Фигура осела на землю. Мужчины кинулись вперед.

— Попался, мерзавец! Будешь знать, как иметь дело с Ворским! Ах, негодяй, ну и заставил же ты меня побегать! Теперь твоя песенка спета!

За несколько шагов до тела Ворский замедлил шаг, опасаясь какого-нибудь сюрприза. Неизвестный не шевелился, и, подойдя ближе, Ворский убедился, что тот лежит неподвижной грудой, словно мертвец. Теперь можно было подскочить прямо к нему. Ворский так и поступил, шутливо бросив:

— Удачная охота, Конрад! Давай подберем дичь.

Однако, наклонившись над добычей, они были чрезвычайно удивлены, обнаружив, что она мало осязаема и состоит из одной лишь матерчатой накидки, внутри которой никого нет: ее владелец предусмотрительно сбежал, бросив ее на колючий куст. Собака тоже исчезла.

— Дьявол его раздери! — воскликнул Ворский. — Этот подонок нас надул! Но зачем, черт возьми?

Излив свою ярость в свойственной ему дурацкой манере, он принялся топтать кусок материи, как вдруг в голову ему пришла мысль.

— Зачем? Проклятье! Ведь я сам только что говорил… Ловушка… Уловка, чтобы завести нас подальше от дамочки, а тем временем его друзья нападут на Отто. Ну и болван же я!

Он бросился в темноту и, когда смог уже различить дольмен, окликнул:

— Отто! Отто!

— Стой! Кто идет? — испуганно отозвался Отто.

— Это я… Не стреляй, черт!

— Кто это, вы?

— Да я, я, дуралей.

— А кто же стрелял?

— Ерунда… Ошибка… После расскажем…

Дойдя до дуба, Ворский схватил фонарь и направил его на свою жертву. Женщина неподвижно лежала у подножия дерева, ее голова все так же была обернута материей.

— Фу ты! — выдохнул он. — Черт, как я испугался!

— Чего?

— Да того, что ее у нас похитили!

— Так ведь я же был здесь.

— Ты, ты!.. Ты не смелее своего дружка, и если б они напали…

— Я выстрелил бы, вы услыхали бы сигнал.

— Кто знает… Ну как, тут все было тихо?

— Совершенно.

— Дамочка не очень волновалась?

— Сначала волновалась. Все жаловалась и стонала под своим капюшоном, так что я вышел из терпения.

— Ну а потом?

— Потом — дело недолгое: хватил кулаком, да и все!

— Ах мерзавец! — воскликнул Ворский. — Если ты ее убил, прощайся с жизнью!

Он поспешно присел на корточки и приложил ухо к груди несчастной.

— Нет, — через секунду вымолвил он. — Сердце еще бьется. Но биться ему осталось недолго. За дело, друзья. Через десять минут все должно быть кончено.


11. БИЧ БОЖИЙ | Остров тридцати гробов | 13. «ИЛИ, ИЛИ! ЛАМА САВАХФАНИ?» [8]