home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



18. БОЖИЙ КАМЕНЬ


«Хрустальная Пробка» двигалась в надводном положении. Дон Луис вел беседу в окружении Стефана, Патриса и Дела-в-шляпе.

— Ну и негодяй этот Ворский! — бросил он. — Я много повидал всяких чудовищ, но такого, как он, не приходилось.

— Но в таком случае… — вмешался Патрис Бельваль.

— Что «в таком случае»? — переспросил дон Луис.

— Я возвращаюсь к тому, что уже говорил. Вы держали в руках чудовище и отпустили его! Не говоря о том, что это безнравственно, подумайте, сколько зла он еще может натворить, и обязательно натворит. Вы берете на себя тяжелую ответственность, — я имею в виду те преступления, которые он совершит.

— Вы придерживаетесь того же мнения, Стефан? — спросил дон Луис.

— У меня еще не сложилось мнение на этот счет, — отозвался Стефан. — Ведь чтобы спасти Франсуа, я был готов на любые уступки. Но все-таки…

— Все-таки вы предпочли бы, чтобы мое решение оказалось иным?

— Признаюсь, да. Пока этот человек жив и на свободе, госпожа д'Эржемон и ее сын будут постоянно под угрозой.

— Но какое решение? За немедленное освобождение Франсуа я обещал ему свободу. По-вашему, я должен был пообещать ему только жизнь и отдать его в руки правосудия?

— Возможно, — согласился капитан Бельваль.

— Допустим. Но в этом случае правосудие произвело бы расследование и в конце концов установило бы, кто этот тип на самом деле, и тем самым воскресило бы мужа Вероники д'Эржемон и отца Франсуа. Вы этого хотите?

— Нет! Нет! — живо возразил Стефан.

— И вправду нет, — признал несколько смущенно Патрис Бельваль. — Нет. Это не лучшее решение. Но меня удивляет, почему вы, дон Луис, не нашли самого верного решения, которое удовлетворило бы всех нас.

— Было еще только одно решение, — отрезал дон Луис Перенна, — только одно.

— Какое?

— Смерть.

Воцарилось молчание.

Наконец дон Луис заговорил снова:

— Друзья мои, я объединил вас в трибунал вовсе не ради забавы. Вы считаете, что обсуждение завершено и с ним закончилась ваша роль судей. Это не так: она продолжается, трибунал еще не закрыл свое заседание. Поэтому я прошу вас ответить с предельной откровенностью: считаете ли вы, что Ворский заслужил смерть?

— Да, — твердо сказал Патрис.

Стефан подтвердил:

— Да, несомненно.

— Друзья мои, — продолжал дон Луис, — ваш ответ прозвучал недостаточно серьезно. Прошу вас дать его как положено и по всей совести, как будто перед вами находится обвиняемый. Повторяю: какого наказания заслуживает Ворский?

Стефан и Патрис подняли руку и по очереди произнесли:

— Смерти.

Дон Луис свистнул. Появился один из марокканцев.

— Принеси два бинокля, Хаджи.

Когда бинокли были принесены, дон Луис предложил их Стефану и Патрису.

— Мы отошли от Сарека не больше чем на милю. Посмотрите в сторону мыса, лодка уже должна быть в море.

— Верно, — через несколько секунд подтвердил Патрис.

— Вы тоже ее видите, Стефан?

— Да, но только…

— В чем дело?

— В ней только один пассажир.

— И в самом деле один, — согласился Патрис.

Друзья отложили бинокли, и один из них проговорил:

— Убежал только один. Скорее всего, Ворский. Должно быть, убил своего сообщника Отто.

Дон Луис насмешливо возразил:

— Если только Отто не убил его.

— Почему вы так думаете?

— Как — почему? Вспомните, что предсказали Ворскому в молодости: «Твоя жена погибнет на кресте, а ты умрешь от руки друга».

— Не думаю, что одного предсказания достаточно.

— У меня есть и другие доказательства.

— Какие же?

— Друзья мои, это одна из последних задач, которые нам предстоит решить вместе. А вот еще одна: каким образом, по-вашему, я подменил Веронику д'Эржемон Эльфридой Ворской?

Стефан покачал головой:

— Признаюсь, я этого не понял.

— А ведь все так просто! Когда в гостиной какой-нибудь господин показывает вам фокусы или угадывает ваши мысли, вы говорите себе, что, мол, за этим кроется какая-то хитрость, у фокусника есть помощник, верно? Скажите то же самое про меня, и вы будете недалеки от истины.

— Как? У вас был помощник?

— Ну разумеется.

— Но кто же он?

— Отто.

— Отто? Но вы не отходили от нас! Когда же вы умудрились с ним договориться?

— А как я мог добиться удачи без его помощи? В сущности, в этом деле у меня было два сообщника — Эльфрида и Отто, и оба они предали Ворского: одна — из чувства мести, другой — из страха и алчности. Когда вы заманили Ворского подальше от Дольмена Фей, Стефан, я вплотную взялся за Отто. С помощью нескольких банкнот и обещания, что он выйдет сухим из воды, соглашение было достигнуто очень быстро. К тому же я сообщил ему, что Ворский забрал себе принадлежавшие сестрам Аршиньа пятьдесят тысяч франков.

— А это вы откуда знали?

— От моего помощника номер один — Эльфриды. Пока вы занимались Ворским, я продолжал потихоньку ее выпытывать, и она в нескольких словах рассказала мне все, что знала о его прошлом.

— В конечном счете, вы видели Отто всего один раз.

— Два часа спустя после смерти Эльфриды и фейерверка в дубе с дуплом у нас состоялся второй разговор, под Дольменом Фей. Ворский спал, одурманенный спиртным, а Отто стоял на часах. Вы же понимаете, я не мог упустить такую возможность поближе познакомиться с делом и пополнить свои знания о Ворском теми сведениями, которые Отто в течение двух лет собирал о своем шефе, коего он ненавидел. После этого он разряжает револьверы Ворского и Конрада, вернее, вынимает из патронов пули, а гильзы оставляет на месте. Затем отдает мне часы и записную книжку Ворского, а также пустой медальон и фотоснимок матери Ворского, который стянул несколько месяцев назад. Все это пригодилось мне на следующий день, когда я разыгрывал перед Ворским чародея в склепе, где он на меня наткнулся. Вот так мы с Отто и сотрудничали.

— Ладно, — отозвался Патрис, — но вы ведь все же не просили его убивать Ворского?

— Конечно, нет.

— Тогда откуда мы будем знать?..

— Неужели вы думаете, что Ворский не догадался под конец о нашем сговоре, который столь явно способствовал его поражению? И не думаете ли вы, что господин Отто не предусмотрел такой возможности? Уж будьте уверены, сомнений тут быть не может: получив свободу, Ворский тут же уничтожил бы своего соратника — как для того, чтобы отомстить, так и с целью забрать у того пятьдесят тысяч франков сестер Аршиньа. Но Отто должен был его опередить. Привязанный к дереву, Ворский бессилен что-либо сделать и представляет собою легкую добычу. Должно быть, Отто его ударил. Но я пойду даже дальше. Отто, по натуре трус, наверное, обошелся и без применения силы. Он просто оставил Ворского привязанным к дереву. И, таким образом, кара настигла злодея. Ну, теперь, друзья мои, вы удовлетворены? Ваше чувство справедливости утолено?

Патрис и Стефан молчали, пораженные страшной картиной, которую нарисовал перед ними дон Луис.

— Да полно вам, — проговорил он смеясь. — Выходит, я был прав, что не заставил вас вынести приговор там, когда мы сидели под дубом, прямо в лицо живому человеку! Я вижу, что, сделай я это, оба мои судьи несколько оробели бы. Да и третий судья тоже, не правда ли, Дело-в-шляпе? Ты ведь у нас такой чувствительный и ранимый! Да и я такой же, друзья мои. Мы не из тех, кто выносит приговоры и карает. Но все же поразмыслите о том, что собою представлял Ворский, с изощренной жестокостью убивший тридцать человек, и поздравьте меня с тем, что в конечном итоге в качестве судьи я выбрал слепой рок, а в качестве исполнителя приговора — негодяя Отто. Да свершится воля Господня!

Скалы Сарека на горизонте становились все меньше и меньше. Наконец они совсем исчезли в туманной мгле — там, где море сливается с небом.

Трое мужчин хранили молчание. Все они думали о мертвом острове, разоренном неким безумцем, о мертвом острове, где скоро какой-нибудь путешественник обнаружит следы таинственной и необъяснимой драмы: выходы из подземелья, сами подземелья с «пыточными клетями», зал Божьего Камня, склепы, труп Конрада, труп Эльфриды, скелеты сестер Аршиньа, а наверху, подле Дольмена Фей, где высечено пророчество о тридцати гробах и четырех крестах, — массивное тело Ворского — одинокое, жалкое, раздираемое на куски воронами и ночными птицами…


Небольшой домик в окрестностях Аркашона, в прелестной деревушке Мулло, где сосны спускаются прямо к берегу залива.

Вероника сидит в саду. Неделя отдыха и счастья вернула свежесть ее прекрасному лицу и усыпила дурные воспоминания. Она с улыбкой смотрит на сына, который, стоя неподалеку, слушает и расспрашивает дона Луиса Перенну. Иногда она бросает взгляд на Стефана, и в их глазах вспыхивает нежность.

Видно, что между ними, благодаря привязанности, которую оба они испытывают к мальчику, образовались тесные узы, делающиеся еще крепче от тайных мыслей и еще неявных чувств молодых людей. Ни разу не напомнил ей Стефан о признаниях, сделанных им в подземелье под Черными Песками. Но Вероника о них не забыла, и глубокая признательность, питаемая ею к воспитателю сына, смешивается у нее в душе с особым волнением и трепетом, в которых она безотчетно находит некое очарование.

Дон Луис, уехавший поездом в Париж вечером того же дня, когда «Хрустальная Пробка» доставила всех в домик в Мулло, сегодня утром неожиданно появился к завтраку вместе с Патрисом Бельвалем; они уже час сидят в саду в качалках, а мальчик, весь раскрасневшийся от волнения, без устали засыпает вопросами своего спасителя.

— И что вы тогда сделали?.. Но как вы узнали?.. А что навело вас на этот след?..

— Милый, — замечает Вероника, — ты не боишься надоесть дону Луису?

— Ничуть, сударыня, — отвечает дон Луис, который встал, подошел к Веронике и говорит так, чтобы ребенок не услышал. — Франсуа мне вовсе не надоел, я даже хочу ответить на все его вопросы. Но, признаюсь, порой он ставит меня в тупик, и я боюсь совершить какую-нибудь оплошность. Скажите, что из всей этой драмы ему доподлинно известно?

— Все, что известно мне, кроме, разумеется, имени Ворского.

— Но о роли Ворского он знает?

— Знает, но в несколько смягченном виде. Для него Ворский — это беглый военнопленный, который наслушался легенд о Сареке и, чтобы завладеть Божьим Камнем, принялся претворять в жизнь пророчество, касающееся этого камня. Несколько строк из него я скрыла от Франсуа.

— А насчет роли Эльфриды? О ее ненависти к вам? О ее угрозах в ваш адрес?

— Зайди у нас с Франсуа разговор об этом, я сказала бы, что это — слова безумной женщины, смысла которых я сама не понимаю.

Дон Луис улыбнулся.

— Объяснение несколько неполное, — заметил он. — Мне кажется, что Франсуа прекрасно понимает: некоторые фрагменты драмы должны остаться и останутся для него тайной. Главное, чтобы он не узнал, что Ворский — его отец, не так ли?

— Он этого не знает и никогда не узнает.

— Но тогда — именно к этому я и клоню — чье имя он будет носить?

— Что вы хотите этим сказать?

— Чьим сыном будет он себя считать? Вы ведь не хуже меня знаете, что с точки зрения закона дела обстоят следующим образом. Четырнадцать лет назад Франсуа Ворский вместе с дедом утонул во время кораблекрушения. Сам Ворский тоже мертв, год назад он якобы погиб от руки друга. С точки зрения закона ни тот, ни другой вообще не существуют, ведь так?

Вероника улыбнулась и покачала головой.

— Так, и что делать — я не знаю. Положение кажется мне безвыходным. Однако все обойдется.

— Почему вы так думаете?

— Потому что вы здесь.

Теперь пришла очередь дона Луиса улыбнуться.

— Тогда, что за резон мне что-то делать, принимать какие-то меры? Все устроится само собой. Так чего ради волноваться?

— Но разве я не права?

— Правы, — уже серьезно ответил он. — Вы так настрадались, что не должны испытывать никаких огорчений. И отныне их у вас не будет, клянусь вам. Итак, вот что я вам предлагаю. Вы когда-то против воли отца вышли замуж за очень дальнего родственника, который впоследствии умер, оставив вам сына Франсуа. Ваш отец, чтобы вам отомстить, похитил этого сына и увез его на Сарек. Поскольку ваш отец мертв, род д'Эржемонов угас, и ничто больше не напоминает вам об обстоятельствах вашего замужества.

— Но имя-то мое остается. Ведь в книге записи актов гражданского состояния я записана как Вероника д'Эржемон.

— Ваша девичья фамилия будет скрыта под той, что вы приняли после замужества.

— Под фамилией Ворская?

— Нет, поскольку вы были замужем не за господином Ворским, а за родственником, которого звали…

— Которого звали…?

— Жан Мару. Вот заверенная выписка из вашего свидетельства о браке с Жаном Мару, что внесена в книгу записи актов гражданского состояния, вот другая выписка.

Вероника ошеломленно глядела на дона Луиса.

— Но почему?.. Почему именно это имя?

— Почему? Потому что ваш сын не должен зваться ни д'Эржемоном, чтобы не вспоминать о прошлом, ни Ворским, чтобы не вспоминать имя предателя. Вот его метрика — Франсуа Мару.

Смутившись и покраснев, Вероника повторила:

— Но почему вы выбрали именно это имя?

— Мне показалось, что так будет удобнее Франсуа. Это фамилия Стефана, рядом с которым Франсуа еще долго жить. Можно говорить, что Стефан — родственник вашего покойного мужа, это объяснит вашу с ним близость. Таков мой план. Будьте уверены, он не таит в себе никаких опасностей. Когда человек оказывается перед лицом такой неразрешимой и тягостной ситуации, как ваша, приходится прибегать к не совсем обычным средствам и радикальным мерам, признаюсь, не очень-то законным. Я сделал это без зазрения совести, поскольку в моем распоряжении оказались средства, недоступные другим. Вы меня одобряете?

Вероника кивнула:

— Да, конечно.

Дон Луис привстал.

— Впрочем, — добавил он, — если какие-нибудь неудобства и возникнут, то будущее все уладит. Достаточно, к примеру, — с моей стороны не будет, надеюсь, нескромным намекнуть на чувства, питаемые Стефаном к матери Франсуа? — достаточно, если в один прекрасный день из здравого смысла, из признательности мать Франсуа решит отдать должное этим чувствам, — как в таком случае все упростится для Франсуа, если он уже будет носить фамилию Мару! Как легко тогда прошлое канет в вечность — и для окружающих, и для Франсуа: никто не сможет проникнуть в стертую из памяти тайну, ничто не будет о ней напоминать. Мне казалось, эта причина тоже довольно важна. Я счастлив видеть, что вы разделяете мое мнение.

Дон Луис поклонился Веронике и, исчерпав свои доводы и не подавая вида, что заметил смущение молодой женщины, вернулся к Франсуа и воскликнул:

— Вот теперь, малыш, я весь в твоем распоряжении! И раз ты хочешь, чтобы все было разъяснено, вернемся к Божьему Камню и бандиту, так страстно к нему стремившемуся. Да-да, к бандиту, — повторил дон Луис, решив, что теперь нет причин не говорить о Ворском со всей откровенностью. — Он — самый страшный из всех бандитов, встречавшихся мне до сих пор, так как верил в свою миссию. Короче, он был больной, безумный…

— Прежде всего, — отозвался Франсуа, — вот чего я не понимаю: вы прождали целую ночь, чтобы его схватить, а он вместе с сообщниками спал тем временем под Дольменом Фей.

— Прекрасно, малыш! — засмеявшись, воскликнул дон Луис. — Ты попал в самое слабое место! Ведь поступи я, как ты предлагаешь, драма закончилась бы часов на двенадцать раньше. Да только вот удалось ли бы нам тебя освободить? Сказал бы бандит, где ты спрятан, или нет? Я не думаю. Чтобы у него развязался язык, нам нужно было «довести его до кипения». Нужно было его ошеломить, измучить беспокойством и страхом и с помощью тысячи доказательств внушить ему, что он проиграл окончательно и бесповоротно. Иначе он бы молчал, и нам, быть может, не удалось бы тебя отыскать. И потом, тогда у меня еще не было четкого плана, я не очень-то знал, как повести дело дальше, и лишь гораздо позже мне пришло в голову не подвергнуть его жестокой пытке, нет, на это я не способен, а привязать к дереву, на котором он собирался умертвить твою мать. Я был в смущении, я колебался и в конце концов просто поддался желанию, к стыду своему, признаюсь, несколько детскому, дойти до конца пророчества, посмотреть, как наш миссионер поведет себя перед Старым Друидом; короче, мне захотелось поразвлечься. Что ж ты хочешь, все это было так мрачно, что, на мой взгляд, капелька веселья не повредила бы. И я посмеялся от души. В этом моя вина — признаю и прошу прощения.

Мальчик тоже рассмеялся. Дон Луис, у которого Франсуа стоял между колен, поцеловал его и повторил:

— Ты меня прощаешь?

— Да, но при условии, что вы ответите мне еще. У меня осталось два вопроса. Первый — не очень важный.

— Спрашивай.

— Я имею в виду перстень. Откуда взялся этот перстень, что вы надели на палец сперва маме, а потом Эльфриде?

— Я соорудил его той же ночью из старого кольца и нескольких цветных камешков.

— Но ведь бандит узнал в нем перстень своей матери?

— Ему только показалось, будто он узнал, потому что получилось похоже.

— Но откуда вы знали, как он выглядит? И откуда знали его историю?

— От самого бандита.

— Как это?

— А вот так! Я узнал все это из слов, что он бормотал, когда спал под Дольменом Фей, из его пьяного кошмара. Он хоть и бессвязно, но рассказал всю историю своей матери, которая, впрочем, была частично известна Эльфриде. Видишь, как все просто! И сколько раз случай был на моей стороне.

— Но тайна Божьего Камня вовсе не проста, а вы ее разгадали! — вскричал Франсуа. — Его искали целые века, а вам на это понадобилось несколько часов.

— Ошибаешься, Франсуа, — несколько минут. Мне было достаточно прочесть письмо, которое твой дед написал по этому поводу капитану Бельвалю. Я написал ответ, в котором объяснил твоему деду, где находится Божий Камень и в чем заключаются его волшебные свойства.

— Знаете, дон Луис, — воскликнул мальчик, — я хочу, чтобы вы объяснили это и мне! Это мой последний вопрос, обещаю. Почему так получилось, что люди верили в могущество Божьего Камня? И в чем оно — это так называемое могущество?

Стефан и Патрис пододвинули свои кресла поближе. Вероника выпрямилась и насторожилась. Они поняли: дон Луис хотел, чтобы они все были рядом, когда он будет срывать покров с этой тайны.

Дон Луис рассмеялся.

— Не ждите ничего сенсационного, — охладил он их пыл. — Главное в тайне — это тьма, которая ее окружает, а стоит развеять тьму, как от тайны остается лишь факт во всей своей наготе. Впрочем, этот факт довольно необычен, и действительность не лишена известного величия.

— Еще бы, — заметил Патрис Бельваль, — ведь из этой действительности на Сареке да и во всей Бретани сложилась такая удивительная легенда.

— Верно, — согласился дон Луис, — и такая стойкая легенда, что воздействует на умы до сих пор, и даже ни один из вас не избежал навязчивой идеи о чуде.

— Вот еще! — возмутился капитан. — Я лично в чудеса не верю.

— Я тоже, — поддакнул мальчик.

— Да нет же, верите, вы признаете чудо как нечто возможное. В противном случае вы уже давно поняли бы, в чем заключена истина.

— Что вы хотите этим сказать?

Дон Луис сорвал прекрасную розу с куста, склонившего над ним свои ветки, и спросил у Франсуа:

— Могу ли я превратить эту розу, и так редкую по величине, в два раза более крупный цветок, а этот куст сделать раза в два выше?

— Нет, конечно, — заявил Франсуа.

— Тогда почему же ты признавал, да и все вы признавали, что Магеннок может достичь подобного результата только благодаря тому, что обрабатывает почву на определенном участке острова и в определенное время? Это ведь чудо, и все вы без колебаний, неосознанно приняли его.

Стефан возразил:

— Мы приняли то, что видели своими глазами.

— Но вы приняли это как чудо, то есть как явление, которое Магеннок вызвал с помощью необычных, точнее, сверхъестественных средств. А вот я, прочитав об этом в письме господина д'Эржемона, я… как бы это точнее сказать?.. я насторожился. Я сразу же сопоставил эти громадные цветы с названием «Цветущее Распятие». И тут же пришел к выводу: «Нет, Магеннок не чародей. Он просто расчистил вокруг распятия участок невозделанной земли, положил сверху слой перегноя, и у него зацвели необыкновенные цветы. Значит, внизу находится Божий Камень — тот самый, благодаря которому в средние века там цвели такие же необыкновенные цветы, тот самый, который во времена друидов излечивал больных и придавал силы детям».

— А следовательно, — заключил Патрис, — это чудо.

— Чудо, если удовлетвориться сверхъестественными объяснениями. И вполне естественное явление, если поискать и найти физические феномены, способные породить это кажущееся чудо.

— Но таких физических явлений не существует!

— Существуют, раз вы видели громадные цветы.

— Значит, — не без иронии осведомился Патрис, — существует камень, который может естественным образом лечить и придавать силы? И это — Божий Камень?

— Такого особого, единственного в своем роде камня нет. Но есть камни, глыбы, скалы, каменные холмы и горы, содержащие залежи различных металлов — окись урана, серебро, свинец, медь, никель, кобальт и так далее. А среди этих металлов встречаются такие, которые выделяют особого рода излучение, обладающее определенными свойствами, называемыми радиоактивностью. Месторождения урановой руды находятся в Европе лишь на севере Богемии и разрабатываются неподалеку от городка Иоахимшталь. Радиоактивные вещества — это уран, торий и, в нашем случае, главное…

— Радий, — вставил Франсуа.

— Верно, малыш, радий. Явление радиоактивности понемногу проявляется везде, можно сказать, обнаруживается во всей природе, например посредством благотворного действия термальных источников. Но чисто радиоактивные элементы, такие, как радий, обладают более определенными свойствами. Например, не подлежит сомнению, что излучение радия влияет на жизнь растений, и влияние это аналогично влиянию электрического тока. В обоих случаях возбуждение питательной среды повышает усваиваемость растением необходимых элементов и таким образом стимулирует их рост.

Не подлежит также сомнению, что излучение радия способно оказывать физиологическое воздействие на живые ткани, производя в них более или менее глубокие изменения, разрушая одни клетки или влияя на развитие других и даже управляя эволюцией. Есть сведения, что с помощью радия вылечиваются полностью или частично многие заболевания, такие, как суставной ревматизм, нервные расстройства, язвы, экземы, опухоли, плотные рубцы. Короче, радий — это весьма эффективное лечебное средство.

— То есть вы полагаете, — проговорил Стефан, — что Божий Камень — это…

— Я полагаю, что Божий Камень — это глыба урановой руды из Иоахимштальского месторождения. Мне давно известна богемская легенда о чудесном камне, унесенном когда-то со склона холма, и во время одного из своих путешествий я видел оставленную им вмятину. Она довольно точно соответствует размерам Божьего Камня.

— Но ведь радий, — возразил Стефан, — содержится в горных породах в очень незначительных количествах. Посудите сами: после соответствующей переработки из тысячи четырехсот тонн породы получают всего один грамм радия. А вы приписываете чудесные свойства Божьему Камню, который весит от силы две тонны.

— Но радия в нем содержится вполне достаточно. Природа ведь не брала на себя обязательство быть рациональной и распределять радий равномерно. Она могла — просто ей так захотелось — сосредоточить в Божьем Камне столько радия, чтобы камень этот был способен порождать необычайные на первый взгляд явления, о которых мы знаем. Не говоря уж о скидке, которую мы должны сделать на то, что люди часто преувеличивают.

Стефан, похоже, уже почти согласился с доводами собеседника, но все же заметил:

— Остается последнее. Кроме Божьего Камня есть еще небольшой камешек, который Магеннок обнаружил в свинцовом жезле, подержал в руке, и та оказалась обожженной. По-вашему, это был кусочек радия?

— Бесспорно. И возможно, именно благодаря этому мы можем с уверенностью заключить, что в нашем деле «замешан» радий. Великий физик Анри Беккерель положил в жилетный карман пробирку с солью радия, и через несколько дней на коже у него образовались гнойные язвы. Кюри повторил его опыт — результат тот же. У Магеннока же случай более тяжелый, потому что он держал кусочек радия прямо в ладони. У него образовалась язва, похожая на раковую. Напуганный всем, что он знал и что внушил себе относительно чудесного камня, который жжет словно адское пламя и «дарует жизнь или смерть», старик отрубил себе кисть.

— Пусть будет так, — согласился Стефан, — но откуда взялся этот кусочек чистого радия? Он не мог быть осколком Божьего Камня, поскольку — повторяю еще раз! — как бы ни богат был минерал, радий содержится в нем не в виде отдельных частиц, а как бы распределен по нему равномерно, и его нужно сперва растворить, затем с помощью ряда операций обогатить этот раствор, чтобы его можно было подвергнуть дробной кристаллизации. Все это, равно как и последующие операции, требует наличия заводов, лабораторий, ученых, в них работающих, короче, несколько иного уровня развития цивилизации, — согласитесь сами, — чем то варварство, в котором жили наши кельтские предки.

Дон Луис улыбнулся и похлопал молодого человека по плечу.

— Прекрасно, Стефан, я счастлив, что у наставника и друга Франсуа столь ясный логический ум. Возражение вполне справедливое, оно недавно пришло в голову и мне. Я мог бы ответить на него с помощью какой-нибудь приемлемой гипотезы, сделать предположение о существовании некоего естественного способа выделить чистый радий. Мог бы вообразить, к примеру, что в каком-нибудь сдвиге гранитных пород, в полости, содержащей радиоактивную руду, открылась трещина, через которую медленно течет вода, унося с собою мельчайшие частицы радия, что этот поток с растворенным в ней радием медленно циркулировал в замкнутом пространстве, становился все более насыщенным, на протяжении веков испарялся по капле, и на каком-нибудь выступе образовался крошечный сталактит, очень богатый радием, от которого в один прекрасный день некий кельтский воин отломил верхушку… Но стоит ли забираться так далеко и строить всяческие гипотезы? Не лучше ли положиться на единственного гения с неисчерпаемыми возможностями — природу? Неужели для нее труднее выделить из руды кусочек радия, чем заставить расцвести вишню, или распуститься эту розу, или дать жизнь нашему замечательному Делу-в-шляпе? Что скажешь, мой маленький Франсуа? Ты со мной согласен?

— Я с вами всегда согласен, — отозвался мальчик.

— Значит, ты не слишком сожалеешь, что чудо Божьего Камня развенчано?

— Но ведь это чудо все равно есть!

— Ты прав, Франсуа, оно есть, и в сто раз более прекрасное и удивительное. Наука не уничтожает чудеса, она их очищает и облагораживает. Что такое эта маленькая тайная сила — капризная, опасная и непостижимая, таившаяся в кончике волшебного жезла и действовавшая кстати и некстати, по прихоти невежественного вождя варваров или друида, — что она такое рядом с благодетельной, ясной, послушной и не менее чудесной силой, которая ныне дана нам в виде порошка радия? Что такое…

Дон Луис внезапно осекся и рассмеялся:

— Ну довольно! Меня уже понесло, я уже пою оду науке. Простите меня, сударыня, — добавил он, вставая и подходя к Веронике, — и скажите, что вам не очень наскучили мои объяснения. Не очень, ведь правда? Впрочем, с ними покончено… почти покончено. Осталось лишь уточнить одну деталь и принять одно решение.

Он сел рядом с молодой женщиной.

— Дело вот в чем. Теперь, когда мы добыли Огненный Камень, то есть подлинное сокровище, нужно решить, что с ним делать.

Вероника порывисто проговорила:

— О, тут и двух мнений быть не может! Мне не нужно ничего из того, что находится на Сареке, ничего из Монастыря. Мы будем работать.

— Но ведь Монастырь принадлежит вам…

— Нет, Вероники д'Эржемон более не существует, и Монастырь теперь никому не принадлежит. Пусть все это продадут с молотка. Я не хочу ничего из этого проклятого прошлого!

— А на что вы будете жить?

— На то же, что и раньше, — буду работать. И я уверена, что Франсуа меня поддержит, верно, милый?

В безотчетном порыве она повернулась к Стефану и, словно тот был вправе давать советы, спросила:

— Вы тоже меня поддерживаете, не так ли, друг мой?

— Всею душой, — ответил он.

Вероника продолжала:

— К тому же, хоть я и не сомневаюсь, что отец был ко мне привязан, его завещание мне неизвестно.

— Зато оно известно мне, — уронил дон Луис.

— Каким образом?

— Мы с Патрисом побывали на Сареке. В спальне Магеннока, в секретере, в потайном ящике мы обнаружили запечатанный конверт без адреса и вскрыли его. В нем лежала облигация на двадцать тысяч франков ренты и вот эта записка:


«После моей смерти Магеннок передаст эту облигацию Стефану Мару, заботам которого я поручаю своего внука Франсуа. Когда Франсуа исполнится восемнадцать лет, рента перейдет в его полное владение. Впрочем, я надеюсь, что он разыщет свою мать и та помолится за меня. Благословляю их обоих».


— Вот облигация, — проговорил дон Луис, — и вот записка. Она датирована апрелем этого года.

Вероника была ошеломлена. Она взглянула на дона Луиса, и ей в голову пришла мысль, что всю эту историю придумал этот удивительный человек, чтобы избавить ее и сына от нужды. Мысль, конечно, мимолетная. Г-н д'Эржемон поступил вполне естественно: предвидя, какие трудности возникнут после его смерти, он вполне обоснованно позаботился о собственном внуке. Вероника прошептала:

— Отказываться я не имею права.

— Тем более, — воскликнул дон Луис, — что все это происходит помимо вас и завещание вашего отца имеет в виду непосредственно Франсуа и Стефана! Так что тут мы пришли к соглашению. Остается Божий Камень, и я повторяю свой вопрос: что мы с ним будем делать? Кому он принадлежит?

— Вам, — отрезала Вероника.

— Мне?

— Да, ведь это вы его обнаружили и объяснили, что он представляет собою на самом деле.

Дон Луис заметил:

— Должен вам напомнить, что эта каменная глыба поистине бесценна. Как ни удивительны чудеса природы, но лишь благодаря редчайшему стечению обстоятельств ей удалось сотворить это чудо: накопить так много ценного вещества в столь малом объеме. Сокровища тоже бывают разные.

— Тем лучше, — ответила Вероника, — вы сумеете воспользоваться им лучше, чем кто бы то ни было.

Дон Луис на несколько секунд задумался, потом с улыбкой заключил:

— Вы совершенно правы, и, признаюсь, я ждал именно такого решения. Во-первых, потому, что я имею право на Божий Камень как его законный владелец. Во-вторых, потому что мне этот камень нужен. Ей-Богу, надгробная плита богемских королей еще не утратила своей волшебной силы, и есть еще множество племен, на которые он может оказать не меньшее воздействие, чем на наших предков галлов, а я как раз задумал одно дело, в котором он окажет мне неоценимую помощь. Через несколько лет, когда все будет закончено, я отправлю Божий Камень во Францию и передам его в дар национальной лаборатории, которую собираюсь основать. И таким образом, наука очистит Божий Камень от сотворенного им зла и совершенные на Сареке преступления будут искуплены. Вы одобряете мои планы, сударыня?

Вероника протянула ему руку:

— От всего сердца.

Воцарилось довольно долгое молчание. Наконец его нарушил дон Луис Перенна:

— О да, мы были свидетелями преступления, притом столь ужасного, что и выразить нельзя. Знавал я страшные преступления, сам был вовлечен не в одно и до сих пор храню о них жуткие воспоминания. Но это превзошло все, что я знаю. Оно выходит за рамки возможного, за рамки самых тяжких человеческих страданий. Оно не подчинено логике, потому что совершено безумцем. А еще потому, что совершено в момент всеобщей растерянности и помутнения разума. Это война позволила чудовищу тихо и спокойно задумать, подготовить и совершить подобное злодеяние. В мирное время чудовища не успевают до конца воплотить в жизнь свои жуткие мечтания. Сегодня, на этом уединенном острове, преступник нашел особенные, необычные условия…

— Не будем больше об этом, ладно? — дрожащим голосом тихо попросила Вероника.

Дон Луис поцеловал ей руку, после чего поднял с земли Дело-в-шляпе.

— Вы правы. Не будем. Иначе появятся слезы, и Дело-в-шляпе загрустит. Дело-в-шляпе, милый Дело-в-шляпе, не будем больше говорить об этом страшном деле. Напротив, давай вспомним приятные и красочные его эпизоды. Не правда ли, Дело-в-шляпе, ты, как и я, запомнишь сад Магеннока с гигантскими цветами? А легенда о Божьем Камне, эпопея кельтских племен, скитавшихся вместе с надгробной плитой своих королей, плитой, начиненной радием, которая неустанно испускает целый рой живительных и чудесных частиц, — в этом тоже что-то есть, верно, Дело-в-шляпе? Только видишь ли, наш замечательный Дело-в-шляпе, будь я романистом и реши я рассказать историю острова Тридцати Гробов, меня бы меньше всего заботила жуткая правда и я отвел бы тебе гораздо более значительную роль. Я выгнал бы прочь этого зануду и краснобая дона Луиса, а тебя сделал бы молчаливым и неустрашимым спасителем. Ты боролся бы с этим страшным чудовищем, расстроил бы все его планы и в конце, благодаря твоим замечательным инстинктам, сделал бы так, чтобы порок был наказан, а добро торжествовало. И это было бы лучше, потому что никто лучше тебя, милый Дело-в-шляпе, не убедит нас — с помощью тысячи доводов, один нагляднее другого, — в том, что все в жизни в конце концов образуется и — дело в шляпе…


17. «ЖЕСТОКОСЕРДНЫЙ ПРИНЦ, ПЕРСТ РОКА…» | Остров тридцати гробов | Примечания