home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава тринадцатая

ПРОСТОЕ ЯПОНСКОЕ УТРО

Снежный ком, снежный ком,

До чего же быстро ты вырос, —

Катить не под силу!

Яэлзакура

Открытая японская беседка со столбиками, поддерживающими крышу-пагоду, — не самое плохое место, чтобы встречать утро. А может быть, даже как раз самое подходящее и есть — ничто не мешает созерцанию пробуждающегося мира, ничто не мешает сливаться с природой.

Беседка располагалась на некотором отдалении от построек, была расположена в полукруге, образованном невысокими кипарисами. Отсюда, помимо вида на кипарисы, открывался изумительной красоты вид на окутанные утренним туманом холмы.

В центре беседки находился стол, а у невысоких бортиков беседки лежали свернутые трубкой циновки. Две из них они расстелили. Сели за стол напротив друг друга. Ацухимэ наклонилась и провела ладонью по гладкой лакированной столешнице, сгоняя с нее росу.

— Я рада, что ты не убийца, — сказала она, вытирая мокрую ладонь о кимоно.

Артем мог бы сказать ей в ответ: «А я рад, что убийца не ты». Вот такой обмен любезностями мог бы получиться. Но Артем сказал другое:

— А я рад твоей радости. Приятно, когда кто-то надеется, что ты не убийца.

Ацухимэ проводила взглядом жука, спешащего по своим утренним делам через стол, и сказала:

— Я думаю, Итиноси скажет тебе, что Цурутиё хотел смерти мастера Мацудайра из-за меня.

— Из-за тебя?!

Она кивнула.

— Цурутиё был ко мне неравнодушен. Находясь вместе со всеми, он, конечно, осуждал меня, при всех ко мне никогда не подходил. Однако когда мы оставались наедине... Это он так устраивал, чтобы мы оказывались наедине. Следил за мной, караулил меня, выбирал момент и словно случайно попадался навстречу. И тогда он говорил мне, как я ему нравлюсь, какими чувствами он пылает, как он хочет, чтобы я одарила его своими ласками. И он ревновал меня к мастеру.

Ацухимэ стрельнула в Артема глазами:

— Он верил сплетням, что ходили про меня и сэнсэя. Мужчины тоже любят слушать и повторять сплетни, хоть и называют сплетницами нас, женщин. Так вот... Среди самураев ходили сплетни, что между мной и сэнсэем что-то есть. Поэтому, говорили они, мастер позволяет мне то, что не позволил бы другой женщине. Может быть, не сами самураи первыми распустили эти слухи, а они пришли с женской половины дома, только какая разница! Самураи охотно поверили этим разговорам! Но между мной и мастером никогда ничего не было. Даже... даже несмотря на то, что мастер хотел, чтобы было.

— Вот как, — вырвалось у Артема. Это прорвались наружу отголоски его мыслей о том, что и в таком медвежьем уголке, оказывается, кипят прямо Шекспировские страсти.

— Сколько лет было мастеру? — спросил гимнаст.

— Больше пяти десятков, — ответила Ацухимэ. — А разве возраст имеет значение? Лучшие годы мужчины могут прийтись на любой возраст, и лучшие годы женщины — тоже. Спроси любую женщину, и она тебе скажет, что отношения между мужчиной в возрасте и девушкой полезны обоим. Как и отношения между женщиной в возрасте и юношей. Такие отношения называются «весна-осень». Кто старше, тот учит младшего мудрости любви, а кто младше, тот вдыхает в более старшего новые жизненные силы. Дело не в разнице прожитых лет, о чем ты подумал, Алтём. И сэнсэй нравился мне как мужчина, как он мог не нравиться! Дело в другом...

— В чем же?

— Между мной и... любым мужчиной ничего не может быть.

— Почему? — едва слышно выдавил из себя Артем.

«Неужели она... из этих...» Даже не хотелось продолжать. И он почувствовал некоторое облегчение, когда услышал:

— Я из рода Кумазава. Наш род всегда отдавал все свои силы и всю свою кровь служению микадо и стране Ямато. Не только мужчины рода Кумазава, но и женщины всегда стремились к этому. Но государственные должности в стране Ямато могут занимать только «чистые» женщины. Понимаешь? Если женщина не сохранит чистоту, она может быть только женщиной, и никем более.

— А... разве женщины в стране Ямато могут за нимать государственные должности?

— Женщина может стать домоправительницей сегуна, домоправительницей тайро, хатамото[37] или даймё. И она станет влиять на государственную жизнь не в спальне, а напрямую, имея на это право.

На смену первоначальному облегчению пришла новая тоска. «А не есть ли это еще более худшее, так как более непреодолимое препятствие? Может быть, японской женщине легче победить природу или заблуждение ума, чем воспитываемое с младых ногтей чувство долга?» — вот о чем подумал Артем.

— Как же тогда женщине продолжить род? — задал он довольно дурацкий вопрос.

— Мужчины продолжают род.

— Ну да, ну да... И ты собираешься занять одну из женских государственных должностей?

— Да. Я готовлю себя к этому. К служению микадо и стране.

Почудилось Артему или она на самом деле призналась в этом с грустью? Хорошо бы, не почудилось... Тогда есть надежда. Очень хочется верить, что есть надежда...

А вообще, слишком много событий, слишком много известий. Трудно сосредоточиться, трудно справиться с мыслями. Трудно справиться с самым главным вопросом — что делать дальше? Впрочем, решение этого вопроса Артем отложил до разговора с Итиноси.

А сейчас они с Ацухимэ молчали. Ацухимэ наблюдала за воздушным змеем, трепещущим над кипарисами, — видимо, кто-то из детей запустил.

Артем достал из-за пазухи дощечку и протянул Ацухимэ. Он решил не держать в себе сомнения. Тем более самому ему вряд ли удастся до чего-нибудь додуматься, элементарно не хватит знаний. Ну а с кем еще поделиться, как не с Ацухимэ? Можно, конечно, с Итиноси, но, во-первых, девушка показала, что она не глупее здешних мужчин, а скорее даже наоборот, во-вторых, Артем хорошо запомнил ее слова: «Если что-то неизвестно женщинам в доме, это неизвестно никому», а в-третьих, Артему хотелось увеличивать до бесконечности число общих тем, загадок, тайн, увлечений — всего, короче говоря, что может быть между ним и сидящей напротив красавицей.

— Я нашел эту вещицу в городе Яманаси, — сказал Артем. — Отдал ее мастеру Мацудайра при первой нашей встрече, когда он увидел ее у меня на шее и сказал, что интересуется укиё-э. А сегодня я обнаружил ее за поясом сделавшего себе харакири Цурутиё. И я забрал ее. Я подумал, а может быть, это не случайно, может быть, эта вещь имеет какое-то отношение к убийству?

Ацухимэ вертела в руке дощечку. В ее глазах вдруг вспыхнул интерес. Она подцепила ногтем (кстати, коротко остриженным, когда у других здешних женщин, как успел заметить гимнаст во время вчерашней вечерней трапезы, ногти длинные, но они их, правда, не красили) медную окантовку, и та неожиданно легко отошла.

— Странно, — сказал Артем, наблюдая за ее манипуляциями. — Она вроде бы крепко держалась.

Опа! И дощечка распалась у нее в руке на две половинки. В одной из половинок было вырезано углубление, и в нем лежал аккуратно сложенный лист рисовой бумаги. Ацухимэ развернула его. Артем не выдержал, встал, обошел стол и опустился на колени рядом с девушкой. Лист сверху донизу покрывали иероглифы. И вот что странно — эти иероглифы были ему не знакомы.

— Что это? — произнес Артем, ощущая, что, помимо любопытства, испытывает сейчас и совсем иные чувства, порожденные близостью к девушке с прелестным именем Ацухимэ.

— Не понимаю... — почему-то шепотом проговорила Ацухмэ. — Иероглифы китайские, но я не могу сложить их в понятный текст.

А вот Ацухимэ — не без грусти отметил гимнаст — всецело поглощена листом бумаги, и ничто иное ее, кажется, не трогает, не волнует.

— А ты умеешь читать по-китайски? — спросил Артем.

— Разумеется! — Девушка, похоже, даже обиделась такому вопросу. — Бессмыслица какая-то! — Она раздраженно тряхнула головой. — Нет, подожди, подожди... Последняя фраза... Вроде бы в ней есть какой-то смысл! Ну да! «Верить только подателю рассеченного золота» — вот что в ней написано! А рассеченного золота ты не находил?

Ах вот оно что... Артем вспомнил последнюю золотую монету со щербатым краем, отданную трактирщику в оплату ночлега и... кх-м... услуг ночной феи. Значит, это и есть то самое рассеченное золото. А что еще?

— Нет, рассеченного золота я не находил и никогда в руках не держал, — соврал Артем.

— Это письмо, — уверенно сказала Ацухимэ. — За исключением последней строчки остальное написано тайным образом. Но как-то же можно его прочитать, только надо догадаться...

— Хара Итиноси идет, — сказал Артем, сквозь просвет между кипарисами разглядев людей, идущих от дома в сторону беседки.

Ацухимэ быстро подняла голову, тоже увидела идущих.

— Давай лучше не будем никому показывать, пока не поймем, в чем дело. Я оставлю его у себя, — заявила она, что называется, тоном, не терпящим возражений, и спрятала письмо и половинки дощечки за отворотом кимоно.

Да в общем-то и не собирался Артем ей возражать. Понадобится — он успеет еще показать бумагу Хара Итиноси или кому угодно другому. Он понимал, почему Ацухимэ предложила никому не показывать письмо. Как и всякой женщиной, ею движет неуемное любопытство, а тут явная тайна. И наверное, она боится, что Хара Итиноси заберет у нее письмо и лишит возможности стать первой обладательницей тайны. А то и вовсе она никогда не узнает, что скрывает это письмо, — возьмет самурай и не скажет ей ничего, мол, незачем женщине влезать в мужские дела.

— Я потом найду тебя, — сказала Ацухимэ, вставая. Девушка не стала дожидаться прихода самурая, дожидаться, когда он отошлет ее в дом, на женскую половину. Она даже направилась не навстречу Итиноси, а в другую сторону.

Ну, а к столу тем временем приближалось целое шествие: впереди гордо и уверенно вышагивал Хара Итиноси, а за ним две женщины с подносами. Подносы поставили на стол — один перед Артемом, другой напротив. Поклонившись, женщины посеменили обратной дорогой.

— Сперва позавтракаем, Ямамото-сан, — сказал Итиноси, присаживаясь. — Не в правилах Мацудайра-рю завтракать не всем вместе в трапезной комнате, но какие сегодня могут быть правила... И еще неизвестно, какие правила будут завтра. Ешь, Ямамото-сан.

Сначала от всех этих утренних и ночных треволнений кусок не лез в глотку. Но потом, посмотрев, с каким аппетитом завтракает Итиноси, Артем тоже почувствовал голод. И вскоре он уже уминал завтрак за обе щеки, тоже, как и Итиноси, выхватывал палочками-конго из деревянной плошки кусочки рыбы и вареной свеклы, переправлял их в рот, отрывал от большой лепешки куски, макал их в плошку, давал пропитаться бульоном, а потом с удовольствием съедал.

Итиноси управился первым, он поставил пустую плошку на стол, положил поверх плошки палочки-конго. Самурай налил себе чаю — у каждого на бамбуковом подносе были и чайничек и крохотная деревянная чашечка. Чай они сегодня пили в прямом смысле слова без церемоний, то есть без ритуальных священнодействий, без постижения Красоты, Гармонии, Чистоты и всего остального. Просто пили.

Вообще-то Артем не отказался бы и от чарочки сакэ — пусть по японским понятиям пить с утра не принято, — но сакэ на столе отсутствовало, а просить об этом гимнаст счел ниже своего достоинства.

— Сэнсэй учил нас, что ум должен быть незамутненным зеркалом, — сказал Итиноси, маленькими глоточками отпивая едва теплый чай из крохотной чашки. — Ты показал, что твой ум таков. Ты подтвердил слова господина Мацудайра о чужестранцах, как о людях, у которых тоже можно чему-то научиться.

С Хара Итиноси, отметил Артем, произошли разительные перемены. Артем помнил его ночью — растерянного, затерявшегося среди других самураев. Сейчас все в нем изменилось — осанка, интонации.

— Как обещал, я расскажу тебе, почему Цурутиё убил мастера Мацудайра.

Артем, вздохнув про себя, приготовился слушать повесть о ревности и неразделенной любви. Но, к своему удивлению, услышал другое:

— Причина — родовая вражда между домами Мацудайра и Цурутиё. Сто тридцать восемь лет назад господин Хакамаци вместе со своими вассалами выступил против даймё Исида Тайцукэ и поддержавших его домов Миаото и Зензабуро. Сражение произошло возле деревни Сэкигахара. Войско Хакамаци было разбито. Отряд, которым командовал господин Тосицугу Музаши, прикрывал левый фланг. Отряд держался до последнего, под натиском противника отступая в горы. Господин Тосицугу Музаши был ранен. Когда уцелевшие воины увидели, что, куда ни посмотри, не видно флагов Хакамаци, они поняли, что сражение проиграно. Тогда старший самурай Наосукэ назначил четверых самураев и приказал им спасать господина Музаши. Среди этих четверых был самурай рода Цурутиё, предок того Цурутиё, что совершил сегодня харакири.

Остальные самураи прикрывали отход этой четверки с носилками, на которых лежал раненый господин Тосицугу Музаши. Нет никаких сомнений, что самураи живого заслона пали все до одного. Но за это время четверка самураев сумела отнести своего господина достаточно далеко в горы и их перестали преследовать. К концу дня стало ясно, что господин умирает и ему ничем не помочь. Раны его были страшны. Господин тоже понял это и сказал, что хочет уйти достойно. Он сам выбрал того, кто поможет ему. Он выбрал Цурутиё, и тот помог своему господину совершить сеппуку. Он сделал все так, что его господину не в чем было бы его упрекнуть.

После того как господин Тосицугу Музаши покинул этот мир, самураи решили найти хатамото Хакамаци, чьим вассалом был их господин. Они не знали, погиб или жив господин Хакамаци. Если он жив, они обязаны были найти его и рассказать ему о смерти Тосицугу Музаши, о том, что тот покинул мир достойно. Только поэтому они не последовали сразу же за своим господином. Бояться смерти — это трусость, Ямамото. Стремиться к смерти и искать смерти равносильно трусости. Убить себя, когда гораздо тяжелее жить, — трусость вдвойне. Они разошлись, каждый из этой четверки пошел своим путем. Если им было суждено попасть в засаду, то ушли бы из жизни не сразу все четверо.

Одиннадцать раз вставало и заходило солнце с тех пор, как они расстались. Дорога Цурутиё вышла очень тяжелой, и он радовался этому. Потому что слишком велик был соблазн сделать харакири, особенно когда он заблудился в болотах и его одолевали комары, болотные газы дурманили голову, а болотные змеи кишмя кишели под ногами. Но он одолел себя, не поддался трусливым желаниям. Ему пришлось бросить в болотах доспехи, так было тяжело. А это были древние доспехи, гордость их рода, Ямамото. Вот как трудно пришлось Цурутиё в болотах. Но он все же выбрался из них.

Ему оставался совсем короткий переход. Устав от странствий по болотам, Цурутиё задремал на пригорке и во сне увидел, как рассказывает господину Хакамаци о смерти своего господина, как потом просит у него разрешения сделать сеппуку в честь погибшего господина. И господин Хакамаци ему разрешает...

На спящего Цурутиё наткнулся отряд — десять асигару[38], которых вел самурай. Самураем тем был самурай рода Мацудайра. Я тебе еще не сказал, Ямамото, что в той, не такой уж давней распре самурайских домов семейства Цурутиё и Мацудайра находились по разные стороны. Поэтому когда Мацудайра разбудил спящего Цурутиё и узнал, кто перед ним, то потребовал немедленного поединка.

Цурутиё, разумеется, согласился, но попросил отсрочить поединок. Он рассказал Мацудайра о том, к кому и зачем идет, поведал о своих странствиях и злоключениях. Цурутиё сказал, что последнее дело его жизни отнимет у него не больше дня, после чего он придет туда, куда укажет Мацудайра, и скрестит с ним клинки. К тому же, сказал Цурутиё, самого Мацудайра вряд ли сильно прославит бой с уставшим, изголодавшимся противником. Но Мацудайра был непреклонен и требовал поединка немедленно. Мацудайра полагал, что Цурутиё хитрит. Поединок состоялся, и Мацудайра убил Цурутиё.

С тех пор и установилась непримиримая, кровавая вражда между этими самурайскими домами. Самураи дома Цурутиё считают, что Мацудайра поступил подло, помешав их предку выполнить свой долг вассала. Самураи дома Мацудайра уверены, что Цурутиё хитрил и он бы никогда не пришел на поединок. Вот почему так часто происходят смертельные поединки между самураями этих домов.

Ты хочешь спросить меня, почему же тогда наш сэнсэй взял в школу самурая из дома Цурутиё? Для того и взял, чтобы помирить роды, чтобы вражда не продолжалась до бесконечности. Однако не суждено сбыться благородным намерениям сэнсэя, и вражда домов теперь лишь усилится.

Наверное, Цурутиё давно вынашивал планы подлого убийства мастера, потому что в честном поединке он бы одолеть сэнсэя не мог. Но Цурутиё боялся, что правда выйдет наружу и он запятнает дом Цурутиё несмываемым позором. Но вот в Мацудайра-рю появился ты, Ямамото, и Цурутиё решил этим воспользоваться. Он не сомневался, что подумают на тебя. Варварский способ убийства — кто еще, как не чужестранец, мог сделать это!.. Вот так, Ямамото... Как и обещал, я рассказал тебе, почему Цурутиё убил мастера Мацудайра. Ты нашел убийцу, мы благодарны тебе и не забудем того, что ты сделал. — Итиноси поставил на стол пустую чашечку. — А теперь ты должен покинуть Мацудайра-рю, Ямамото. И сделать это надо как можно быстрее. Ты навлечешь на нашу школу, на все селение Касивадзаки гнев даймё Нобунага. Но не только в этом причина. Наставники и ученики Мацудайра-рю сейчас скорбят по учителю. Но когда их скорбь станет меньше, они подумают о том, что Цурутиё никогда бы в голову не пришло посягнуть на жизнь сэнсэя, если бы в школе вдруг не появился ты. Значит, решат они, виноват опять же гайдзин. Сейчас я на твоей стороне, Ямамото, но если передо мной встанет выбор — ты или сохранение Мацудайра-рю, я не уверен, что приму твою сторону.

Тонко так, сволочь, намекнул. Куда уж, блин, тоньше!

Впрочем, Артем не мог сказать, что последние слова Хара Итиноси стали для него полнейшей неожиданностью, эдаким громом с ясного японского неба. Что-то вроде предчувствия на этот счет у Артема появилось уже у трупа Цурутиё. Да и вряд ли, если задуматься, могло быть по-другому! Мастер Мацудайра еще мог вести себя независимо по отношению ко всяким даймё, потому что был фигурой всеяпонского масштаба. А зачем тому, кто сейчас займет его место, будь то Хара Итиноси или кто другой, такой опасный постоялец, как объявленный в розыск гайдзин. Сбагрить его поскорей и облегченно выдохнуть!

Ну раз так...

— Ну раз так, — сказал Артем, — мне нужен заплечный короб, еда в дорогу и деньги на дорожные расходы.

— Как далеко ты направляешься?

— Далеко. Очень далеко. Поэтому не надо скупиться, Итиноси-сан...

Единственное, о ком он будет жалеть, — так это Ацухимэ. С другой стороны, ему необходимо с ней сейчас расстаться, чтобы все-таки когда-нибудь обрести ее. Это вдруг открылось ему во всей полноте и отчетливости. Кто он для нее и для всех остальных здесь? В лучшем случае — никто.

Артем вспомнил монастырь, горы, Испытание, Сатори, что в переводе с японского означало «просветление» и просветлением было на самом деле. Тогда ему открылось Знание, как обрести себя в этой совсем чужой, не принимающей его стране, открылся Путь.

Конечно, кое-что изменилось с того времени. И изменилось существенно — он встретил Ацухимэ. Но от этого необходимость следовать по увиденному Пути лишь возросла.

Когда-нибудь он вернется сюда уже не как безродный гайдзин, могущий рассчитывать лишь на то, чтобы жить тут из милости. Нет, он вернется сюда другим человеком, человеком, которому не придется прятать лицо под полями шляпы-амигаса, которого станут признавать по меньше мере за равного. И тогда он заберет Ацухимэ. Или же... Или же при другом исходе он никогда никуда уже не вернется. Но все решит жизнь и борьба.

— Мы не станем скупиться, — сказал Хара Итиноси. — Но ты не должен задерживаться здесь.

— Тогда не будем затягивать ни на минуту, Итиноси-сан. — Он поднялся из-за стола...

... Артем направился в свою комнату. Что ему еще оставалось сделать в Мацудайра-рю? Переодеться, взять обещанные Хара Итиноси короб с едой и деньги, попрощаться с Ацухимэ. Странное письмо, найденное внутри японской гравюры, пусть остается у нее, пусть она разгадывает эти ребусы долгими японскими вечерами. Не письмо, а совсем другой вопрос сейчас заботил Артема — признаться девушке в своих чувствах к ней или нет?

Опа! Вот это неожиданность, и весьма приятная. Отодвинув дверь своей комнаты, Артем увидел Ацухимэ.

— Я хочу тебе сказать... — Он подошел к ней. Но продолжить не смог.

Девушка выбросила руку, которую держала за спиной, и приставила к горлу Артема кинжал.

— Одно из двух, — прошипела она. — Ты сейчас расскажешь мне все без утайки, и я оставлю тебя в живых. Или я убью тебя, Алтём, и обойдусь без тебя.

Он не узнавал этой женщины. Глаза горели лихорадочным огнем. На щеках пылал яркий румянец. Губы нервно дрожали. Такое впечатление — ей только сейчас сообщили, что она внебрачная дочь императора или что на Японию надвигается смертоносное цунами, которое смоет с островов все живое.

— Что случилось? Что я должен рассказать? — тихо проговорил Артем, косясь на руку с кинжалом.

— Правду. Как к тебе попало это письмо? Что такое рассеченное золото и куда оно делось? Кто ты такой на самом деле? Как это связано с моим братом Хидеиоши? Вот из-за чего на самом деле убили мастера Мацудайра! — Левой, свободной от кинжала рукой она достала из-за отворота кимоно письмо и поднесла его к глазам Артема...


Глава двенадцатая «СВЕТ ВОСЕМНАДЦАТИ ЛУН» ( Продолжение) | Мечи Ямато | Глава четырнадцатая СВЯТИЛИЩЕ КАСУГА