home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Два дня спустя, после того как мы вышли из Чатема, я увидел вдалеке огни Старт-Руана. Была полночь, холодный ветер приносил запахи соли и гнили. К исходу ночи "Лисица" уже скользила вдоль темных берегов Пулта к бухте Бейсин. Впереди вырисовывался лес мачт, устремленных в сизое предрассветное небо.

Ветер шуршал в прибрежных камышах и мерно раскачивал садки для ловли устриц. Вахтенный спустил паруса, при этом они издали громкий, пронзительный звук, похожий на крик болотной птицы.

Ворота шлюза бесшумно открылись, и "Лисица" проскользнула между каменными стенами. Вода за кормой вспенилась. Эрик — начальник шлюза — что-то проворчал, закрепляя канаты. Я вел "Лисицу" вдоль черной кирпичной кладки, длинной, как кладбищенская стена. Медленно надвигался новый день, воскрешая добрый старый мир.

Когда-то Бейсин был лишь небольшой частью канала Флит, по которому во времена наполеоновских войн лошади тянули баржи, груженные мясом и зерном, предназначенные для победоносного флота короля Георга. Но столетие спустя канал Флит был предан забвению вместе с деревянным флотом. Ничто, кроме поросшей камышами канавы, облюбованной утками и другой водоплавающей птицей, сегодня не напоминало о славном прошлом. Немногим лучше сохранился Бейсин — заболоченный четырехугольник в несколько ярдов, забранный в гранит. Трудно было себе представить, что когда-то он служил причалом для непобедимой флотилии.

От былой роскоши здесь остались несколько сараев и мельница. В сараях когда-то солили мясо, а на мельнице мололи муку для бисквитов. С тех же давних времен существовала таверна лорда Родни, получившая по непонятным причинам название "Дыра".

В двадцатых годах рядом с бухтой построили элеватор. В конце тридцатых годов проложили вполне сносную дорогу до Пултни, по обочинам которой, как грибы, выросли мелкие фабрики и мастерские. Сейчас они в основном занимались техническим обслуживанием ближайших ферм и ремонтом яхт.

Со времен Второй мировой войны Бейсин оказался совсем заброшенным. Лишь изредка суда добирались до его причалов, доставляя товары с восточного побережья.

Потеряв всякую привлекательность для современных большегрузных судов, Бейсин стал идеальным прибежищем для яхт. Но не тех пластиковых игрушек, что бороздят ныне прибрежные воды всех морей, беззаботно прыгая с волны на волну. Бейсин обрел благородную репутацию родного дома старых, видавших виды настоящих парусников. Некоторые из них, подобно "Лисице", имели славное прошлое, связывавшее их даже с коронованными особами Европы. Другие были просто реликтами.

"Лисица" медленно двигалась вдоль набережной. Экипаж глазел по сторонам. В утренней дымке вырисовывались неясные очертания причала. Затем мы увидели женщину в пижамных брюках и голубой вязаной кофте. Она приняла переброшенные нами концы и закрепила их за кольца на причале. Грузно ступая в тяжелых кожаных морских ботинках, хозяйка причала взошла на борт "Лисицы", и мы пригласили ее выпить с нами чашечку кофе.

Мои ребята, усталые и притихшие, в последний раз завтракали на "Лисице". Через час за ними приедет микроавтобус, и каждый возвратится в свою прежнюю жизнь.

Продавец молока Эд принес нам вчерашние газеты.

— Там написано про вас, — с радостью объявил он.

— Черт побери! — пробормотал Пит, раскрывая "Сан".

ДИКИЙ БИЛЛ ЗАБИВАЕТ КРАСНОГО РЕБЕНКА

Я добавил в кофе молока и развернул "Миррор". Снейпу отвели целую полосу. Он писал, что, в то время как всеми кораблями, участвующими в благотворительном плавании, управляют профессионалы, я — всего лишь любитель, слишком поздно включившийся в игру. К концу статьи у читателя не должно было остаться никаких сомнений в том, что Билл Тиррелл — никчемный моряк, которому ни в коем случае нельзя было доверять детей. Первоисточник всех этих сведений, конечно, указан не был, но я сразу узнал тяжелую лапу Дикки Уилсона.

Статья Снейпа завершалась кратким резюме всей моей деятельности, в котором "enfant terrible"[4] было самым мягким выражением. Указывалось также, что ужасные события разворачивались в двадцати пяти ярдах от местонахождения министра Невилла Глейзбрука, секретарем-помощником которого был мой брат, женатый на дочери вышеупомянутого министра.

Единственное утешение состояло в том, что нигде не упоминалось о пьяных подростках. Впрочем, и об этом, без сомнения, Снейп еще напишет.

Кофе был выпит. Завтрак съеден. Мои подопечные навели порядок в каютах и упаковали свои вещи. Прибыл микроавтобус, чтобы отвезти их в Лондон. Они прощались со мной по-мужски, без сантиментов. Я смотрел, как они один за другим влезали в микроавтобус, смеясь и переговариваясь. Вместе с ними должны были быть Дин и Мэри. Двое, которые мне ближе и дороже других. Где они сейчас? Что делают?

Пит тоже уезжал. Он отвязал свой велосипед от швартовых, приладил к багажнику видавший виды рюкзак. Я смотрел ему вслед, пока Пит не скрылся за углом элеватора.

К причалу лихо подкатил "форд", из него выскочила пара репортеров. Я был счастлив, что они опоздали к отъезду моего экипажа. Я даже позволил им себя сфотографировать.

Потом я вернулся в кают-компанию и включил телефон. Ребята вымыли все, кроме кофейных чашек. Я выстроил их рядком у мойки — десяток чашек, покрытых изнутри плотным кофейным налетом. Отмыв чашки, я сварил себе кофе. И тут зазвонил телефон.

Высокий, вежливый и бесстрастный голос, так хорошо знакомый мне, произнес неторопливо:

— Билл, старина...

— Кристофер! — откликнулся я, хотя мог бы сказать "Крис". Мой младший брат любил, чтобы к нему относились как положено, с уважением.

— Почему бы тебе не заглянуть ко мне сегодня? — предложил он.

— Это было бы неплохо, — сказал я, заполняя паузу, чтобы найти предлог для отказа.

— Я хочу поговорить с тобой о "Лисице"! — властно перебил меня Кристофер. — Встретимся вечером?

Одна из причин, по которой я порвал с журналистикой, заключалась в том, что я не хотел больше иметь дела с людьми, подобными Кристоферу. Но по воле нашего отца он был совладельцем моей любимой "Лисицы".

— Я пробыл в море десять дней, — снова завел я, чтобы сослаться на жуткую усталость.

— Надеюсь, прекрасно отдохнул! — В голосе брата послышалось раздражение. — Я в Лидьятсе с мамой. У меня свободный день. Думаю, ты не откажешься от встречи. — Его раздражение утихло, и это значило, что он взял себя в руки. — Жду тебя в шесть.

В трубке послышались гудки. Разговор был окончен.

Я достал смазанный жиром револьвер и коробку с патронами и уставился на курок. Не пора ли... Снаружи доносились звуки Бейсина: визг электропил, крики чаек. Никому не было дела до матроса Ребейна. Дикки заботился о добром имени "Молодежной компании" и о собственной выгоде. Кристофер стремился урегулировать отношения с Глейзбруком. А Невилл Глейзбрук хотел, чтобы не пострадал его имидж благодетеля. Все искали козла отпущения.

Мэри была бы для этого самой подходящей кандидатурой. Следующим шел я.

"Лисица", не раз сталкивалась с различными предметами. Когда корабль врезается во что-то вроде лодки, ощущается достаточно сильный удар. Кроме того, тот, кто находится в лодке, не сидит молча при виде надвигающейся опасности. Тот парень должен был кричать.

Я отдал команду: "Пошел!" — и в следующую секунду услышал какой-то непривычный звук. Как будто мы ударились о плывущее бревно. Или о шлюпку. Но в тот момент Ребейн только-только покидал "Вильму". Как он мог оказаться возле нас?

Конечно, лучше всего было бы поговорить об этом с Мэри. Мэри и Дин — давние друзья. Он наверняка знает, где ее найти. Но Дин исчез, так же как и Мэри, и найти их нет никакой возможности.

Медленно и тщательно я проверил, в порядке ли револьвер. Взошло солнце. Стало жарко — как и положено в июле. Я уселся поудобнее, положив ноги на стул. Я устал, и мне все надоело.

Три с половиной года назад я приехал в Уэльс, чтобы выведать у Отто Кэмпбелла информацию о поставках вертолетов в Ирак. Отто нравилось быть на короткой ноге с теми, кого он называл представителями средств массовой информации. Помнится, мы сидели в его офисе, и Отто, порядком перебрав виски, делился грязными подробностями, связанными с иракскими событиями. Под конец он вдруг сказал: "Почему бы тебе не заняться своим старым парусником?"

Соблазн заняться чем-то конкретным всегда заманчив для журналиста. И как только мне удалось освободиться от всех своих обязательств перед многочисленными редакторами, я зафрахтовался в "Молодежной компании".

Мне понравилось плавать с подростками. Они приходили на "Лисицу" неорганизованной толпой, но быстро всему учились. И среди них встречались такие яркие личности, как Дин и Мэри. Я настолько полюбил это дело, что три месяца назад написал прощальное письмо своему последнему редактору Мартину Карру в "Трибьюн". Я сообщил ему, что навсегда ухожу из журналистики, так как чем больше мой опыт, тем меньше смысла я нахожу в этом ремесле. В течение этих трех месяцев я жил в ритме приливов и штормов. Вокруг меня была моя юная команда.

Что-то с грохотом упало. Я открыл глаза. Оказывается, незаметно для себя я задремал. Грохот, разбудивший меня, донесся с палубы. Я услышал насмешливый женский голос:

— Есть тут кто-нибудь?

Сверху кто-то заглядывал в мою каюту, блеснула золотистая копна волос. Я с трудом разлепил губы:

— Клодия.

— Отшельник из Черной Лагуны, — съязвила она. — Что ты делаешь в Бейсине?

Я встал и водрузил кофейник на плиту. Клодия работала на фирму, торгующую яхтами. Ее собственная восьмиметровая гоночная яхта стояла у причала Бейсина. Она купила этот дорогой корабль, чтобы удачно вложить капитал. Вложение капитала было основным двигателем всех начинаний Клодии. Я познакомился с ней месяца два назад в "Дыре", где она о чем-то спорила с человеком, занимавшимся починкой ее яхты. Мы быстро сблизились. Через неделю она делила со мной большую кровать на "Лисице". Клодия не отличалась ни умом, ни мягкостью характера, но у нее были большие серые глаза и длинные ноги, как у танцовщицы. Часто, лежа рядом с ней, я размышлял о том, чему обязан своим успехом: собственной привлекательности или непригодной для обитания Клодии яхте.

Когда я принес кофе на палубу, Клодия полулежала на стуле, подставив солнцу лицо. Ее ноги покоились на соседнем стуле, смущая рабочего, который неподалеку от причала махал лопатой над грудой песка, в то время как его взгляд пытался проскользнуть в тень ее бледно-зеленых шорт от Сен-Лорана.

Я протянул чашку Клодии. Она взяла ее и, поджав ноги, пристроила на колене.

— Какого черта тебе надо? — в упор спросила она.

Я почувствовал, как усталость снова тяжело и неотвратимо наваливается на меня.

— Что ты имеешь в виду? — отбрыкнулся я, хотя прекрасно понимал, о чем она говорит.

— У тебя премия лучшего журналиста. Ты работал в самых престижных газетах. Потом все бросил, стал рулевым, связался с "Молодежной компанией" и в конце концов оказался в Бейсине. Так и собираешься торчать тут всю жизнь? Ни работы, ни дома и, я думаю, не слишком много денег.

— Но и ты тоже здесь! — Я начинал заводиться.

— На уик-энд, — отрезала Клодия.

— Ну и прекрасно.

— Мог бы придумать что-нибудь получше, чем плавать вокруг Европы с бандами молокососов. Если уж тебе так приспичило плавать, мог бы делать это по-человечески.

То, что она сказала насчет премии, было чистой правдой. За десять лет журналистской карьеры я изрядно помотался по свету, добывая ценную информацию и делая толковые репортажи. За это время мне досталось несколько престижных премий. Но для меня они ничего не значили. Гораздо важнее были те события, те люди, с которыми я сталкивался в самых разных ситуациях.

Я вспомнил деревню у подножия гор, бедные домишки, жару и пыль. Это было арабское поселение, окруженное цепью израильских солдат. Деревенские мальчишки изводили их, час за часом атакуя израильтян камнями. Солдаты, сжимая стволы автоматов, злобно глядели на детей. Офицер был молод и неопытен. Ему вовсе не хотелось торчать тут под лучами палящего солнца и под градом камней. Но рядом были я и фотограф, и офицер знал, что весь мир будет смотреть на него.

Я спросил:

— Что вы собираетесь делать?

Офицер взглянул на большое фиговое дерево, в тени которого прятались ребятишки. Он колебался.

Я узнал одного из мальчишек, бросавших камни. Его звали Хасан. Я разговаривал с ним прошлой ночью. У него не было дома, потому что дом сожгли израильские солдаты. Хасан с родителями и братьями жил на пепелище в палатке. Бросать камни в солдат — это единственное, чем он мог отплатить израильтянам за свою покалеченную жизнь. Дин был чем-то похож на этого арабского мальчишку.

Солнце пекло невыносимо, но мы с Джеком не уходили. И причиной была вовсе не потребность сделать репортаж. Просто мы знали, что, пока я и Джек с его камерой здесь, ничего плохого с этими ребятишками не случится.

Я посмотрел на часы. Большая и малая стрелки сошлись на цифре "З". За тысячи миль отсюда читатели "Трибьюн" ждали информации. А я еще ничего не написал.

Я сказал офицеру:

— Пора уходить.

Он ответил:

— Следуйте за нами.

Пот выступил у меня на лбу, холодный пот облегчения. Мы отправились в обратный путь. На прощание я помахал Хасану. Он помахал мне в ответ. Последовал последний шквал камней, и ребята, покинув тень фигового дерева, направились в деревню. Наш автомобиль медленно полз следом за грязно-зеленым армейским грузовиком, подпрыгивая на ухабах. Пыль и песок лезли в рот.

— Слава Богу, — сказал Джек.

Я молчал, задумавшись. Когда мы выехали на шоссе, грузовик увеличил скорость, и скоро на горизонте показался Иерусалим. Я вздохнул с облегчением.

На следующее утро меня разбудил телефон. Голос на другом конце провода срывался и дрожал — голос Хасана.

— Они вернулись, — выговорил он, — они сожгли деревню. Мой брат ранен в голову.

Я попытался что-то сказать.

— Свиньи! — выкрикнул Хасан. — Ненавижу вас всех!

Раздались прерывистые гудки. Я стоял босиком на холодном полу, испытывая тошнотворное чувство вины и стыда. Офицер хорошо знал свое дело. Он знал, что все, что случится после шести часов, не новость. Он убедил меня в том, в чем я сам хотел быть убежденным. Во всем был виноват только я.

Снова затрещал телефон. В Иерусалиме меня разыскал Маркин Карр:

— Нужны подробности кровавой драмы...

Я бросил трубку. Вся Англия, все эти почтенные буржуа сейчас жевали тосты с джемом и между делом готовы были проглотить печальную историю о Хасане. Черт возьми! Как будто специально, чтобы не особенно повредить их пищеварению, я согласился уйти слишком рано, и теперь брат Хасана умирал с пулей в черепе.

...Я не хотел сердиться на Клодию. Она прекрасно знала мои больные места, а я так устал, что был не в состоянии притворяться.

— Какого черта ты сюда пришла, если я тебе так надоел?

— На уик-энд, — повторила Клодия. — Отремонтирую яхту, продам, и больше ты меня здесь не увидишь.

Она повернулась. Ее серые глаза были холодны и расчетливы.

— Ах так! — сказал я.

— Да, так, — ответила она.

Последовало напряженное молчание. Я всегда знал, что дело для Клодии прежде всего.

— Может, ты хочешь выпить? — предложила она.

Мне не хотелось спорить. В сущности, она права. Почему бы не выпить?

Мы пошли в "Дыру". Кирк — нынешний хозяин бара — с равнодушной небрежностью обслужил нас и еще каких-то двух бродяг. Потом мы вернулись на "Лисицу" и занялись любовью. В сексе, как, впрочем, и во всем остальном, Клодия стремилась к стопроцентной эффективности. Она была подобна хорошо отлаженному компьютеру и успокаивалась, лишь выполнив всю программу.

Наконец насытившись, Клодия откинулась на подушку и закурила сигарету. Секунд пять я сбоку смотрел на ее четкий красивый профиль.

Клодия любила сильных, тех, кто не уступает места на беговой дорожке. Тиррелл сошел с дистанции, поэтому Тиррелл годился всего лишь для развлечения.

Сектор Газа был для меня шоком, от которого я так и не смог оправиться. Меня словно подбили на лету. Я был уничтожен морально.

Клодия и я — мы оба были своего рода нравственными уродами. Может быть, поэтому мы и сблизились.

Я заснул, а когда очнулся, Клодии уже не было.

Я принялся звонить по телефону. Инспектор по делам несовершеннолетних, наблюдавший за Мэри, не знал, где она находится. Родители тоже не знали и не хотели знать. Полиция Медуэя, напротив, очень этого желала, но не могла найти ее. Ни один из номеров, оставленных мне Дином, не отвечал.

В пятом часу я бросил это бесполезное занятие, побрился — впервые со дня пресс-конференции в Чатеме, — плеснул себе в лицо пригоршню ледяной воды, надел кремовую рубашку и темно-синий костюм. В этом костюме я брал мое последнее интервью у панамского экс-генерала Норьеги. Потом я взял с книжной полки ключ от своего старого фургона, напялил неизменные рыбацкие ботинки и сошел на берег.

Моя машина стояла на автостоянке. Стартер зачихал и закашлял. Машина была старая — большой фургон с ржавыми заплатками. Я продал свой "БМВ", когда покончил с журналистикой. Для перевозки якорных цепей и прочих необходимых на "Лисице" вещей "БМВ" был слишком мал. Мотор наконец взревел, и фургон, подняв облако пыли, тронулся с места. Я выехал со стоянки и покатил по шоссе.


Глава 2 | Кровавый удар | Глава 4