home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 24

Он медленно выбрался из лодки, словно мое появление так потрясло его, что он лишился сил. Мы направились к хижине. Из печной трубы шел дым. На солнцепеке тянулись аккуратные поленницы. Перед фасадом стоял самодельный стол с единственным стулом. Он сказал:

— Садитесь, — и вошел в хижину. На бревенчатой стене я увидел распятие с навесом, защищающим от снега. Он принес кофе в эмалированном кофейнике. Вкус у него был такой, будто гущу заварили не в первый раз. Он сел на камень и сказал:

— Теперь я мало с кем вижусь. Совсем мало.

— Да, — сказал я. Я достал Надину фотографию и подтолкнул к нему через стол.

Он держал ее на расстоянии, как будто был дальнозорок.

— Ага, старый "Аланд". — Он замолчал. Я не торопил его. Если он собирается мне что-то рассказать, он это сделает в свое время.

Молчание длилось минуты две. Во рту у меня пересохло, и не только от дрянного кофе. Когда он наконец заговорил, казалось, что он поднялся со дна морского.

— Я помню. Мы были на Готланде. Красили. — Он произнес "квасили", акцент, у него был такой же заржавелый, как голос. — Плохое было плавание. Они тогда утонули.

У меня в груди что-то оборвалось.

— Кто?

— Свен и Андре. — Мое сердце снова начало биться.

Он постучал искривленным пальцем по изображению людей в фуфайках и шерстяных шапках, потом указал на фигуру, размахивающую кистью. — А это я. Тогда я был счастлив. Дикое было времечко. До того, как Господь наш Иисус сказал мне, что я должен удалиться от мира и думать о грядущих карах.

Я не смог сдержать нетерпения.

— А мой отец? — спросил я. — Где мой отец?

Он пожал плечами.

— Ваш отец? — сказал он. — Безумец. Он появился с этим кораблем, шхуной, не знаю откуда, году в 1967-м. Он хотел заработать торговлей. Но, конечно, это было время дизельных кораблей — времена парусников прошли, и никто в них не видел произведений искусства, не то что сейчас. — Его голос набирал звучность, как будто с него постепенно стирали ржавчину. — Так что он не мог зарабатывать перевозками зерна или леса, как раньше. Ему пришлось зарабатывать перевозками... кое-чего другого. — Он искоса посмотрел на меня. — Вы сын, — произнес он с нажимом. — Вы на него похожи. Вам я могу сказать правду.

У меня волосы встали дыбом. Я спросил:

— Что — другое?

Он бросил крошку хлеба зяблику и вперился в меня своими странными глазами.

— Людей, — сказал он.

— Людей?

Он опустил глаза.

— На юго-востоке лежат страны, которые раньше были свободными.

— Литва, Латвия, Эстония, — сказал я. — Там теперь все меняется.

— Может быть, — проговорил он. Голос звучал недоверчиво. — Ваш отец перевозил шпионов. Он знал людей в Англии, в Америке. Я работал на англичан, за жалованье. Он был вроде вольнонаемного. Никто ни в чем не подозревал его старую посудину. Он ловил рыбу, плавал туда-сюда. Радару трудно обнаружить деревянное судно. Все думали, что он чокнутый. Но он был молодец. Он всегда знал, где он находится и в туман, и в шторм. Курсировал по самому краю территориальных вод. У него была на палубе пара шлюпок, с парусами и веслами. Он спускал людей за борт, и они добирались до берега.

Я заметил, что старик говорит в прошедшем времени.

— Его поймали? — спросил я.

Лицо Теркеля скривилось.

— Русские? Как бы не так! Лентяи паршивые. Они бы и улитку не поймали. Просто плохая погода и корабль.

— Что же случилось?

Он взял фотографию, вгляделся в нее, как в окно.

— Мы забирали на Готланде эстонца. Все были пьяные, кроме вашего отца. Он не пил. У него ведь был корабль, понимаете? Мы красили весь день. Была весна, но плохая ночь, ветер и снег. Ваш отец был без ума от своего корабля. Вечно его красили, чинили старые, сломанные части. Но денег у него было мало. Некоторые части корабля — мачты, киль — он не мог починить. И вот мы отплыли в буран. Весенний буран, в море уже не было льдин. Эстонец, тот, которого мы должны были высадить, — ну, шпион — испугался. Ваш отец сказал: "Все в порядке, снег — хорошее прикрытие от русских". Мы отплыли. — Теркель умолк. Он уперся локтями в колени и уставился вниз, на камни.

Вспухшие черно-желтые облака навалились на черное море, западный ветер выл в снастях, когда старый бушприт, поднимая брызги, одолевал прибрежные волны. Лед сковал паруса и канаты. Льдинки смерзлись на густой черной бороде и бровях моего отца.

Я не хотел слушать, что было дальше. Но все равно услышал.

— У Свена была бутылка, — продолжал Теркель. — Чем больше он пил, тем страшнее ему становилось. — Теркель поднял глаза. Они были затуманены воспоминанием, но вовсе не безумны. Глаза моряка. — Да, был буран. Но это не была такая уж жуткая ночь. Просто ненастная и ужасно холодная. На палубе были две шлюпки. Вроде плоскодонок, больших плоскодонок, как у рыбаков Ньюфаундленда, ваш отец брал их на борт, когда нужно было кого-то высадить. Свен и Андре потребовали, чтобы ваш отец поворачивал назад, к Готланду. Он отказался. Так вот, они взяли одну из шлюпок на палубе, спустили ее на воду у борта и забрались в нее. Кричали. И тут волна. На них наскочил корабль. Им пришел конец.

Низкий черный остров то появляется, то исчезает между горизонтальными плетьми снега. Мачты торгового судна выписывают в небе огромные кривые буквы. Двое мужчин борются с замерзшим фалом, спускают шлюпку, забираются в нее через борт, вопят что-то, заглушая вой ветра, дрожат от страха. Человек с черной бородой, которую рвет ветер, поднимает румпель, он зол, но все же дает им дорогу, гладкую площадку воды, они могут по крайней мере отплыть. Потом горизонт на западе встает горбом — это значит, что идет большая волна, вот она приближается, черная и гладкая, корпус торгового судна взлетает. Человек у руля судорожно крутит штурвал. Поздно. Мощный борт судна падает в бездну, огромный белый цветок брызг смешивается со снегом, в реве и грохоте падающего корпуса слышится удар дерева о дерево.

— Мы так и не нашли их, — говорил Теркель. — Потом поднялся ветер. Главная топ-мачта рухнула, она была вся гнилая. Мы не могли плыть в наветренную сторону. Нас гнало на восток. Там было рыбачье судно. Ваш отец заметил его огни. Он отправил нас на борт, меня и эстонца. Две секунды мы стояли борт о борт. Мы просто спрыгнули. А он остался на своем любимом корабле.

Мой отец, нагнув голову, один на большом деревянном корабле во тьме. Он не может управлять кораблем в одиночку, ветер воет в снастях, вырывает куски ледяной воды, швыряет их в него, он весь промок и замерз. Звуки деревянного корабля, стоны мачт под порывами ветра, глухой зловещий гул воды в глубине корпуса. А посреди всего этого огромное молчание его мыслей. О чем он думал?

— Это было в пятидесяти милях от Хийумаа, — сказал Теркель. — Эстония. Когда судно подплывает к этому берегу при большом ветре, от него мало что остается. Даже если русские не стреляют.

Я попытался представить себе, как судно ударяется о берег, как его тащат волны прибоя и оно разлетается на куски. Но не видел ничего, кроме темноты.

— Хороший был человек ваш отец, — сказал Амиас Теркель. — Но любил он только корабли и море. Он любил их так сильно, что перестал видеть Господа. — Он пронизывающе посмотрел на меня своими яркими голубыми глазами. — Правда... — Он замолчал, как будто в нерешительности.

— Да?

— Я слышал, что "Аланд" все-таки пристал к берегу. И слышал, что он не погиб.

Внезапно наступила тишина. Я спросил:

— Правда?

— Человек, которого я знал, видел его после этого. В Западной Эстонии.

— Когда?..

Он пожал плечами.

— Пять лет назад или десять. Кто знает? Того уже человека нет в живых. Он умер от рака в Упсале.

— Что за человек? — Мое сердце отчаянно колотилось.

— Один из наших... бывших коллег. Кто знает, правду ли он говорил...

— Было письмо, — сказал я. — От какой-то эстонки. Она писала, что мой отец болен и она ухаживает за ним.

Он пожал плечами.

— Воля Божья.

— Я хочу узнать об отце, — взмолился я.

— Мне больше нечего вам рассказать, — ответил он. — Теперь я хочу все забыть. Если хотите знать больше, отправляйтесь в Эстонию.

— Вы хотите забыть, — возразил я, — а я хочу выяснить.

Он не ответил. Он смотрел на распятие.

— Мой отец жив? — спросил я.

Он не шевельнулся и промолчал.

— Мой отец, — повторил я.

— Я не слышал, что он умер. Прошу вас. Я устал.

— Он жив?

— Вы упрямы, — сказал он. — Как и ваш отец.

— В Эстонии? — спросил я.

— Очень хорошо, — сказал Теркель. — Отправляйтесь в Эстонию.

Он жив, подумал я. Ты говоришь, что он жив.

Я поднялся и зашагал через темнеющий лес. На прощание я оглянулся. Он снова присел на корточки у причала и стал чинить сеть. Как будто не двигался с места.

В тот вечер мы плыли на юго-восток от архипелага, в Хельсинки. По борту расстилался мрачный, величественный пейзаж: острова, заросшие соснами, ястребы над головой, низкие, гладкие от льда скалы.

Значит, мой отец, рулевой торгового судна, у которого были жена и двое сыновей, попал в шторм. Когда он выплыл, у него уже не было семьи, а был парусник, бороздящий Балтику со шпионами на борту.

Я сидел в кают-компании "Лисицы" и трижды ошибся, чертя карандашом линии на карте — такого со мной не случалось пятнадцать лет.

Пришла обида, пусть запоздалая, но обида. Злость застилала передо мной карту и путала цифры у меня в голове. Как мог человек в своем уме отправиться играть в пиратов на Балтике, заставив детей, которые его любили, считать отца умершим? С матерью у него было мало общего. Но я не мог простить его из-за Кристофера и из-за себя.

Я услышал голос Клодии: "Мог бы найти занятие получше, чем плавать вокруг Европы с компанией малолетних преступников".

Но мне нравились малолетние преступники. Может быть, много лет назад моему отцу так же нравились шпионы, которых он возил.

От этой мысли я успокоился настолько, что сумел выровнять курс.

Я случайно увидел свое лицо, которое отражалось в блестящей пластмассе портлендского плоттера, который лежал на карте. Я не брился с того дня, как покинул Англию. Борода была черная и густая. Я вспомнил первые слова, произнесенные Теркелем: "Боже милостивый, вы же его сын".

Сын... Теркель знал о моем существовании. Никто, кроме отца, не мог рассказать ему обо мне. Отец меня помнил. Но не возвращался.

Этого я не понимал.

Злость улеглась, но не проходила. Я хотел знать, почему он так поступил, и знал, как я это выясню. Я заметил неловкие, косые взгляды Теркеля.

Я его найду.

Я отложил плоттер, повесил на шею компас и взбежал по трапу.

К северу от нас расстилался низкий серо-зеленый берег. К югу под горячими бликами солнца сверкало море. Там, за горизонтом, была Эстония. В Хельсинки я познакомлю Дина с Дикки Уилсоном, то бишь мистером Джонсоном. Из Хельсинки парусники поплывут в Таллинн, столицу Эстонии.


Глава 23 | Кровавый удар | * * *