home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

Глаза Бакнера блестели, будто встающие перед мысленным взором образы выжигали из них зрение.

— Оно вышло из сада, когда этот карлик ушел, — вспомнил он. — Я поначалу принял его за голую женщину. Только повыше прочих женщин и страшно худую. Она — или оно — была с черными длинными волосами. Не помню, черными или темными. У нее были сиськи, я это явственно видел. А потом я увидел, что у него еще есть, и чуть не упал. — Бакнер подался вперед, жилы выступили на шее. — Два камня и целый ярд. Прямо там, где у женщин корзинка. Этот ярд уже был готов к делу, и ведьма, когда это увидела, так заулыбалась, что у меня сердце застыло. А эта тварь легла рядом с нею, и она стала... стала вылизывать палку этой твари.

— Кого вы имеете в виду под словом "она"? — спросил Вудворд.

— Ее. Вон, в камере. Ведьму. Рэйчел Ховарт.

— Хорошо. — Вудворд снова стер пот со лба. Стены тюрьмы будто смыкались над ним. Единственной в буквальном смысле слова отдушиной был люк в потолке, где виднелся квадрат серых туч. — Продолжайте.

— А потом... потом было еще больше греха и безобразия. Ведьма перевернулась, встала на четвереньки, и стало видно, что у нее сзади. Тогда этот полумужчина-полуженщина взялся за свой шпиль и залез на нее сверху. Я видел... такое видел, чего ни один христианин видеть не должен, сэр. Я вам точно говорю, в жизни я повидал виды, но в голове у меня все было в порядке. А теперь нет. Спросите мою Пэшиенс. Она вам скажет, я теперь ни к чему не пригоден.

— Это создание — полумужчина-полуженщина — продвинуло в мадам Ховарт свой пенис?

— Да, сэр. Эта штука запихнула свой ярд сзади.

— Не будем вдаваться в такие подробности, — сказал Вудворд с побелевшим лицом. — Что за этим воспоследовало?

— Вос... что, сэр?

— Воспоследовало. Что случилось после того, как это создание... — Вудворд помолчал, подыскивая подходящее слово, — завершило свое дело?

— Оно с нее слезло и пошло себе. А ведьма встала и начала одеваться. И тут вдруг кто-то назвал меня по имени, прямо над ухом, и я повернулся посмотреть, кто это.

— И вы увидели?

— Ну... я сильно был напуган. Там за мной стоял какой-то человек... и у него будто и лица не было. Только рот... это я помню. И он сказал: "Джеремия Бакнер, беги домой". И все. Наверное, я так и сделал, потому что следующее, что помню, это что лежу в кровати, весь в поту, и трясусь. Пэшиенс крепко спала, наверное, завороженная. Помню, петух закричал, и тогда я понял, что демоны ночи ушли.

— В это утро вы рассказали своей жене, что случилось?

— Нет, сэр. Мне было стыдно рассказывать Пэшиенс такие вещи. И еще я очень боялся, что ведьма убьет ее за то, что слышала. Я никому ничего не рассказал, даже когда услышал, что Элиас Гаррик видал. Потом мне Лестер Крейн говорил, что Стивен Дантон тоже такое видел — три твари с ведьмой, только они свои мерзости творили в доме, где жила до этого семья Пул, рядом с фермой Дантона. И я все равно держал язык за зубами.

— Что заставило вас переменить решение и сообщить о том, что вы видели? — спросил Вудворд. — И кому вы об этом рассказали?

— Я решил... после того, как нашли кукол в доме ведьмы. Я пошел прямо к мистеру Бидвеллу и все ему рассказал.

— Мне следует поговорить с мистером Дантоном, — сказал Вудворд Мэтью. — Отметь, пожалуйста, у себя.

— Не получится, — ответил Бакнер. — Он забрал всю свою семью и уехал два месяца назад. И дом Дантона после этого сгорел. А Лестер Крейн со своим выводком примерно тогда же собрал вещи.

Вудворд на минуту замолчал, приводя мысли в порядок.

— Вы знали Дэниела Ховарта?

— Да, сэр.

— Что он был за человек?

— Ну, молодой он был. Лет сорок, может, сорок пять. Большой такой. Его чтобы завалить, действительно нужен был демон, это я вам точно говорю!

— Вам выпадали случаи видеть мистера Ховарта вместе с женой?

— Да нет, не много. Дэниел был сам по себе. Не слишком общительный.

— А его жена? Она была общительна?

— Ну... тут не мне судить. Дэниел вот с этой женщиной были здесь года три. У него был приличный кусок земли, купил он его у голландца по имени Нидекер. У того голландца жена умерла родами, ребенок тоже не выжил, так он и решил все бросить. Дэниел был всегда такой спокойный. И ничего ему ни от кого не было надо вроде как. — Бакнер пожал плечами. — А женщина... ну, она, может, и хотела быть общительной, да только всегда выходила суматоха.

— Суматоха? Какого рода?

— Да вы на нее посмотрите, сэр. Если сможете вынести после того, что я вам рассказал. Она же помесь ниггера с испанцем. Вы захотели бы с ней сидеть на одной скамье в церкви?

— Ведьма ходила в церковь? — приподнял брови Вудворд.

— Пока не ударилась в ведьмовство, — пояснил Бакнер. — Она ходила два или три воскресенья. И никто рядом с ней не садился. От них, от португашек, вонь идет.

— То есть ее появление в церкви не приветствовалось?

— Да никто ей не мешал делать что хочет. Кто бы стал не пускать ее в дом Отца Нашего? Я только помню, как когда она в последний раз показалась там, кое-кто — я помню кто, только не скажу, — запустил в нее перед входом тухлым яйцом. Прямо в голову, сбоку. И знаете, что она сделала?

— Что?

— Села прямо на скамью как есть — с грязными волосами, с этой вонью, со всем — и не шевельнулась, пока преподобный Гроув не сказал последнее "Аминь" часа через четыре. Конечно, он малость поспешил — воняло-то в церкви будь здоров.

Краем глаза Мэтью заметил шевеление. Он поднял глаза, когда кончил записывать, — и увидел, что Рэйчел Ховарт стоит возле решетки, стиснув зубы, и на лице ее можно прочесть одну лишь свирепость. Правая рука женщины взметнулась в воздух — яростный жест, который заставил Мэтью крикнуть:

— Магистрат!

От одного этого крика у Вудворда могли вылететь остатки волос на голове. Он резко обернулся, а Бакнер издал сдавленный крик ужаса и поднял руку, защищая лицо от несомненного для него удара сатанинского пламени.

С громким треском рука женщины ударилась в решетку. Осколки темной красновато-коричневой чашки упали на солому. Мэтью увидел в пальцах женщины ручку от чашки — остальное было разбито вдребезги.

— Я допила чай, — сказала Рэйчел. Разжав пальцы, она уронила последний фрагмент на пол, внутрь камеры. — В таком виде хотела Лукреция Воган ее получить?

— Да, в таком. А тебе, Мэтью, спасибо, что помог мне облегчить пузырь. Не мог бы ты теперь собрать для меня осколки?

Магистрат обтер лицо рукавом и попытался призвать к порядку колотящееся сердце. Мэтью пришлось встать на колени и полезть рукой в камеру женщины, чтобы собрать все осколки. Она стояла над ним, и без того пугающая, но теперь, после рассказа фермера Бакнера, — совершенно внушающая ужас, пусть даже Мэтью был одарен способностью рассуждать здраво.

— Погодите, — сказала она, когда он начал вставать. Опустив руку, она подобрала кусочек, который он пропустил. — Возьмите и этот тоже.

Она положила осколок в протянутую ладонь, и Мэтью немедленно убрал руку сквозь решетку.

Вудворд положил осколки в корзину мадам Воган.

— Давайте продолжать, хотя, должен сознаться, мой ум сейчас представляет собой такую же неразбериху, как осколки этой разбитой чашки. — Он обеими руками потер виски. — Мэтью, у тебя есть вопросы к свидетелю?

— Да, сэр, — ответил он с готовностью и приготовился записывать собственные слова. — Мистер Бакнер, давно ли вы вынуждены ходить с этой тростью?

— С тростью? Ну... лет восемь, девять. Кости сдают.

— Насколько я понимаю, той ночью в саду вы были в ужасе. Ужас придает силу ногам, это я тоже знаю. Но когда та личность у вас за спиной сказала: "Джеремия, беги домой", вы действительно побежали?

— Не знаю. Наверное, да, потому что оказался у себя в кровати.

— Вы не помните, как бежали? Не помните, была ли боль в ногах?

— Нет, — ответил Бакнер. — Не помню.

— Через какую дверь вы вошли в свой дом?

— Дверь? Сейчас вспомню... вроде бы через заднюю.

— То есть вы не помните, какая это была дверь?

— Их всего две, — фыркнул Бакнер. — Задняя и передняя. Я был за домом, так что, наверное, вошел в заднюю.

— Той ночью было холодно? — спросил Мэтью, обмакивая перо.

— Февраль был, я же сказал.

— Да, сэр. Но мой вопрос, предложенный вам, таков: было ли холодно в ту ночь?

— Было, конечно. Не могло не быть — в феврале-то!

— Но вы не помните точно, было холодно или нет? Вы не вспоминаете ощущение холода?

— Меня, что ли, здесь судят? — Бакнер посмотрел на магистрата в поисках поддержки. — Чего это он добивается?

— В твоих вопросах есть какая-то цель, Мэтью?

— Да, сэр. Вы мне позволите их задать?

— Ладно. — Вудворд кивнул. — Только помни, пожалуйста, что мистер Бакнер — свидетель, а не обвиняемый.

— Мистер Бакнер, когда вы встали, чтобы выйти на улицу в эту холодную февральскую ночь, вы не задержались надеть верхнюю одежду?

— Верхнюю одежду? При чем она здесь?

— Куртку, — сказал Мэтью. — Плащ. Шляпу. Перчатки. Конечно, вы не могли не задержаться, чтобы надеть башмаки.

Бакнер наморщил лоб.

— Ну... да... конечно, я надел башмаки!

— А куртку?

— Ну да, помню, что и куртку надел! Вы меня за дурака держите?

— Никоим образом, сэр. Но эти детали вы сообщаете не очень уверенно. Скажите мне тогда вот что: когда вы услышали крик петуха, вы лежали в постели в башмаках и в куртке?

— Чего?

— Вы показали, что лежали в постели, весь в поту и дрожа. Вы в какой-то момент остановились снять башмаки и пальто перед тем, как лечь в постель?

— Ну да. — Это было сказано убежденно. — Не мог не снять.

— А трость? — спросил Мэтью. — Вы ее взяли с собой, когда выходили?

— Взял. Без нее я вряд ли туда дошел бы.

— И куда вы поставили вашу трость, вернувшись из сада?

— Я... я ее поставил... — Бакнер прижал пальцы ко рту. — Я ее поставил... в угол, рядом с кроватью, так понимаю. Где она всегда стоит.

— И там она и оказалась утром?

— Да. Прямо в углу.

— А куда вы положили куртку и башмаки?

— Я... куртку я снял и положил, а башмаки... в ногах кровати, наверное.

— И там вы их и нашли в следующий раз, когда они вам понадобились?

— Постойте-ка, — сказал Бакнер, усердно морща лоб. — Нет. Куртку я, значит, повесил на крюке у передней двери. Там она и была.

— У передней двери? Но вошли вы через заднюю? В доме горел фонарь или было темно?

— Темно. Света я не помню.

— Вы были — как вы говорили — испуганы до полусмерти, стали свидетелем демонских мерзостей, и при этом вы смогли пройти через весь дом в темноте, чтобы повесить куртку на соответствующий крюк? — Мэтью поднял палец, пока Бакнер еще не успел ответить. — Ага! Вы это сделали, чтобы жена не узнала, что вы выходили! Я прав?

— Ну, наверное. — Бакнер энергично закивал. — В этом, должно быть, дело.

— Сэр, если вы так поступили, почему же вы думали, что сняли ее и положили в ногах кровати? Вы настолько неясно помните, где оставили куртку?

— Я был заворожен! Не мог не быть. Я же сказал, после того, что я видел, у меня уже в голове не все в порядке.

— Мистер Бакнер? — Мэтью пристально всмотрелся в глаза старика. — Вы рассказали нам всю историю в потрясающих подробностях, причем видели вы их без какого-либо освещения. Почему же тогда вы так плохо помните подробности того, что было до и после инцидента в саду?

Бакнер сжал зубы:

— Вы считаете, что я лгу?

— Мистер Бакнер, — вмешался Вудворд, — никто такого не говорил.

— А и говорить не надо! Я по этим проклятым вопросам вижу, которые он задает! Все это насчет там курток и башмаков и где там была у меня трость и где не было! Я честный человек, хоть кого спросите!

— Сэр, прошу вас. Нет оснований для подобных вспышек.

— Я не врун! — Это Бакнер уже просто выкрикнул. Он с трудом поднялся на ноги и показал на Рэйчел Ховарт. — Вот ведьма, которую я видел с тремя демонами из Ада! Я их с ней видел, тут никакой ошибки! Она — зло, до самого своего черного сердца, а если вы думаете, что я вру, значит, она и на вас уже порчу навела!

— Сэр, — ровным голосом начал Вудворд, стараясь успокоить старика. — Прошу вас. Присядьте, пожалуйста, и...

— Не сяду я! Не станет меня никто называть лжецом, будь он даже магистрат! Видит Бог, я говорю правду, а лишь Его суд важен!

— В Небесах — да, — сказал Вудворд, несколько уязвленный последним замечанием. — Но в судах земных правосудием занимаются смертные.

— Да будь тут правосудие, ведьма бы следующего дня уже не увидела! — У Бакнера на губах выступила белая пена, глаза горели яростью. — Или вы уже решили, что город наш должен погибнуть, а ведьма — жить?

— У меня еще остались вопросы, — сказал Вудворд, указывая на табурет. — Не будете ли вы добры сесть?

— Я уже этого наелся досыта! И отвечать ни на что уже не буду!

Старик резко повернулся и вышел из камеры, тяжело опираясь на трость.

Вудворд тоже встал:

— Мистер Бакнер, прошу вас! Еще только несколько минут!

Но его мольбы пропали втуне. Бакнер вышел, хромая, и покинул тюрьму.

— Его можно убедить вернуться, — сказал Мэтью. — Бидвелла он послушает.

— У меня всего два-три вопроса осталось. — Вудворд бросил недобрый взгляд на своего клерка. — Зачем было так доводить человека?

— Мне кажется, я никого не доводил, сэр. Я прояснял обстоятельства.

— Ты устроил этому человеку допрос с пристрастием, Мэтью! С тем же успехом ты мог бы назвать его лжецом.

— Нет, сэр, — ответил Мэтью спокойно, — я такого не говорил. Я просто хотел знать, почему он не может вспомнить некоторые конкретные подробности, хотя другие конкретные подробности помнит весьма ясно. Я думал, что он вспомнит, как надевал и снимал куртку и башмаки, какой бы страх он ни пережил.

— Так вот этот человек не лжец! — заверил Вудворд. — Сбит с толку — быть может. Испуган — наверное. Но я не верю, что он способен был бы создавать такие фантазмы. А ты? Я хочу сказать... Боже милостивый, если он действительно такое состряпал, то его уже ничем не спасти!

В ответ раздался смех. Мэтью и Вудворд обернулись к соседней камере. Рэйчел Ховарт сидела на скамье, прислонясь спиной к шероховатой стенке и запрокинув голову.

— Вы находите это веселым, мадам? — вопросил Вудворд.

— Нет, — ответила она. — Я нахожу это печальным. Но поскольку слезы у меня давно кончились, мне приходится смеяться, вместо того чтобы рыдать.

— Смейтесь или рыдайте, как вам хочется, но улики против вас весьма серьезны.

— Улики? — Она снова рассмеялась. — Да где ж тут улики? Безумная сказка, рассказанная стариком? Хотя в его словах и была доля правды.

— То есть вы признаете свой договор с Дьяволом?

— Отнюдь. Я признаю, что ходила в церковь по воскресеньям и в третий раз сидела на службе с волосами, вымазанными тухлым яйцом. Но я не собиралась доставлять им удовольствие наблюдать, как я бегу домой или плачу, как побитый ребенок. Это единственная правда во всем рассказе Бакнера.

— Конечно, вы будете отрицать инцидент в саду. Я ничего другого и не ожидал бы.

— А тогда какой в этом смысл? — Она направила янтарные глаза на Вудворда. — Если я такая уж ведьма, зачем бы я позвала Бакнера созерцать мои... нескромности? Почему не стала заниматься такими вещами не прилюдно?

— Этого я не знаю, мадам. Почему?

— Очевидно также, согласно Бакнеру, я умею проходить сквозь запертые двери. Почему же я тогда до сих пор в этой камере?

— Покинуть эту тюрьму было бы признанием в колдовстве.

— А позволить Бакнеру созерцать эти богохульства — не признание? — Она покачала головой. — Будь я действительно ведьмой, я была бы умнее.

— О, я думаю, вы достаточно умны, мадам. Кроме того, кто может сказать, что вы не покидаете тюрьму по ночам, не бродите где вам хочется со своим хозяином? Возможно, вы обитаете в некоем призрачном мире, который богобоязненные граждане даже вообразить не смеют.

— Можете завтра утром спросить своего клерка, — сказала Рэйчел. — Он сегодня узнает, есть ли у меня власть проходить сквозь стены.

— Я сомневаюсь, чтобы вы проявили подобную власть в присутствии Мэтью, — парировал Вудворд. — Опять-таки это было бы признанием вины, которое привело бы вас на костер.

Она внезапно встала.

— Вы такой же сумасшедший, как и все они! Вы искренне полагаете после того, что вы сегодня слышали, что я небуду гореть? Есть другие свидетели — другие лжецы, — которые еще выскажутся против меня, это я знаю. Но кто будет говорить за меня? Никто. Да они ненавидели меня еще до того, как назвали ведьмой, и потому-то они сделали меня ведьмой, чтобы еще сильнее ненавидеть!

— Они сделали вас ведьмой? Как можно было сделать вас тем, чем вы не являетесь?

— Послушайте меня как следует, магистрат. Кто-то убил преподобного Гроува и моего мужа, а потом выставил меня самой черной ведьмой к югу от Салема. Кто-то сделал кукол и спрятал под полом у меня в доме. Кто-то распустил эти мерзкие враки обо мне, и теперь здешние жители сами не знают, что говорят!

— Я верю мистеру Бакнеру, — сказал Вудворд. — Я видывал в своей жизни лжецов, и не в одном суде. Я видел, как они сами плетут паутину, в которую попадаются. Мистер Бакнер может путаться в мелких подробностях из-за своего почтенного возраста и потрясений той ночи, но он не лжет.

— Если он не лжет, — заявила Рэйчел, — то либо его надо посадить в сумасшедший дом, либо он заколдован другой ведьмой, не той, которую из меня пытаются сделать. Я никогда ногой не ступала ни в его дом, ни в его сад. Клянусь в этом перед Богом.

— Осторожнее со словами, мадам! Удар небесного огня может положить конец вашим играм!

— Если это будет более быстрая смерть, чем на костре, я буду только рада.

— Есть простой способ положить всему этому конец, — сказал Мэтью. — Мадам, если бы вы прочли молитву Господню, я думаю, что магистрат мог бы рассмотреть ваше дело в ином свете.

— Спасибо, но я сам за себя могу сказать! — возразил Вудворд. — После того, что я сегодня здесь слышал, я считаю, что даже прочтение молитвы Господней может оказаться обманом, созданным хозяином этой женщины!

— Я избавлю вас от подобных сомнений, — сказала Рэйчел, — поскольку отказываюсь произносить слова, не имеющие в этом городе никакого смысла. Те, кто день и ночь бормочут "Отче наш", первыми начнут скалиться, когда меня будут жечь. Например, Лукреция Воган. Вот отличный пример доброй христианки! Она подала бы распятому Христу уксуса и сказала бы, что это мед!

— Она была настолько добра, что передала вам чашку чаю. Мне не показалось, что это был уксус.

— Вы ее не знаете, а я знаю. И думаю, что знаю, зачем она просила разбить и вернуть ей чашку. Спросите ее. Вам это может показаться интересным.

Вудворд отвернулся и стал укладывать в корзину чайник и чашки.

— Полагаю, на сегодня хватит, Мэтью. Сейчас я пойду к доктору Шилдсу. В понедельник с утра мы продолжим допросы.

— Я бы предложил, сэр, вызвать следующим свидетелем миссис Бакнер. У меня есть вопросы, которые я хотел бы ей предложить.

— Ах, у тебя есть вопросы? — Вудворд замолчал. Щеки его занялись пламенем. — Кто председатель в этом суде, ты или я?

— Вы, конечно.

— Тогда не мне ли надлежит определять, кто будет следующим свидетелем? И, поскольку у меня нет никаких вопросов к миссис Бакнер, я предложу мистеру Гаррику явиться в суд в понедельник утром.

— Я понимаю, что власть в этом суде, как и в любом другом, принадлежит вам, — сказал Мэтью, слегка склонив голову, — но не следует ли попросить миссис Бакнер описать умственное состояние ее мужа за тот период времени...

— Миссис Бакнер следует оставить в покое, — прервал его магистрат. — Она во время обоих происшествий, описанных ее мужем, спала. Я бы сказал, что мистер Бакнер так и не передал ей, что видел. И ты готов привести почтенную мать семейства и добрую христианку в эту тюрьму, где ее будет слышать мадам Ховарт?

— Ее можно привести в любой другой зал суда.

— По личному усмотрению судьи. По моему мнению, ей нечего добавить, и она может даже претерпеть моральный ущерб, если призвать ее свидетельствовать.

— Магистрат, — сказал Мэтью, стараясь быть спокойным и разумным, — жена знает своего мужа лучше других. Я хотел бы узнать, не бывало ли у мистера Бакнера... скажем, иллюзий в прежние годы.

— Если ты хочешь сказать, что виденное им было иллюзией, не забывай, что эту иллюзию видел еще один человек. Кажется, Стивен Дантон?

— Да, сэр. Но мистера Дантона здесь сейчас нет, и мы знаем об этом лишь со слов мистера Бакнера.

— Сказанных под присягой. Вполне разумных слов. Переданных с такими деталями, пусть и тошнотворными, на какие только может надеяться судья. Его слов для меня достаточно.

— Но недостаточно для меня.

Эти совершенно искренние слова сорвались с губ Мэтью раньше, чем он успел их сдержать. Если бы у Вудворда зубы были вставные, они могли бы вывалиться на пол. Молчание длилось; магистрат и его клерк глядели друг на друга.

У Вудворда в горле бесилась боль, нос заложило, кости ныли от влажной и душной жары. Только что надежный свидетель изложил историю, одновременно захватывающую и ужасную, которая поставила женщину — человеческое существо, пусть даже и пресловутую ведьму, — на край костра. Магистрат чувствовал себя совершенно разбитым, и теперь эта дерзость добавила груз к и без того гнетущей тяжести.

— Ты забыл свое место, — хрипло проговорил он. — Ты клерк, а не магистрат. Ты даже не присяжный поверенный, хотя, кажется, желаешь этого. Твои обязанности — обязанности писца, а не дознавателя. Первые ты выполняешь весьма хорошо, вторые же тебя до добра не доведут.

Мэтью не ответил, только лицо его вспыхнуло краской стыда. Он понял, что его занесло, и лучше сейчас помолчать.

— Я отнесу этот инцидент на счет неприятной обстановки и ужасной погоды, — решил Вудворд. — И покончим с ним, как подобает джентльменам. Ты согласен?

— Согласен, сэр, — ответил Мэтью, хотя по-прежнему считал, что допросить жену Бакнера весьма уместно — нет, просто необходимо!

— Тогда хорошо. — Вудворд взял корзину, собираясь уходить. — Я попрошу мистера Грина перевести тебя в одну из тех камер. — Он кивнул в сторону камер напротив. Я бы предпочел, чтобы ты не находился в столь близкой окрестности мадам Ховарт.

— Э-э... я бы предпочел остаться там, где я сейчас, сэр, — быстро возразил Мэтью. — Мне очень приятно, что здесь есть стол.

— Почему? Он же тебе не будет нужен.

— Он... от этого помещение меньше похоже на камеру.

— А, понимаю. Тогда я велю перевести мадам Ховарт.

— В этом нет необходимости, сэр, — сказал Мэтью. — Расстояние между камерами вряд ли имеет значение, если она действительно воспользуется колдовством. И у меня есть вот это. — Он поднял Библию в кожаном переплете. — Если этого не хватит, чтобы меня защитить, то ничего не хватит.

Магистрат помолчал, переводя глаза со своего клерка на Рэйчел Ховарт и обратно. Сама ситуация — что Мэтью вынужден остаться в этом недостойном месте с женщиной, о которой известны такие мерзости, — грызла его душу. Кто знает, чему свидетелем может стать Мэтью в глухую ночь? Он проклинал себя за произнесение приговора над юношей, но разве у него был выбор? Ему пришло на ум занять самому камеру на ночь под предлогом присмотреть за действиями мадам Ховарт, но он знал, что Бидвелл и все жители городка посмотрят на это предвзято и решат, что он совсем не такой ревностный судья, как кажется.

А на самом дне его эмоций, там, куда не доставал свет общественного взгляда, он боялся. Боялся Рэйчел Ховарт и того, что она может сделать с мальчиком. Боялся, оставив Мэтью с этой почитательницей дьявола, наутро найти его уже другим. Ведь радость ведьмы — уничтожение невинности. Не так ли?

— Со мной ничего не случится, — сказал Мэтью, прочитав часть этих мыслей на терзаемом сомнениями лице магистрата. — Идите к доктору Шилдсу и попросите у него лекарство.

Вудворд кивнул, но никак не мог заставить себя уйти. Все же идти надо было.

— Я сегодня днем загляну тебя проведать, — сказал он. — Могу я тебе что-нибудь принести? Книги, скажем, из библиотеки мистера Бидвелла?

— Да, это было бы отлично. Любые книги подойдут.

— Я не сомневаюсь, что тебя вскоре покормят. Если еда тебе не понравится, я буду рад тебе принести...

— Какова бы ни была еда, она будет достаточно хорошей, — ответил Мэтью. — Пойдите лучше к доктору Шилдсу.

— Обязательно. — Внимание Вудворда обратилось к женщине, снова опустившейся на скамейку. — Ваши действия по отношению к моему клерку будут наблюдаться и записываться, мадам, — сурово произнес он. — Я настоятельно предлагаю вам сохранять должное расстояние.

— О моих действиях вы можете не беспокоиться, — ответила она. — Но здешние крысы не слишком внимают настоятельным предложениям.

Больше ничего Вудворд сделать не мог. Мэтью придется сражаться за себя самому, и да пребудет с ним Господь Бог. Вудворд, держа в руке корзину, вышел из тюрьмы. В следующую минуту вошел Грин, закрыл и запер решетку камеры Мэтью, потом вышел снова.

Мэтью стоял возле решетки, уставясь в открытый люк. Пальцы его вцепились в железо. Звук запираемой камеры напомнил ему лязг железных ворот в приюте, и в животе зашевелилась тошнота.

— Вы здесь еще недостаточно долго, чтобы ощутить потерю свободы, — спокойно сказала Рэйчел. — На сколько вас приговорили?

— На трое суток.

— Целая вечность! — сухо и язвительно засмеялась она.

— Я никогда раньше не бывал в тюрьме. Во всяком случае, по эту сторону решетки.

— Я тоже. Здесь не так плохо — днем. Но темнота не так ласкова.

— Трое суток, — повторил Мэтью. — Как-нибудь перетерплю.

— Что еще за глупости? — заговорила она еще резче. — Вы думаете, я не понимаю, что вас подсадили шпионить за мной?

— Вы ошибаетесь. Я здесь за то, что... напал на кузнеца.

— Ну конечно. Так, чем же мне сегодня на вас навести порчу? Превратиться в ворона и летать из камеры в камеру? Или начать танцевать джигу в воздухе, пока Сатана будет играть на скрипке? А! Почему бы не превратить вас в кусок сыра, и пусть крысы вас разорвут на части! Произведет это впечатление на вашего магистрата?

— Не сомневаюсь, — ответил Мэтью спокойно. — Но никому из нас от этого лучше не будет, потому что, если к рассвету от меня останутся крошки, к полудню от вас останутся угли.

— Когда-нибудь от меня действительно останутся угли. Так почему бы не завтра?

Мэтью посмотрел через решетки на Рэйчел Ховарт, которая села, подобрав ноги.

— В этом городе не все считают вас ведьмой.

— А кто не считает?

— По крайней мере один человек. Я не могу назвать имя, чтобы не обмануть доверие.

— Один. — Она улыбнулась поджатыми губами. — И это ведь не магистрат?

— Нет.

— Тогда кто же? Вы?

— Я подхожу к таким вопросам с открытым разумом.

— А ваш магистрат — нет?

— Магистрат Вудворд, — ответил Мэтью, — человек чести и убеждений. Какова бы ни была его сегодняшняя реакция, он будет действовать умеренно. Вы пока что не увидите языков пламени у своих ног, хотя после сегодняшнего рассказа мистера Бакнера, я думаю, магистрат счел бы оправданным зажечь факел.

— Бакнер! — Рэйчел сказала это как плюнула. — Он не в своем уме. Я никогда не бывала ни в его доме, ни в саду. Я его едва знаю, вообще, наверное, десятком слов с ним не перемолвилась.

Мэтью подошел к столу и стал приводить в порядок бумаги.

— Он, похоже, хорошо знает вас. После вашей вчерашней демонстрации я должен бы подумать, не естественным ли для вас поведением было бы сбросить одежду и ходить по городу.

— Я ни для кого, кроме собственного мужа, одежду не сбрасываю, — сказала она. — Ни для кого другого. И уж точно не на людях и определенно не... не для таких мерзких целей, как вообразил Бакнер.

— То есть, вы хотите сказать, все это — воображение старика?

— Да! Именно так!

Мэтью нашел соответствующий листок и прочел написанное.

— Относительно инцидента в саду мистер Бакнер показал следующее: "Я никому ничего не рассказал, даже когда услышал, что Элиас Гаррик видал. Потом мне Лестер Крейн говорил, что Стивен Дантон тоже такое видел — три твари с ведьмой, только они свои мерзости творили в доме, где жила до этого семья Пул, рядом с фермой Дантона". — Он поднял глаза на Рэйчел. — Как это может быть воображением двух разных людей, в разное время и в разных местах?

Она не ответила. Лицо ее потемнело, она смотрела прямо перед собой.

— Показания Элиаса Гаррика в понедельник утром добавят еще дров в ваш костер, — сказал Мэтью. — Вы знаете, что он будет говорить. — Ответа не последовало. — Я так понимаю ваше молчание, что знаете. Потом мы выслушаем слова ребенка по имени Вайолет Адамс. Мне неизвестно, о чем она будет свидетельствовать. А вам? — Снова молчание. — Что бы это ни было, слова из уст ребенка будут вдвойне весомы. Магистрат весьма чувствителен к показаниям детей, и я бы вам посоветовал придержать язык, пока она будет говорить.

— Какую бы ложь она ни изрыгала? — спросила Рэйчел, все так же глядя прямо перед собой.

— если она поклянется, что видела вас в уличной уборной с тремя сотнями демонов. Держите язык на привязи.

— Может быть, вам интересно будет узнать, — сказала Рэйчел, — что мать этого ребенка — именно та женщина, которая надушила мне голову таким ароматом прямо перед церковью. Констанс Адамс не делала секрета из своих чувств ко мне. — Рэйчел повернула голову, ее глаза встретили взгляд Мэтью. — Вы — клерк магистрата, поклявшийся соблюдать его закон. Если вы здесь не для того, чтобы шпионить по его поручению, почему вам не наплевать в высшей степени, что я буду говорить и чего не буду?

Мэтью продолжал ровнять листы бумаги. Закончив, он вложил их в ящик и закрыл крышку. Столько времени понадобилось ему, чтобы сформулировать ответ.

— Я очень любопытен насчет головоломок, — ответил он, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Я могу успокоиться только тогда, когда все кусочки идеально подходят. В данном случае... я чувствую, что многие кусочки силой уложены на неправильные места и потому растрепались по краям. Есть отсутствующие кусочки, которые требуется найти. И есть кусочки вроде бы правильные, но они — по крайней мере для меня — фальшивые. В этом и состоит мой интерес.

Последовало долгое молчание. Мэтью занял его очисткой пера. Потом она спросила с нажимом:

— Вы думаете, что я ведьма?

— Я думаю, — ответил он после некоторого размышления, — что в этом городе поселилось очень изощренное зло. Воплотилось оно в человеке или демоне, оно кажется сатанинским. Большего я сказать не могу.

— Я тоже, — сказала она. — Но кто бы ни был тот, кто перерезал горло моему мужу и изобразил меня в этом грязном маскараде, гореть за это придется мне.

Спорить с этим утверждением Мэтью не мог. Сожжение казалось действительно весьма близким.

"Ложь на лжи", — говорила миссис Неттльз.

"Что ей нужно — так это защитник, боец за правду".

Как правда здесь негусто представлена, так и бойцы, подумал Мэтью. Он всего лишь клерк, не более того. Не магистрат, не поверенный... и уж точно не боец.

Но в одном он был уверен, одно ему стало ясно после отвратительного переживания свидетельства Бакнера и бурной реакции магистрата. Как только закончатся допросы, Вудворд будет вынужден немедленно вынести решение о предании смерти Рэйчел Ховарт. Через несколько дней она сгорит дотла после прочтения ей этого приговора. А чья рука напишет его?

Собственная рука Мэтью, конечно же. Ему уже приходилось это делать, ничего нового.

Кроме того, что в этот раз ему предстоит унести с собой в могилу загадку кусочков, которые не укладываются в картину, и сойти в нее, мучаясь неразгаданными "почему".

Он закончил чистить перо, положил его вместе с чернильницей в коробку, после чего коробка отправилась в один из выдвижных ящиков стола, которые Уинстон, очевидно, очистил перед тем как везти в тюрьму, потому что стол был абсолютно пуст — свободен для дальнейшего использования.

Затем Мэтью растянулся на соломе — свежей, спасибо мистеру Грину, — закрыл глаза и попытался заснуть.

Только потом до него дошло, что он бессознательно отодвинулся как можно дальше от решетки, отделявшей его от камеры Рэйчел Ховарт, и что в правой руке он сжимает Библию, отгораживаясь ею.


Глава 11 | Голос ночной птицы | Глава 13