home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

Мимо дома покойного Николаса Пейна, мимо таверны Ван-Ганди, где веселился народ, мимо лазарета доктора Шилдса и замызганного дома Эдуарда Уинстона. Мэтью шагал, склонив голову, держа в руке полкаравая хлеба, и ночное небо над головой полнилось звездами, а в голове царила беспросветная и полная тьма.

Он свернул налево на улицу Истины. Дальше, мимо почерневших развалин школы Джонстона. Она привлекла его внимание как свидетельство мощи адского огня и мощи адских людей. Он вспомнил, как метался в бессильной ярости в ту ночь Джонстон, глядя на неукротимое пламя. Пусть учитель бывает странным — с этой белой пудрой на лице и изуродованным коленом, — но очевидно, что учительство для этого человека было жизненным призванием, а потеря здания школы — страшной трагедией. У Мэтью могли быть свои подозрения насчет Джонстона, но тот факт, что этот человек не считал Рэйчел Ховарт ведьмой — и действительно, обвинение в колдовстве строилось на зыбкой почве, — давало Мэтью надежду на будущность образования.

Он пошел дальше, зная теперь, куда идет.

Хотя он старался двигаться тихо, звук открываемой двери встревожил Рэйчел. Он услышал, как она шевельнулась на своем соломенном ложе, будто туже сворачиваясь в позу самозащиты. До него дошло, что, раз дверь по-прежнему без цепи, то кто угодно может прийти дразнить ее и издеваться над ней, хотя очевидно, что мало кто решился бы на такое. Но среди тех, кто не устрашится, явно мог быть проповедник Иерусалим, и Мэтью подумал, что этот скользкий змей мог пару раз появиться, когда не было свидетелей.

— Рэйчел, это я, — сказал он. И прежде, чем она успела ответить и возразить против его присутствия, он сказал: — Я знаю, что вы не хотели моего прихода, и я уважаю ваше нежелание... но я хотел вам сказать, что все еще работаю над вашей... гм... ситуацией. Я не могу пока сказать, что мне удалось найти, но думаю, что некоторого прогресса добился. — Он сделал еще пару шагов в сторону ее камеры и остановился. — Пока нельзя сказать, что я нашел какое-то решение или доказательство, но я хочу, чтобы вы знали: я все время думаю о вас, и я не перестану бороться. Да... и еще я принес вам потрясающий фенхелевый хлеб.

Мэтью прошел весь путь до решетки и просунул хлеб между прутьями. В этой полной темноте он лишь смутно угадывал движущийся навстречу силуэт, как бывает в полузабытом наутро сне.

Не говоря ни слова, Рэйчел приняла хлеб. Потом другой рукой схватила за руку Мэтью и крепко прижала ее к щеке. Он ощутил теплую влагу слезы. Рэйчел издала сдавленный звук, будто изо всех сил старалась подавить всхлипывание.

Он не знал, что сказать. Но при этом неожиданном проявлении чувств у него сердце облилось кровью, и на глазах тоже выступили слезы.

— Я... я буду работать дальше, — пообещал он хрипло. — День и ночь. Если есть ответ, который можно найти, я клянусь, что найду его.

В ответ она прижалась губами к его руке и снова поднесла ее к мокрой щеке. Они стояли так, и Рэйчел цеплялась за него, будто ничего так не хотела в этот миг, как тепла — заботы — от другого человеческого существа. Он хотел коснуться ее лица, но вместо этого лишь сжал пальцы вокруг прута разделявшей их решетки.

— Спасибо, — шепнула она.

Потом, усилием воли преодолев минутную слабость, она отпустила его руку и вернулась к своей лежанке в соломе, унося хлеб.

Оставаться дольше — это было бы больно и ему, и ей, потому что еще больнее стало бы расставание. Он только хотел дать ей знать, что ее не забыли, и это ему явно удалось. Поэтому Мэтью вышел и шагал на запад по улице Истины, опустив глаза и морща лоб в глубоких размышлениях.

Любовь.

Это слово пришло не как оглушающий удар, а как легкая тень.

Любовь. Действительно ли это она? Желание кем-то владеть — или желание кого-то освободить?

Мэтью не думал, что бывал когда-нибудь влюблен. То есть он знал, что такого не было. Поэтому, не имея подобного опыта, он никак не мог ясно проанализировать свои эмоции. Быть может, такое чувство отвергает анализ, и его никоим образом нельзя уложить в четырехугольный ящик рассудительности. Из-за этого в ней было что-то пугающее... что-то дикое и неуправляемое, не поддающееся ограничениям логики.

Однако Мэтью чувствовал, что если любовь — это желание кем-то владеть, тогда это лишь слабая замена себялюбия.

Ему казалось, что более великая и более истинная любовь — это желание открыть клетку, будь она из железных прутьев или из костей мучительной несправедливости, — и выпустить ночную птицу на волю.

Он не знал, о чем он думает или почему. Рассуждая на темы латинского или французского языка, английской истории, судебных прецедентов, он умело пользовался накопленными знаниями, но в этой непривычной теме любви ощущал себя полным дебилом. И — как он не сомневался, сказал бы магистрат — он был заблудшим юнцом, коему грозит опасность навлечь на себя неудовольствие Бога.

Мэтью есть. И Рэйчел тоже есть. Недавно отмечалось появление Сатаны, который определенно обитал и в похоти Исхода Иерусалима, и в растоптанной душе того человека, что дергает за ниточки марионеток.

Но где же во всем этом Бог?

Если Бог хочет проявить неудовольствие, подумал Мэтью, то для начала Он должен был бы принять на себя хоть толику ответственности.

Он понимал, что такие мысли могут навлечь на него гром с ясного неба, но парадокс Человека в том, что хотя он создан по образу и подобию Божию, зачастую действия и цели рода человеческого определяются самыми дьявольскими идеями.

Мэтью вернулся в дом мистера Бидвелла и узнал от миссис Неттльз, что хозяин еще не пришел со своей срочной работы. Зато доктор Шилдс только недавно ушел, дав Вудворду третью дозу лекарства, и сейчас магистрат спит крепким сном. Мэтью выбрал в библиотеке книгу — том английских пьес, чтобы лучше познакомиться с искусством балаганщиков, — и поднялся к себе. Заглянув к Вудворду и убедившись, что магистрат действительно спит, но дышит ровно, Мэтью направился к себе отдыхать, читать, думать и коротать время.

День выдался богатый испытаниями, и образ обескровленного трупа Пейна все еще стоял у него перед глазами, и все же Мэтью сумел урывками поспать. Где-то, как он решил, после полуночи он зажег лампу, которую задул, когда ложился в постель, и вышел с нею в коридор.

Хотя было уже поздно, дом еще не спал. Слышался голос Бидвелла — приглушенный, но настойчивый, — из кабинета наверху. Мэтью остановился у двери послушать, кто там с ним, и услышал сдавленный ответ Уинстона. Упоминалось имя Пейна. Мэтью решил, что лучше не быть посвященным в похоронные планы даже через толщу двери, а потому быстро спустился по лестнице.

Взгляд на каминные часы в гостиной сказал ему, что время — тридцать восемь минут первого. Он вошел в библиотеку и отпер ставни, чтобы, если потом входную дверь запрут изнутри, он все же мог бы проникнуть в дом, не звоня миссис Неттльз. Потом он направился к источнику, держа фонарь низко у ноги.

На восточном берегу Мэтью поставил фонарь рядом с большим черным дубом и разделся. Ночь была теплой, но соскользнувшая нога попала в воду неожиданно холодную. Требовалось приличное усилие воли, чтобы просто войти в этот пруд, а уж тем более — нырять в него в темноте.

Но именно за этим он сюда пришел, значит, так тому и быть. Если можно найти хоть часть того, что, как он подозревал, здесь спрятано, это будет большое продвижение в решении загадки визита землемера.

Мэтью спустился на мелководье, и от холода перехватило дыхание. От прикосновения ласковой воды к паху шарики превратились просто в камни. Мэтью постоял по пояс в воде, уходя ногами в мягкий ил, собираясь с духом для дальнейшего погружения. Вскоре, однако, он привык к холоду и решил, что если черепахи и лягушки это выдерживают, то и он тоже сможет. Следующей задачей было спуститься дальше, что он и сделал, стиснув зубы.

Мэтью шагнул прочь от берега. Тут же дно круто пошло вниз. Еще три шага — и по шею. Еще два... и он заболтался в воде. Что ж, решил он, время.

Набрал воздуху, задержал дыхание и погрузился.

В темноте Мэтью нашаривал путь вдоль крутого дна, пальцы цеплялись за ил. Уходя глубже, он ощутил биение собственного сердца, услышал бульканье выходящего изо рта воздуха. Дно продолжало уходить вниз под углом примерно тридцать градусов. Мэтью нащупал края камней, выступающих из ила, мягкое переплетение водорослей, похожих на мох. Потом легкие потребовали воздуха, и пришлось вернуться на поверхность, чтобы их наполнить.

Снова вниз. На этот раз глубже, загребая руками и ногами.

Давление воды стиснуло голову и продолжало нарастать, пока Мэтью нашаривал путь вниз. При этом погружении он ощутил течение, тянущее, как он определил, из северо-западной четверти источника. Мэтью успел сомкнуть пальцы в иле, и вынужден был снова всплыть.

Вынырнув, он, перебирая ногами в воде, продавил ил сквозь пальцы. Ничего в нем не было, кроме мелкозернистой terra liquum. Мэтью снова набрал воздуху и нырнул в третий раз.

Опустившись на этот раз футов на двадцать, он вновь ощутил настойчивый напор явно выраженного течения, усиливающегося с глубиной. Снова Мэтью погрузил руки в наклонный ил. Пальцы нащупали плоский камень — который вдруг ожил и метнулся прочь. От неожиданности Мэтью выпустил изо рта цепочку пузырей и тут же всплыл.

Вынырнув, он подождал, успокаивая нервы перед тем, как нырнуть еще раз, хотя вполне мог ожидать, что потревожит черепах. Четвертое погружение позволило ему набрать еще две пригоршни ила, но в этой грязи не обнаружилось даже следов золотых или серебряных монет.

На пятый раз он решил остаться внизу и покопаться в иле столько, сколько выдержит. Он наполнил легкие и нырнул, хотя тело начинало протестовать против столь сурового обращения, а разум начал ужасаться секретов темноты. Но Мэтью набрал несколько горстей ила и просеял их — и опять без успеха.

После восьмого погружения Мэтью пришел к заключению, что только зря мутит воду. Легкие горели, в голове опасно шумело. Если здесь и есть клад золотых и серебряных монет, то он существует в царстве, известном лишь черепахам. Конечно, Мэтью понимал, что пиратский клад был бы не слишком защищен, если каждый-всякий — тем более такое сухопутное существо, как он, — мог бы нырнуть и его достать. Он не тешил себя иллюзией, что сумел бы — или захотел бы — добраться до самого глубокого места источника, которое Бидвелл оценил как сорок футов, но надеялся добыть случайную заблудшую монетку. Он подумал, что для подъема клада понадобилось бы несколько умелых ныряльщиков из тех, которые отскребают ракушки от днищ кораблей на плаву. Кроме того, потребовалось бы применение крючьев и цепей, плотная сеть и подъемные устройства, в зависимости от того, сколько там спрятано.

Из последнего погружения он вышел около середины озерца и поплыл обратно к мелководью. Его заинтересовало течение ниже уровня где-то футов в пятнадцать. Глубже оно становилось сильнее, и Мэтью подумал, какова же свирепость его объятий на глубине в сорок футов. Там вода определенно течет вниз под действием какого-то неизвестного природного механизма.

Через минуту нога коснулась дна, и Мэтью смог встать. Он побрел к берегу и дереву, возле которого оставил одежду и фонарь.

И тут понял, что лампы на месте нет.

В голове ударил тревожный колокол. Он остановился по пояс в воде, осматривая берег в поисках нарушителя.

Тут кто-то вышел из-за дерева. В обеих руках у человека было по фонарю, но держал он их так низко, что лица Мэтью не видел.

— Кто здесь? — спросил Мэтью, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал, как начинало дрожать тело.

У фигуры оказался голос:

— Вы мне не скажете, что вы здесь делаете?

— Плаваю, мистер Уинстон. — Мэтью продолжал идти по мелководью к берегу. — Разве это не очевидно?

— Очевидно. Тем не менее мой вопрос остается в силе.

У Мэтью было только несколько секунд, чтобы придумать ответ, а потому он постарался вложить в него как можно больше язвительности:

— Если бы вы что-нибудь знали о здоровом образе жизни, что, судя по образу вашей собственной жизни, совсем не так, вы бы оценили, насколько ночные купания полезны для сердца.

— Да-да, конечно! Мне прикатить сюда фургон, чтобы погрузить в него всю эту чушь?

— Я думаю, доктор Шилдс будет рад подтвердить вам упомянутую пользу. — Мэтью вышел из воды и направился к Уинстону, на ходу отряхиваясь. — В Чарльз-Тауне я часто плаваю по ночам, — продолжал он, углубляясь в ту же колею.

— Рассказывайте!

— Я и рассказываю.

Мэтью нагнулся подобрать рубашку и стереть воду с лица.

При этом он закрыл глаза. Когда он их открыл, то увидел, что один из его башмаков — которые оба стояли на земле, когда он наклонялся, — отсутствует. В ту же минуту он заметил, что Уинстон встал позади него.

— Мистер Уинстон! — сказал Мэтью спокойно, но отчетливо. — На самом деле вы не хотите делать того, о чем думаете.

Уинстон не ответил ни словом, ни звуком.

Мэтью подумал, что если удар крепкого деревянного каблука должен обрушиться, то именно в тот момент, когда он повернется к Уинстону.

— Ваша нелояльность по отношению к хозяину не должна перейти в убийство. — Мэтью промокнул воду с груди и плеч с небрежным видом, но внутри он был как стрела, готовая выбрать направление полета. — Утром здесь найдут случайно утонувшего... но вы будете знать, что вы сделали. И я не считаю вас способным на подобное действие. — Он сглотнул слюну, сердце упало, и он рискнул повернуться к Уинстону. Удара не последовало. — Не я — причина ваших трудностей. Можно мне получить теперь мой башмак?

Уинстон тяжело вздохнул, опустил голову и протянул руку, держащую башмак. Мэтью кивнул, принимая его.

— Вы не убийца, сэр, — сказал Мэтью, взяв башмак. — Если бы вы действительно решили проломить мне голову, вы бы не выдали свое присутствие, убрав фонарь. Можно спросить, зачем вы здесь оказались?

— Я... только что мы совещались с Бидвеллом. Он хочет, чтобы я занялся избавлением от трупа Пейна.

— И вы решили посмотреть, нельзя ли использовать источник? Я бы не стал. Можно как следует нагрузить труп железом, но вода наверняка будет заражена. Если только... не в этом ваша цель.

Мэтью надел рубашку и стал ее застегивать.

— Нет, это не моя цель, хотя я действительно думал, нельзя ли использовать источник. Пусть я хочу смерти Фаунт-Рояла, но я не хочу быть причиной смерти его жителей.

— Поправка, — сказал Мэтью. — Вы хотите избежать обвинения в смерти Фаунт-Рояла. Кроме того, вы хотите улучшить свое финансовое и служебное положение у Бидвелла. Так?

— Да, так.

— Что ж, тогда вы понимаете, что растянули мистера Бидвелла над очень большой бочкой?

— Как? — наморщил лоб Уинстон.

— Вам с ним обоим известна важная информация, которую он предпочел бы не открывать жителям. На вашем месте я бы извлек из этого максимум. Вы же искусны в составлении контрактов?

— Да.

— Тогда просто составьте контракт между вами и Бидвеллом на уничтожение трупа. Впишите туда все, что вам хочется, и начните торговаться, понимая, однако, что вряд ли вы получите все, чего считаете себя достойным. Однако рискну предположить, что ваш образ жизни несколько улучшится. А имея подпись Бидвелла на контракте столь... деликатной природы, вам не придется опасаться потери должности. На самом деле вас даже повысят. Где сейчас тело? Все еще в доме?

— Да. Спрятано под матрасом. Бидвелл так плакал и стонал, что я... вынужден был ему помочь его туда сунуть.

— Это была первая ваша возможность обсудить условия. Надеюсь, что вторую вы не упустите.

Мэтью сел на траву, чтобы надеть чулки.

— Бидвелл никогда не подпишет контракт, уличающий его в сокрытии улик убийства!

— Без особого удовольствия — это да. Но подпишет, мистер Уинстон. Особенно если поймет, что вы — его доверенный в бизнесе человек — сами займетесь решением проблемы, никого не привлекая. Это его главная забота. Он также подпишет, если вы заставите его понять — твердо, но дипломатично, как я надеюсь, — что эта работа не будет и не может быть выполнена никем, кроме вас. Можете подчеркнуть, что контракт за его подписью — формальность для вашей защиты перед законом.

— Да, это звучит убедительно. Но он же будет знать, что я этим контрактом смогу и в дальнейшем на него давить!

— Конечно, будет. Как я уже заметил, вряд ли вы в сколько-нибудь обозримом будущем потеряете свою должность в фирме Бидвелла. Может быть, он даже отошлет вас обратно в Англию на одном из своих кораблей, если вы этого хотите. — Закончив с надеванием чулок и башмаков, Мэтью встал. — А что вы на самом деле хотите, мистер Уинстон?

— Больше денег, — ответил Уинстон и задумался на минутку. — И честной оценки. Я должен быть вознагражден за хорошую работу. И должна быть признана моя заслуга в тех решениях, которые набили деньгами карманы Бидвелла.

— Как? — приподнял брови Мэтью. — Ни особняка, ни статуи?

— Я реалист, сэр. И знаю, что большего мне от Бидвелла не добиться.

— Ну, я бы сказал, что надо хотя бы попробовать выбить из него особняк. Что ж, приятно было побеседовать.

— Постойте! — окликнул Уинстон уходящего уже Мэтью. — А что вы предлагаете мне сделать с трупом Пейна?

— Честно говоря, у меня не было предложений, и мне все равно, что вы будете с ним делать. Но я бы сказал... что земля под домом Пейна — такая же земля, как та, что заполняет кладбищенские могилы. Я знаю, что у вас есть Библия, и вы считаете себя христианином.

— Да, это правда. Да... еще одно, — успел добавить Уинстон, пока Мэтью не повернулся уходить. — Как мы будем объяснять отсутствие Пейна? И как искать убийцу?

— Объяснение оставляю на ваше усмотрение. А насчет поиска убийцы... насколько я могу судить, Пейн крутил с чужими женами. Я думаю, что врагов у него здесь было предостаточно. Но я не магистрат, сэр. Это обязанность мистера Бидвелла — подавать дело в суд. А до тех пор... — Мэтью пожал плечами. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, — сказал Уинстон ему вслед. — И приятно вам поплавать.

Мэтью направился прямо в дом Бидвелла, к ставням библиотеки, которые оставил отпертыми, открыл их и поставил фонарь на подоконник. Потом он осторожно влез в окно, стараясь не рассыпать по дороге шахматы. Взяв фонарь, он поднялся к себе и лег, разочарованный полным отсутствием следов пиратского золота, но надеясь, что завтра — или уже сегодня, точнее говоря, — покажет ему путь в лабиринте осаждающих его вопросов.

Когда загремел петушиный хор утра пятницы, Мэтью проснулся с ускользающим впечатлением сновидения, но в памяти ясно остался только один образ: Джон Гуд, который рассказывает о найденных монетах и говорит: "Мэй забрала себе в голову, что мы сбежим во Флориду".

Он встал и посмотрел в окно, на красное солнце на востоке. Появились несколько тучек, но не черных, не чреватых дождем. Изящными галеонами плыли они по розовеющему небу.

Страна Флорида, подумал он. Испанские владения, нить к большим — хотя презираемым англичанами — городам Мадриду и Барселоне. И еще — нить к португальской родине Рэйчел.

Он вспомнил голос Шоукомба, говорящий: "Ты знаешь, что испанцы сидят в этой стране, Флориде, меньше семидесяти лиг отсюда. И у них есть шпионы во всех колониях, и те шпионы распускают вести, что любая черная ворона, которая улетит от хозяина и доберется до Флориды, станет свободным человеком. Слыхано такое? Эти испанцы то же самое обещают всем разбойникам, убийцам, любой людской мерзости".

Семьдесят лиг, подумал Мэтью. Примерно двести миль. И не просто двухсотмильная увеселительная поездка. А дикие звери, а дикие индейцы? С водой трудностей не будет, а еда? А крыша над головой, если снова откроются шлюзы небесные? По сравнению с таким путешествием его с магистратом бегство по грязи из таверны Шоукомба покажется послеполуденной прогулкой по роще.

Но неоспоримо, что другие проходили этот путь, и оставались в живых, и шли куда дальше, чем за двести миль. Мэй — пожилая женщина, и она не колеблется бежать. Но все-таки это ее последняя надежда на свободу.

Ее последняя надежда.

Мэтью отвернулся от окна, подошел к тазу с водой на комоде и обильно плеснул себе в лицо. Он сам не очень понимал, о чем думает, но эта мысль — какова бы она ни была — была самой нелогичной и безумной за всю его жизнь. Он никак не охотник и не кожаный чулок, и к тому же он гордится званием британского подданного. Так что можно бы начисто стереть из головы все следы таких ошибочных и неумных размышлений.

Он побрился, оделся и пошел взглянуть на магистрата. Последнее лекарство доктора Шилдса оказалось весьма действенным, поскольку Вудворд все еще странствовал в полной сумрака области Нодд. Но прикосновение к его обнаженной руке наполнило Мэтью горячей радостью: ночью лихорадка оставила магистрата.

Завтракал Мэтью в одиночестве. Он съел тарелку омлета с ветчиной, запив ее чашкой крепкого чая. Потом он вышел из дому на серьезное дело: он собирался встретиться с крысоловом в его отлично прибранном гнезде.

Утро было теплым и солнечным, хотя вереница белых облаков плыла по небу. На улице Трудолюбия Мэтью прибавил шагу, минуя стоянку Исхода Иерусалима, но там не было видно ни самого проповедника, ни его родственников. Вскоре Мэтью дошел до поля, где встали лагерем комедианты, возле дома Гамильтонов. Несколько актеров сидели возле костра, над которым висели три котла. Грузный, похожий на Фальстафа человек с длинной трубкой в зубах что-то говорил своим коллегам, сопровождая слова театральными жестами. Женщина такой же, если не более мощной комплекции орудовала иголкой с ниткой, зашивая шляпу с красным пером, а женщина более изящная была занята чисткой сапог. Мэтью мало что было известно об актерском ремесле, хотя он знал, что все актеры — мужчины, а поэтому женщины при них — очевидно, жены участников труппы.

— Добрый день, молодой человек! — приветствовал его поднятой рукой один из актеров.

— Добрый день и вам! — кивнул в ответ Мэтью.

Через несколько минут он вошел в мрачную область погибающих садов. Очень подходяще здесь выбрали место для казни Рэйчел, потому что такая пародия на правосудие сама по себе уродлива. Он посмотрел на голое коричневое поле, посреди которого воздвигся свежевытесанный столб для казни. У его основания, окруженного камнями, лежали большая груда сосновых бревен и связанные пучки веток. В двадцати ярдах находилась еще одна куча дров. Поле было выбрано для того, чтобы разместились все радостные горожане и чтобы ни одна шальная искра не долетела до крыш.

С первым светом утра понедельника Рэйчел привезут сюда в фургоне и привяжут к столбу. Произойдет какая-нибудь отвратительная церемония, которую будет вести Бидвелл. Потом, когда пламя толпы будет достаточно раздуто, факелами подожгут кучу дров. Еще станут подносить дрова из соседней кучи, поддерживая жар. Мэтью никогда не видел казни на огне, но полагал, что дело это медленное, грязное и мучительное. Волосы и одежда Рэйчел могут загореться, плоть зажариться, но если температура не будет достаточно адской, то полное сожжение должно занять часы. На целый день растянется, потому что Мэтью подозревал, что даже бешеному огню трудно будет сгрызть человеческое тело до костей.

Когда Рэйчел потеряет сознание, он не знал. Пусть даже она желает умереть с достоинством и подготовит себя к этому испытанию, насколько такое в человеческих силах, крики ее будут слышны от края до края Фаунт-Рояла. Вероятно, что она погибнет от удушья до того, как ее сжарит огонь. Если она будет в сознании, то сможет ускорить смерть, вдыхая огонь и обильный дым. Но кто в такой мучительный момент способен на что-нибудь другое, как не выть от муки и не извиваться как в аду?

Мэтью предположил, что огонь будут поддерживать всю ночь, а горожане радостно станут смотреть, как ведьма превращается в размазанную тень себя прежней. Сам столб тоже обгорит, но его будут поливать водой, чтобы держался подольше. Утром вторника, когда не останется ничего, кроме золы и почерневших костей, кто-нибудь — наверное, Сет Хейзелтон — придет с деревянным молотом раздробить череп и обгорелый скелет на мелкие куски. И тут Мэтью представил себе, как Лукреция Воган, вооружившись ведрами, бутылками и коробками, жадно собирает угли и кости, которые можно потом продавать как амулеты против зла. Он понял, что ее ум и жадность подскажут ей объединиться в нечестивом союзе с Бидвеллом и Иерусалимом — с первым ради финансов и тары для этой мерзости, со вторым — чтобы распространять ее по городам и деревням всего побережья.

Пришлось отогнать эти мысли, чтобы они не ослабили веру в то, что ответ удастся найти до этого страшного утра понедельника.

Он шел дальше по улице Трудолюбия. Вскоре показался клуб белого дыма из трубы дома Линча. Повелитель крыс готовил себе завтрак.

Ставни были широко открыты. Линч явно не ожидал посетителей. Мэтью подошел к двери, под висящие крысиные скелеты, и без колебаний постучал.

Прошло несколько секунд. Вдруг ставни ближайшего окна закрылись — не поспешно или громко, но вполне целенаправленно. Мэтью постучал снова, требовательнее.

— Кто там? — раздался настороженный голос Линча.

Мэтью слегка улыбнулся, понимая, что Линч вполне мог выглянуть из окна посмотреть.

— Мэтью Корбетт. Можно мне с вами поговорить?

— Завтракаю. И некогда мне трепаться по утрам.

— Это только одна минута.

— Нет у меня минуты. Пошел вон.

— Мистер Линч, — сказал Мэтью, — мне всерьез нужно с вами поговорить. Если не сейчас, то мне придется быть настойчивым.

— Настаивай куда хочешь. А мне плевать.

Раздался звук шагов, удаляющихся от двери. Ставни второго окна тоже закрылись, за ними ставни третьего. И наконец закрылось последнее окно с презрительным стуком.

Мэтью знал, что есть лишь один верный способ заставить Линча открыть дверь, хотя это было рискованно. Он решил рискнуть.

— Мистер Линч! — сказал Мэтью, стоя вплотную к двери. — Что вас так сильно интересует в культуре Египта?

Внутри зазвенела упавшая на пол кастрюля.

Мэтью отступил на несколько шагов. Он ждал, сцепив руки за спиной. С яростной силой сдвинулась щеколда. Но дверь не слетела с петель, открываясь, как ожидал Мэтью. Наоборот, наступила пауза.

Контроль, подумал Мэтью. Контроль — религия Линча, и он сейчас молится своему богу.

Дверь открылась — медленно.

Но только чуть-чуть, щелкой.

— Культура Египта? О чем ты лепечешь, пацан?

— Вы меня поняли. О книге у вас в столе.

И снова пауза. На этот раз зловещая.

— А, так это ты залез в мой дом и копался в вещах? — Дверь открылась шире, и чистое, хотя небритое лицо Линча показалось в проеме. Светлые, льдисто-серые глаза смотрели на Мэтью, как два дула, зубы оскалились в усмешке. — Грязь от подошвы осталась на полу. И сундук ты не закрыл. Только слепой бы не заметил щель в четверть дюйма.

— Вы очень наблюдательны. Это от охоты на крыс?

— От нее. Только я, кажется, просмотрел блядскую двуногую крысу, которая заползла грызть мой сыр.

— И сыр тоже интересный, — сказал Мэтью, сохраняя дистанцию между собой и дверью. — Никогда бы не подумал, что вы... как бы это сказать?.. живете в столь добродетельной упорядоченности, судя по тому, до чего вы запустили свой дом снаружи. И никогда бы не предположил, что вы изучаете Древний Египет.

— Есть закон, — сказал Линч, так же скалясь и так же не сводя прицельного взгляда с Мэтью, — насчет вторжения в жилище без приглашения. Кажется, в этом городе за такие дела дают десять плетей. Ты сам скажешь Бидвеллу или мне сказать?

— Десять плетей! — Мэтью нахмурился и покачал головой. — Очень бы мне не хотелось получать десять плетей, мистер Линч.

— Пятнадцать, если я смогу доказать, что ты чего-нибудь свистнул. А знаешь что? Вроде бы у меня пропала...

— Сапфировая брошь? — перебил Мэтью. — Нет, она в ящике, где я ее оставил.

Он натянуто улыбнулся Линчу.

Выражение лица крысолова не изменилось, хотя, быть может, глаза чуть прищурились.

— Ты наглый тип, — сказал он. — Но молодец, надо отдать тебе должное. Сумел завязать бечевку так, что обдурил меня... а это не часто бывает.

— Конечно, обычно обманываете вы, мистер Линч. Зачем весь этот маскарад?

— Маскарад? Ты загадками говоришь, пацан.

— Вот интересное, кстати, слово, мистер Линч! Вы сами — загадка, которую я намерен разгадать. Зачем вы представляете себя городу — давайте скажем прямо — как неотесанную грязную дубину, когда на самом деле вы человек образованный и склонный к порядку? К педантичному порядку, можно сказать. И надо ли мне указывать на ваше очевидное финансовое состояние, если эта брошь действительно принадлежит вам?

Ни слова, ни малейшей реакции от Линча — но по блеску в этих необычайных глазах Мэтью видел, что ум у него сейчас работает, перемалывая услышанные слова в тончайшую муку, которая подлежит взвешиванию и измерению.

— Подозреваю, что даже портовый акцент у вас фальшивый, — продолжал Мэтью. — Я прав?

Линч тихо и коротко засмеялся:

— Пацан, у тебя дырка в мозгах. Я бы на твоем месте сходил к местному шарлатану, попросил бы чашечку опиума.

— Вы не тот, за кого себя выдаете, — сказал Мэтью, выдерживая его пронзительный взгляд. — А тогда... кто вы?

Линч помолчал, раздумывая. Потом облизнул нижнюю губу.

— Залезай, почирикаем.

— Нет, спасибо. Мне хочется на солнышке погреться. Ах да... я тут по дороге побеседовал с балаганщиками, проходил мимо их стоянки. Если со мной... ну, что-нибудь случится, они наверняка вспомнят, что я шел сюда.

— Случится? О чем ты лепечешь? Давай входи, я тебе изложу все, что хочешь знать. Вперед.

Линч поманил его пальцем.

— Можете изложить все, что я хочу знать, и прямо здесь.

— Не могу. К тому же у меня завтрак стынет. Ладно, так: я открою все ставни и дверь оставлю открытой. Подходит?

— Не очень. Потому что я заметил нехватку соседей поблизости.

— Короче, либо заходишь, либо нет, потому что больше я трепаться не буду.

Он открыл дверь до упора и вошел внутрь. Вскоре открылось ближайшее окно, ставни отодвинулись, насколько позволяли петли. Потом — второе окно, третье, четвертое.

Видно было, как Линч в коричневых штанах и свободной серой рубахе возится у очага. Интерьер дома казался таким же тщательно вылизанным, каким его видел Мэтью. Он понял, что затеял с крысоловом поединок нервов, и этот вызов войти в дом был ответным выпадом на его первый удар относительно интереса Линча к египетской культуре.

Линч что-то помешивал в сковородке и добавлял специи из банки. Потом, будто не замечая Мэтью, он взял деревянную тарелку и положил туда еды.

Линч сел за стол, поставил тарелку перед собой и начал есть, демонстрируя отличные застольные манеры. Мэтью знал, что ничего не добьется, стоя здесь, но все равно боялся войти в дом крысолова, даже при открытых окнах и дверях. И все же... вызов брошен и должен быть принят.

Медленно и осторожно он пододвинулся сперва к двери, где остановился, оценивая реакцию Линча. Крысолов продолжал есть что-то вроде смеси из сваренных вместе яиц, колбасы и картошки. Потом с удвоенной осторожностью Мэтью вошел в дом, но остановился за порогом на расстоянии вытянутой руки.

Линч продолжал есть, время от времени вытирая рот салфеткой.

— У вас манеры джентльмена, — сказал Мэтью.

— Моя мать меня правильно воспитала, — был ответ. — Я не залезаю в чужие дома и не копаюсь в чужих вещах.

— Я полагаю, у вас есть объяснение для этой книги? И для броши тоже?

— Есть. — Линч выглянул из окна, перед которым стоял стол. — Но почему я должен тебе что-то объяснять? Это мое дело.

— Вполне справедливо. Но с другой стороны, разве вы не понимаете, как это... странно с виду?

— Странно — это одна из тех вещей, что в глазах смотрящего. Так, что ли? — Он положил ложку и нож и чуть повернул стул, чтобы лучше видеть Мэтью. От этого движения Мэтью отпрянул на шаг. Линч осклабился: — Ты меня боишься?

— Да, боюсь.

— А с чего бы тебе меня бояться? Что я сделал тебе, кроме того, что спас твою задницу от тюремных крыс?

— Мне вы ничего не сделали, — признал Мэтью. Он был готов нанести следующий удар. — Я только интересуюсь, что вы такого сделали Вайолет Адамс.

Надо отдать должное Линчу и его железным нервам: он лишь слегка наморщил лоб:

— Кому?

— Вайолет Адамс. Не делайте вид, что не знаете эту девочку и ее семью.

— Знаю. Они там дальше живут, на этой улице. Недавно крыс у них ловил. Так что я сделал этой девице? Задрал платье и потыкал в дырку?

— Нет, ничего столь грубого... и столь очевидного, — ответил Мэтью. — Но у меня есть причины полагать, что вы могли...

Линч внезапно встал, и Мэтью чуть не выпрыгнул из двери.

— Штаны не обоссы, — посоветовал Линч, беря со стола пустую тарелку. — Я возьму себе вторую порцию. Ты уж извини, что я тебе не предлагаю.

Линч подошел к очагу, зачерпнул еды со сковородки и вернулся к столу. Садясь, он еще повернул стул к Мэтью, оказавшись почти лицом к лицу.

— Давай дальше, — сказал он, начиная есть и держа тарелку на коленях. — Так ты говорил?..

— Да... я говорил... У меня есть причины полагать, что вы осквернили Вайолет Адамс не физически.

— А как еще бывает?

— Ментальное насилие, — ответил Мэтью.

Линч перестал жевать. Но только на долю секунды. Потом снова вернулся к еде, разглядывая солнечные зайчики на полу между собой и Мэтью.

Шпага Мэтью была нацелена. Настал миг всадить ее в сердце и увидеть, какого цвета хлынет кровь.

— Я считаю, что вы создали в мозгу ребенка фантазию, будто она виделась с Сатаной в доме Гамильтонов. Я считаю, что без вашего участия не обошлось и в создании фантазий у многих других, в том числе Джеремии Бакнера и Элиаса Гаррика. И это вы подложили кукол под половицу дома Рэйчел Ховарт и заставили Кару Грюнвальд "увидеть" видение, которое привело к их обнаружению.

Линч неспешно продолжал завтракать, будто обличительные слова вообще не прозвучали. Но когда он заговорил, голос у него... как-то изменился, хотя Мэтью не мог бы указать различий, разве что тон стал едва заметно ниже.

— И как же я мог такое сделать?

— Понятия не имею, — ответил Мэтью. — Разве что вы колдун и изучали чернокнижие у ног самого Дьявола.

Линч искренне рассмеялся, отставив тарелку.

— А вот это действительно здорово! Я — колдун! О да! Хочешь, чтобы я послал огненный шар тебе в задницу?

— В этом нет необходимости. Если вы желаете опровергнуть мою теорию, объяснив свой маскарад, то можете начинать.

Улыбка Линча померкла.

— А иначе ты сожжешь меня на костре вместо своей девки? Послушай, мальчик: когда пойдешь к доктору Шилдсу, попроси у него опиума целый бочонок.

— Уверен, что мистера Бидвелла так же, как и меня, одолеет любопытство, — спокойно произнес Мэтью. — Особенно когда я расскажу ему о книге и броши.

— Ты хочешь сказать, что еще не рассказал? — Линч улыбнулся мимолетно и зловеще.

— Нет. Не забудьте, меня видели балаганщики, когда я проходил мимо.

— Балаганщики! — Линч снова захохотал. — Они еще тупее крыс, мальчик! Совершенно не замечают деталей, только на свои глупые рожи в зеркалах и смотрят!

С такой презрительной яростью это было сказано... и вдруг Мэтью понял.

— А, вот в чем дело! Ну конечно. Вы профессиональный актер.

— Я тебе уже говорил, что работал в цирке, — ровным голосом ответил Линч. — С дрессированными крысами. И имел дело с актерами, к собственному прискорбию. Я так скажу: к чертям это лживое вороватое племя! Но посмотри сюда. — Он открыл ящик и вытащил египетскую книгу и бумажник, где лежала сапфировая брошь. Оба эти предмета Линч положил на стол, потом извлек перевязанную веревкой ткань из бумажника и начал ее развязывать проворными пальцами. — Я считаю, что некоторые объяснения я тебе дать должен, раз уж так сложилось.

— Буду очень благодарен.

И очень заинтересован увидеть, что сообщит Линч, подумал Мэтью.

— Дело в том... что я действительно знаю больше, чем показываю. Но акцент я не имитирую. Я родился на лоне Темзы и этим горжусь. — Линч распустил шпагат, раскрыл ткань и взял брошь двумя пальцами. Он поднес ее к свету, разглядывая своими светлыми, внимательными глазами. — Она принадлежала моей матери, упокой Господь ее праведную душу. Да, она стоит немало монет, но я ни за что с ней не расстанусь. Никогда. Единственное, что мне напоминает о матери. — Линч чуть повернул брошь, и свет блеснул с ее золотого края в глаза Мэтью. — Правда красивая вещь? Очень красивая. Как она была. Красивая-красивая.

И снова брошь повернулась, блеснув в глаза Мэтью. Голос Линча стал тих почти до неслышимости.

— Никогда бы с ней не расстался. Ни за какие деньги. Такая красивая. Красивая, красивая, красивая.

Повернулась брошь... блеснул свет...

— Никогда. Ни за какие деньги. Видишь, как блестит? Красивая-красивая. Как она была. Красивая-красивая...

Брошь... свет... брошь... свет...

Мэтью уставился на золотой блеск. Линч медленно стал наклонять брошь в луче солнца, регулярными — завораживающими — движениями.

— Да, — сказал Мэтью. — Красивая. — С неожиданным трудом он отвернулся от броши. — Я хотел узнать о книге.

— А, о книге! — Линч медленно поднял указательный палец левой руки, и Мэтью снова не мог отвести от него глаз. Линч описал этим пальцем в воздухе кружок, потом медленно опустил его к броши. Глаза Мэтью следили за плавным спуском, и вдруг опять оказалось, что он смотрит на свет... на брошь... на свет... на брошь... — Книга, — тихо повторил Линч. — Книга, книга, книга, книга.

— Да, книга, — сказал Мэтью, и когда попытался оторвать взгляд от броши, Линч остановил ее неподвижно в луче света секунды на три. Остановка оказалась такой же странно притягательной, как и движение. Линч снова стал перемещать брошь в свет и обратно медленными круговыми движениями. — Книга. — Непонятно, подумал Мэтью. Голос его прозвучал гулко, будто он говорил сам с собой из другой комнаты. — Почему... — Брошь... свет... брошь... свет... — Почему египетская культура?

— Завораживает, — ответил Линч. — Завораживает египетская культура.

Брошь... свет...

— Завораживает, — снова повторил Линч, и сейчас он сам говорил будто издали. — Как они... создали империю... на шевелящемся песке. Всюду вокруг... песок и песок... течет... медленно, медленно...

— Что? — прошептал Мэтью. Брошь... свет... брошь... свет...

— Течет... течет песок, — приговаривал Линч. ...свет... — Слушай, Мэтью. Слушай.

Мэтью слушал. Казалось, что в комнате потемнело, и только сверкала брошь в руке Линча. Не слышно было ничего, кроме тихого, гулкого голоса Линча, и Мэтью ощутил, что ждет каждого следующего слова.

— Слушай, Мэтью... течет песок... течет... красивый-красивый...

Голос шептал прямо у него в ухе. Нет: Линч был ближе. Ближе...

...брошь... свет... брошь... свет... Ближе.

— Слушай, — донесся шепчущий приказ, и Мэтью не узнал голоса. — Слушай... тишину...

...свет... течет-течет песок... брошь... свет красивый-красивый...

— Слушай, Мэтью. Слушай тишину. Все. Тихо. Все. Тихо. Все. Красиво. Красиво. Тишина, тишина... Город... стих... Будто... весь мир... затаил дыхание...

— А-ах! — выдохнул Мэтью. Это был панический крик тонущего пловца, ловящего ртом воздух. Рот открылся шире... шире... он услышал собственный вздох... страшный шум...

— Тихо, тихо... — приговаривал Линч тихим, певучим шепотом. — Все. Тихо. Все. Тихо.

— Нет! — Мэтью шагнул назад, налетел на дверной косяк. Он отдернул взгляд от блестящей броши, хотя Линч продолжал вертеть ее то на свету, то в тени. — Нет! Не... не выйдет...

— Что, Мэтью? — улыбнулся Линч, пронизывая глазами Мэтью до самого мозга. — Что не выйдет?

Он встал со стула... медленно... плавно... как течет-течет песок...

Ужас охватил Мэтью, такой ужас, какого он в жизни не знал. Ноги отяжелели, словно в железных сапогах. Линч шел к нему, протягивая руку, чтобы схватить за плечо или за локоть, и время замедлилось, стало пародией на себя. Мэтью не мог отвести взгляда от глаз Линча; они сделались центром мира, и все остальное было тихо... тихо...

Он знал, что пальцы Линча вот-вот возьмут его за рукав.

Собрав всю силу воли, Мэтью в отчаянном усилии крикнул прямо Линчу в лицо:

— Нет!

Линч моргнул. Рука его дрогнула на какую-то долю секунды.

И этого хватило.

Мэтью повернулся и опрометью бросился прочь. Бросился, несмотря на налитые кровью распухшие глаза. Бросился, хотя ноги налились свинцом, а горло пересохло, как текучий песок. Бросился, и тишина гремела у него в ушах, легкие жадно втягивали воздух, украденный у него несколько секунд назад.

Мэтью бежал по улице Трудолюбия, и теплое солнце растапливало лед, сковавший его мышцы и кости. Он не смел оглянуться. Не смел оглянуться. Не смел.

Но на бегу, оставляя побольше драгоценного расстояния между собой и мягким капканом, куда едва не попался, он осознал ненормальность и непонятную мощь той силы, которой владел Линч. Это было неестественно... чудовищно... это было — течет-течет песок чародейства, тихо-тихо самого Сатаны.

И эта сила была у него в голове. Мэтью не мог избавиться от нее, и это было всего страшнее, поскольку о заражении собственного ума — его самого надежного ресурса — невозможно было даже думать.

Он бежал, бежал, лицо его покрылось потом, легкие качали воздух.


Глава 7 | Голос ночной птицы | Глава 9