home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Мэтью вздрогнул и открыл глаза. Желтый свет едва мерцал, свеча догорела до исчезающего огарка. Рядом с ним на жесткой соломе шумно храпел Вудворд; рот его был полуоткрыт, подбородок подрагивал. Мэтью не сразу понял, что у него на левой щеке мокро. Тут вторая капля дождя упала с промокшего потолка ему налицо, и он резко сел, выругавшись сквозь сжатые зубы.

От этого внезапного движения крыса — очень большая, судя по звуку, — в тревоге пискнула и застучала коготками обратно в гнездо в стене. Шум дождя, капающего с потолка на пол, превратился в настоящую десятипенсовую симфонию. Мэтью подумал, что пора будет скоро строить ковчег. Может, и впрямь Абнер прав насчет конца света, и год 1700-й никогда не появится в календарях.

Но как бы там ни было, а ему придется добавить к потопу собственную воду. И, быть может, не только, судя по тяжести в кишках. Черт возьми, если не выйти в эту непогоду, то придется садиться прямо здесь, как скотине. Можно попытаться сдерживаться, но есть вещи, которые сдержать невозможно. Он облегчится в кустах за сараем, как цивилизованный человек, пока эти крысы будут заниматься своим делом рядом с кроватью. В следующую — не дай Бог — поездку он напомнит себе, что надо уложить ночной горшок.

Мэтью встал с пыточного сооружения, которое здесь считалось кроватью. Таверна давно затихла; действительно, час был мертвый. Рокотал далекий гром, буря все еще висела над колонией Каролиной, раскинув черные крылья стервятника. Мэтью влез в сапоги. Своего пальто у него не было, а потому он натянул касторовое пальто магистрата, все еще мокрое после недавнего путешествия Вудворда за сарай. На сапоги магистрата, стоящие возле кровати, налипли комья глины, их не очистить без щетки из свиной щетины. Мэтью не хотел забирать единственную свечу, тем более что ветер ее тут же задует, а обитатели стены могут осмелеть в темноте. Он решил взять закрытый фонарь из другой комнаты, и надеяться, что тот даст достаточно света, чтобы не вступить в "нечестивую грязь", по выражению Вудворда. Заодно можно будет проверить лошадей, раз уж он окажется рядом с сараем.

Он взялся за дверной засов и стал его поднимать, когда услышал, что магистрат перестал храпеть и тихо застонал. Глянув на него, Мэтью увидел, что лицо Вудворда дергается и перекашивается под пятнистым куполом лысины. Мэтью остановился, всматриваясь в своего спутника при тусклом неровном свете. Рот Вудворда раскрылся, веки затрепетали. "Ой", — шепнул магистрат совершенно отчетливо. Голос его, хотя и шепчущий, был наполнен явной и ужасной болью. "О-о-ой, — простонал Вудворд в плену кошмара. — Энн, ему больно. — Послышался болезненный вздох. — Больно, больно, Боже, Энн... больно... больно..."

Он еще что-то говорил, мешанина каких-то слов, потом снова раздался тихий стон. Руки Вудворда сжались в кулаки перед грудью, голова вдавилась в солому. Изо рта донесся едва слышный звук, какой-то намек на плач, затем тело его медленно обмякло, и снова послышался нормальный храп.

Все это было для Мэтью не ново. Много ночей ходил магистрат темными полями страдания, но об источнике его говорить отказывался. Мэтью однажды спросил, пять лет назад, что его беспокоит, и в ответ услышал отповедь, что дело Мэтью — изучать обязанности судебного клерка, а если он будет лодырничать в их постижении, то всегда может вернуться обратно в сиротский приют. Смысл, преподанный с необычайным количеством уксуса, был совершенно ясен: что бы ни мучило магистрата по ночам, говорить об этом не следует.

Мэтью полагал, что это как-то связано с оставшейся в Лондоне женой судьи. Энн — должно быть, ее имя, хотя Вудворд никогда в часы бодрствования его не упоминал и никогда ничего об этой женщине не сообщал. На самом деле, хотя Мэтью и находился непрерывно в обществе Айзека Вудворда с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать, он мало что знал о его прошлой жизни в Англии. Вот что было ему известно: Вудворд был адвокате определенной известностью и достиг также успеха на финансовом поприще, но что вызвало перемену его судьбы, почему он покинул Лондон и уехал в полудикие колонии, оставалось тайной. По крайней мере из прочитанного и из рассказов Вудворда Мэтью знал, что Лондон — огромный город. Сам он никогда там не бывал, как и в Англии, поскольку родился на корабле посреди Атлантики на девятнадцатый день пути от Портсмута.

Он тихо поднял щеколду и вышел. В потемневшем зале угасающие огоньки очага все еще доедали кусочки дерева, хотя самые большие угли на ночь загасили. В воздухе держался горький дым. На крюках рядом с очагом висели два фонаря, оба из кованой жести с пробитыми гвоздем дырами для света. В одном из них имелась свеча, насаженная на внутренний штырь, и Мэтью выбрал его. Найдя на полу сосновую ветку, он зажег ее от тлеющих углей и поднес пламя к фитилю.

— Ты чего это вздумал, а?

От этого голоса, так внезапно прорезавшего тишину, Мэтью чуть не выскочил из сапог. Он резко обернулся, и скудный расходящийся свет фонаря упал на Уилла Шоукомба, который сидел за столом перед кружкой, зажимая в зубах почерневшую глиняную трубку.

— Порыскать решил?

Глубоко посаженные глаза трактирщика и все лицо казались грязно-желтыми в неверном свете. Из его зубов выполз клуб дыма.

— Я... мне нужно выйти, — ответил Мэтью, все еще не успокоившись от неожиданного окрика.

Шоукомб медленно затянулся.

— Ладно, — сказал он. — Смотри там ноги не переломай.

Мэтью кивнул и пошел было к двери, но Шоукомб снова его окликнул:

— А твой хозяин — он не согласится ведь продать свою классную жилетку, нет?

— Нет, не согласится. — И, хотя знал, что Шоукомб его подначивает, он не мог это пропустить. — Мистер Вудворд мне не хозяин.

— Нет? А тогда почему он тебе говорит, что тебе можно делать, а что нельзя? Выходит так, что он твой хозяин, а ты его раб.

— Мистер Вудворд действует в моих интересах.

— Ну-ну. — Шоукомб запрокинул голову и пустил струю дыма в потолок. — Сначала заставляет тебя таскать сундуки, потом не позволяет фитилек макнуть? И порет чушь насчет волков и что тебя надо оберегать. Ты же мужик двадцати лет от роду! Спорить могу, что он тебя заставляет себе сапоги чистить. Угадал?

— Я его клерк, — с нажимом сказал Мэтью, — а не лакей.

— Так кто ему сапоги чистит — он или ты?

Мэтью промолчал. Он действительно чистил сапоги магистрату, но эту работу выполнял без жалоб. За многие годы некоторые дела — содержание в порядке юридических документов, уборка в квартире, чистка одежды, упаковка сундуков и еще много мелочей — оказались на попечении Мэтью просто потому, что у него это получалось намного лучше.

— Я так и знал, — продолжал Шоукомб. — Он вроде тех, у кого голубая кровь в жилах. И ручки он марать не любит, верно ведь? В общем, как я сказал: он хозяин, а ты раб.

— Можете верить, во что вам хочется.

— Я верю в то, что вижу, — ответил Шоукомб. — Иди сюда, покажу тебе кое-что. Раз ты раб и все прочее, можешь захотеть глянуть. — Мэтью не успел отказаться и пойти своей дорогой, как Шоукомб поднял правый сжатый кулак и раскрыл его. — Вот штука, которой ты никогда не видел и больше никогда не увидишь.

Свет фонаря отразился от поверхности золотой монеты.

— Вот! — Шоукомб протянул руку Мэтью. — Я тебе даже дам ее подержать.

Вопреки собственному здравому суждению — и необходимости как можно скорее облегчить пузырь — Мэтью подошел и взял монету. Он поднес ее поближе к фонарю и рассмотрел гравировку. Монета была прилично истерта, почти все буквы сгладились, но посередине еще сохранился кресту отделяющий друг от друга изображения двух львов и двух замков. Мэтью увидел по краю монеты полустертую надпись "Charles II" и "Dei Grat".

— Знаешь, что это? — спросил Шоукомб.

— Карл Второй был королем Испании, — сказал Мэтью. — Значит, это испанская монета.

— Верно, испанская. Знаешь, что это значит?

— То, что недавно здесь побывал испанец?

— Почти. Я ее забрал из сумки дохлого краснокожего. Так откуда же у краснокожего испанская монета? — Он не стал ждать догадок Мэтью. — Это значит, что где-то поблизости шляется проклятый испанский шпион. Вертится где-то среди индейцев почти наверняка. Ты знаешь, что испанцы сидят в этой стране, Флориде, меньше семидесяти лиг отсюда. И у них есть шпионы во всех колониях, и те шпионы распускают вести, что любая черная ворона, которая улетит от хозяина и доберется до Флориды, станет свободным человеком. Слыхано такое? Эти испанцы то же самое обещают всем разбойникам, убийцам, любой людской мерзости.

Он отобрал у Мэтью монету.

— Если бы ты сбежал во Флориду, а твой хозяин потребовал бы тебя выдать, они бы, испанцы, просто над ним надсмеялись бы. И то же самое про всякого, кто украл или убил: стоит сбежать во Флориду, испанцы берут его под крылышко. Я тебе так скажу: когда черномазые побегут во Флориду сотнями и станут там свободными людьми, этот мир покатится прямо в адское пламя.

Шоукомб бросил монету в кружку, еще не пустую, судя по звуку, с которым монета плюхнулась, и стал раздувать трубку, скрестив на груди руки.

— Ага, — сказал он и кивнул знающе, — испанский шпион тут шляется и платит краснокожим, чтобы поднять их на какую-то пакость. Черт, да он может даже в Фаунт-Рояле быть, если это англичанин-предатель!

— Возможно. — Необходимость облегчиться стала неотложной. — Простите, я должен идти.

— Должен, так иди. И помни, смотри под ноги. Шоукомб дал Мэтью дойти до дверей и тогда окликнул:

— Эй, клерк! Так он точно не расстанется с жилеткой?

— Абсолютно точно.

Шоукомб хмыкнул, окружив голову султаном дыма из трубки.

— Ну, посмотрим, — сказал он будто про себя.

Мэтью отпер щеколду и вышел. Буря несколько утихла, дождь перешел в туманную изморось. Далеко в небе еще вспыхивали молнии, подсвечивая тучи. Ноги сразу увязли в грязи. Пройдя с полдюжины шагов по слякоти, Мэтью был вынужден задрать ночную рубаху и помочиться там, где стоял. Однако приличия требовали, чтобы кишечник он облегчил в зарослях за сараем, потому что здесь не было ни листьев, ни хвои, чтобы после этого очистить тело. Потому, покончив с малым делом, Мэтью, освещая себе путь фонарем, пробрался за сарай, увязая по щиколотку в настоящей трясине. Миновав опушку, он набрал горсть мокрых листьев и присел на корточки. В небе вспыхивали зарницы, было мокро, грязно и противно — хуже не придумаешь. Однако есть процессы, которые никак не ускорить, сколько ни старайся.

После бесконечных, казалось, усилий, во время которых Мэтью проклинал Шоукомба и снова клялся в следующий раз прихватить ночной горшок, дело было закончено и мокрые листья использованы по назначению. Мэтью встал и поднял фонарь, чтобы найти обратную дорогу в эту, с позволения сказать, таверну. Пропитанная водой земля вновь стала размыкаться и смыкаться вокруг сапог; коленные суставы хрустели от напряжения, пока Мэтью вытаскивал ноги из грязи. Он хотел еще проверить лошадей, прежде чем вернуться в эту так называемую кровать, в уютный храп магистрата, в крысиный шорох из углов, в шум дождя, капающего на...

Он упал.

Упал так резко, что даже не сообразил, что случилось. Первой мыслью было, что ноги ушли совсем в топь. Вторая мысль — спасти пламя фонаря, чтобы не погасло. И поэтому, падая на брюхо в плеске воды и грязи вокруг касторового пальто магистрата, он сумел поднять руку, чтобы фонарь не залило. Мэтью сплюнул набившуюся в рот грязь и с пылающим от гнева лицом произнес:

— Проклятие!

Он попытался сесть. Лицо залепило грязью так, что даже глаза ослепли. Сесть оказалось труднее, чем он думал. Ноги схватила земля. Почва, как выяснилось, ушла из-под подошв, и сейчас они запуталась в чем-то, на ощупь похожем на куст ежевики, увязший в болоте. Оберегая фонарь, Мэтью сумел вывернуть правую ногу из этой путаницы, но то, что держало левую, не поддавалось. Полыхнула молния, дождь припустил сильнее. Мэтью подтянул под себя правую ногу, собрался и дернул левую вверх и наружу.

Послышался сухой треск — голень освободилась.

Посветив фонарем, Мэтью увидел, что наступил на что-то, выступающее из земли, и это что-то еще держит его за лодыжку.

Сперва он не понял, что это. Нога попала в нечто вроде залитой грязью клетки. Виднелись обколотые края, один из которых оставил у него на ноге кровоточащую царапину.

Дождь постепенно смывал грязь с непонятного предмета. Мэтью вгляделся и при очередной вспышке молнии сумел увидеть, что его держит. Сердце будто сжала ледяная рука.

Не надо было вспоминать занятия по анатомии, чтобы понять: он наступил на грудную клетку размером с человеческую. От нее еще не отвалилась секция позвоночника, и те клочья серо-коричневого вещества, что с нее свисали, могли быть только гниющей плотью.

Придушенно вскрикнув, Мэтью задергал другой ногой, сбивая капкан. Кости треснули, сломались и отвалились, а Мэтью, отряхнув остатки ребер и позвонков, пополз прочь так быстро, как только позволяла грязь. Потом сел посреди листвы и хвои, прижался спиной к дереву. Глаза его вылезали из орбит, он дышал часто и прерывисто.

Издалека всплыла мысль, как будет недоволен магистрат из-за своего пальто. Такими пальто не бросаются. Несомненно, оно загублено. Грудная клетка. Человеческого размера. Загублено, никак не отчистить. Черт бы побрал этот дождь и эту грязь, эту чертову глушь, проклятого Шоукомба и ночной горшок, которого нет у этого мерзавца.

Грудная клетка, снова подумал Мэтью. Дождь стекал по его лицу. Стал пробирать холод, и это помогло собраться с мыслями. Конечно, это может быть грудная клетка животного. Правда ведь?

Фонарь оказался вымазан грязью, но — слава Провидению — все еще горел. Мэтью встал и прошел по грязи к поломанным костям. Присев, он посветил фонарем, пытаясь определить, какому животному они принадлежали. Пока он был поглощен этим занятием, послышался негромкий хлюпающий звук откуда-то справа. Посветив туда фонарем, Мэтью заметил зияющую дыру четырех футов в диаметре, открывшуюся в промокшей земле, — хлюпающий звук издавала грязь, соскальзывающая со стенок ямы.

Мэтью подумал, что именно это, наверное, и поддалось у него под ногами, вызвав падение, ибо уже сама земля возмутилась непрестанным потоком воды с неба. Он встал, подвинулся к краю ямы и посветил туда фонарем.

Сперва ему показалось, что в яме лежит груда палок. Все перемазанные грязью, перепутанные между собой. Но чем дольше он смотрел, тем яснее становилась картина.

Да. Яснее — и ужаснее.

Видны были кости руки, упавшие поперек полуразложившегося голого торса. Из глины торчал посеревший коленный сустав. Вон кисть руки, пальцы сгнили до костей и стремятся вверх, будто просят помощи. А вон и голова — в основном покрытый глиной череп, но кое-где еще осталась плоть. Мэтью с пересохшим ртом и колотящимся сердцем разглядел след страшного удара, пробившего темя.

Такой удар можно нанести молотом, понял он. Молотом — или деревянным молотком, которым бьют крыс.

Может быть, в этой яме не один труп. Может быть, четыре или пять, перепутавшиеся между собой. Трудно сказать сколько, но костей очень много. И ни одно тело не было похоронено с одеждой.

Эй, клерк! Так он точно не расстанется с жилеткой?

Земля покачнулась и поплыла у него под ногами. Потом раздался звук, будто зашипели сразу с десяток змей, и из земли показались еще человеческие кости, всплыли, словно обломки разбитых кораблей на коварных мелях. Как в одури кошмара, Мэтью стоял посередине уходящего вниз куска земли, и вещественные доказательства убийства открывались у него под ногами. И только когда его уже почти засосали объятия мертвецов, он повернулся, вытаскивая сапоги, и побрел к сараю.

Мэтью с трудом пробивался сквозь дождь в сторону таверны. Срочность дела будто снабдила ноги крыльями. Он еще раз поскользнулся и упал, пока добрался до двери, — на этот раз фонарь плюхнулся в лужу, и свечку залило. Красная глина покрывала Мэтью с головы до ног. Ворвавшись в таверну, он обнаружил, что Шоукомба уже нет за столом, хотя кружка на месте, и в воздухе держится едкий запах трубочного дыма. Подавив первое побуждение — криком предупредить магистрата, — Мэтью вбежал в комнату, захлопнул дверь и наложил щеколду. Вудворд по-прежнему крепко спал, разметавшись.

Мэтью стал трясти его за плечо:

— Просыпайтесь! Вы меня слышите? — Его голос, хотя и придушенный страхом, был достаточно силен, чтобы пробить забытье судьи. Вудворд потянулся, веки его открылись, глаза пытались разглядеть, что перед ним. — Надо убираться отсюда! — настойчиво говорил Мэтью. — Немедленно! Надо уходить...

— Господи ты Боже мой! — простонал Вудворд и сел. — Что с тобой случилось?

— Послушайте! — заговорил Мэтью. — Я нашел тела! Скелеты, зарытые за сараем. Я думаю, Шоукомб — убийца!

— Что? Ты с ума сошел? — Вудворд принюхался к дыханию юноши. — Или дело в этом проклятом индейском эле?

— Нет, я нашел тела в яме! Может быть, Шоукомб убил и Кингсбери и бросил его туда. — На лице магистрата отразилось недоумение. — Послушайте меня! Нам надо уехать как можно ско...

— Джентльмены? — Голос Шоукомба. Услышав его с той стороны двери, Мэтью почувствовал, как кровь похолодела в жилах. Потом послышался осторожный стук по дереву. — Что-нибудь случилось, джентльмены?

— Я уверен, что сегодня он собирается нас убить! — прошептал Мэтью магистрату. — Он хочет забрать ваш камзол!

— Мой камзол, — повторил Вудворд.

У него пересохло во рту; он посмотрел на дверь, потом на заляпанное грязью лицо Мэтью. Если что-то в этом обезумевшем мире и было правдой, так это то, что Мэтью не лжет, а также никогда не следует полету фантазии. Горящий в глазах юноши страх был слишком подлинным, и у Вудворда тоже заколотилось сердце.

— Джентльмены? — Шоукомб говорил, приблизив рот к двери. — Я слышал, вы разговариваете. Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось! — крикнул в ответ Вудворд. — Все у нас в порядке, спасибо!

На секунду наступило молчание. Потом раздались слова:

— Слушай, клерк, ты входную дверь оставил открытой! Как это тебя угораздило?

Настало время принимать одно из самых ужасных решений за всю жизнь Айзека Вудворда. Сабля, столь же ржавая, сколь и тупая, осталась в фургоне, обороняться было нечем — разве что крестом и молитвой, а это для данного случая не очень подходящее оружие. Если Шоукомб действительно убийца, то для него наступило время принести им смерть. Вудворд поглядел на единственное закрытое ставнями окно комнаты и принял решение: придется бросить все — сундуки, парики, одежду, — все вообще, чтобы спасти шкуру. Он показал Мэтью на окно и поднялся с влажной соломы.

— Ты что, пацан, язык проглотил? — спросил Шоукомб, и голос его стал злобным. — Я тебя спрашиваю!

— Минутку! — Вудворд открыл сундук, выбросил пару рубашек и взял в руки золототитый камзол. Его он оставить не мог, пусть даже убийца дышит ему в спину. Не было времени ни влезать в сапоги, ни хватать треуголку. Вцепившись в камзол, он выпрямился и дал Мэтью знак отпереть ставень.

Мэтью отпер. Щеколда слегка дзенькнула, и Мэтью распахнул ставень наружу, под дождь.

— Они из окна лезут! — заорал дядя Абнер, стоявший внизу. Мэтью заметил, что в одной руке у него фонарь, а в другой — вилы.

За спиной Вудворда раздался оглушительный треск, и дверь вылетела. Вудворд, побледнев, обернулся и увидел вломившегося Шоукомба. Трактирщик осклабился от уха до уха, обнажив пеньки зубов. За ним вошла Мод с подсвечником, в котором горели две свечи. Седые волосы развевались, морщинистое лицо свело дьявольской гримасой.

— Ах, ах, ах! — насмешливо сказал Шоукомб. — Ты только посмотри, Мод! Эти люди хотели сбежать, не заплатив по счету!

— Что означает это возмутительное вторжение? — вопросил Вудворд, пряча под маской негодования истинные чувства — неприкрытый и чистый страх.

Шоукомб расхохотался, мотая головой.

— Это, — сказал он, поднимая правую руку с зажатым в ней деревянным молотом, которым недавно Мод прикончила крысу, — означает, мудак ты хренов, что ни ты, ни твой клерк никуда сегодня не денетесь. В ад разве что... — Тут его глаза увидели вожделенный приз. — А, вот он где. Давай-ка его сюда.

Шоукомб протянул чумазую левую руку.

Вудворд посмотрел на грязные пальцы, на камзол, который был ему так дорог, снова на жадную лапу Шоукомба, а потом поднял голову и сделал глубокий вдох.

— Сэр, — сказал он, — чтобы его забрать, вам придется меня убить.

Шоукомб снова засмеялся, и на этот раз смех был похож на кабанье хрюканье.

— Ну, еще бы не убить! — Он слегка прищурился. — Я вообще-то думал, что ты сдохнешь, как мышь, а не как мужчина. Думал, ты только пискнешь, как та пьяная пичуга, когда я его прихлопнул. — Он внезапно взмахнул молотом перед лицом Вудворда. Магистрат вздрогнул, но не отступил. — Хочешь, чтобы я его сам взял? Ладно, мне не западло.

— Пришлют еще кого-нибудь, — вдруг сказал Мэтью. — Из Чарльз-Тауна. Оттуда пошлют...

— Еще одного магистрата? Да пусть их! Они будут посылать, а я их буду мочить!

— Тогда пошлют милицию, — сказал Мэтью, что было далеко не так страшно, как он хотел изобразить, и скорее всего — неправда.

— Милицию! — Шоукомб сверкнул зубами в тусклом свете. — Сюда пошлют милицию из самого Чарльз-Тауна? Что-то они не приезжали искать этого Кингсбери или кого-нибудь вообще, кого я положил отдохнуть. — Улыбка превратилась в искривленный оскал. Он занес молот для удара. — Кажется, сперва я прикончу тебя, тощий ты сукин...

Вудворд сделал ход. Он резко хлестнул камзолом по глазам Шоукомба и набросился на него, схватив за руку раньше, чем молот пошел вниз. Шоукомб выругался, а Мод завизжала — этот визг наверняка обратил в бегство всех живущих в стене крыс. Левая рука Шоукомба взметнулась — сжатая в кулак — и обрушилась на подбородок магистрата. Голова Вудворда качнулась назад, глаза затуманились, но он не выпустил руку Шоукомба.

— Абнер! Абнер!! — вопила старуха.

Вудворд нанес удар по лицу Шоукомба, но кулак скользнул по скуле — трактирщик увидел его приближение и отвел голову. Потом он схватил магистрата за горло и сдавил. Они заметались по комнате — один хотел привести в действие молот, другой старался этому помешать.

Когда они оказались возле кровати, Шоукомб краем глаза уловил движение и повернулся в ту сторону за миг до того, как Мэтью изо всей силы ударил его по голове сапогом магистрата, подобранным с полу. Следующий взмах сапога пришелся трактирщику в плечо, и Мэтью увидел, как в глазах его блеснуло безумие. Шоукомб, поняв, что магистрат — более грозный противник, чем ему казалось, заревел разъяренным медведем и двинул Вудворда коленом по гениталиям. Магистрат вскрикнул и согнулся, схватившись за ушибленное место. Молот оказался свободен. Шоукомб занес его обеими руками, готовясь нанести дробящий кости удар.

— Нет! — выкрикнул Мэтью.

Сапог уже летел вперед, и, вложив в удар каждую унцию своей силы, Мэтью опустил деревянный каблук Шоукомбу на переносицу.

Раздался звук, будто лезвие топора врезалось в дуб. К этому звуку примешался треск костей трактирщика. Шоукомб придушенно вскрикнул и отшатнулся — теперь он хотел только схватиться за раненое лицо, а не увидеть цвет мозгов магистрата. Мэтью шагнул вперед, чтобы вырвать у трактирщика молот, но тут на него налетела визжащая ведьма, которая вцепилась в воротник его пальто, а другой рукой ткнула в глаза подсвечником.

Мэтью рефлекторно отмахнулся от нее, попав в лицо, но ему пришлось отшатнуться, а в комнату уже вбегал Абнер с вилами и фонарем.

— Убей их! — гнусаво завизжал Шоукомб. Он наткнулся спиной на стену и сползал на пол, зажимая лицо руками и уронив молот. Кровь, черная в охряном свете, текла у него меж пальцев. — Абнер! Убей обоих!

Старик, у которого с бороды капала вода, взял вилы наперевес и шагнул к Вудворду, который все еще стонал, пытаясь распрямиться.

Мэтью чувствовал спиной открытое окно. Ум сработал быстрее тела. Он сказал:

— Не убий.

Абнер застыл как вкопанный и заморгал.

— Чего?

— Не убий, — повторил Мэтью. — Так сказано в Библии. Ты знаешь слово Господне?

— Я? Слово Господне? Да, я помню...

— Абнер! Черт тебя побери, мочи их! — провыл Шоукомб в нос.

— В Библии, помнишь? Мистер Вудворд, не будете ли вы так добры выйти в окно?

У магистрата слезы текли по лицу от боли. Но он сумел собраться с мыслями, чтобы понять: двигаться надо быстро.

— Блин, дайте мне встать!

Шоукомб пытался подняться, но оба глаза у него уже побагровели и стали распухать. Встать было труднее, чем он ожидал, а устоять вообще не получилось. Он снова сполз на пол.

— Мод! Не выпускай их!

— Дай мне эти чертовы вилы! — Мод ухватилась за рукоять и потянула вилы на себя, но Абнер не выпустил.

— Парнишка прав, — сказал он спокойным голосом, будто ему только что открылась великая истина. — В Библии так сказано. Не убий. Да. Это слово Господа нашего.

— Идиот! Дай сюда!

Мод безуспешно попыталась выдернуть вилы из его рук.

— Быстрее, — сказал Мэтью, помогая магистрату перебраться через подоконник. Вудворд свалился в грязь, как мешок с мукой. Следующим полез Мэтью.

— Далеко не уйдете! — пообещал Шоукомб сдавленным от боли голосом. — Поймаем!

Мэтью оглянулся проверить, что Мод не сумела завладеть вилами. Абнер все еще держал их, лицо его бороздила мысль. Мэтью успел подумать, что этого приступа благочестия надолго не хватит: старик — такой же убийца, как и остальные двое, просто Мэтью бросил ему поперек дороги камень.

Перед тем, как выпустить подоконник, он заметил еще одну стоящую в дверях фигуру. Это была девушка — лицо бледное, темные грязные волосы свесились на глаза. Она стояла, обхватив себя за плечи защитным жестом. Мэтью понятия не имел ни о том, безумна ли она, как остальные трое, ни о том, что с ней станется. Единственное, что он знал точно, — не в его силах ей помочь.

— Беги, беги, как собака! — издевался Шоукомб. Кровь капала с его пальцев на пол, глаза превратились в опухшие щелки. — Если думаешь забрать свою саблю из фургона, то не старайся! Эта штука была тупа, как сапог! Так что бегите, посмотрим, далеко ли уйдете!

Мэтью выпустил подоконник и спрыгнул в грязь рядом с Вудвордом, который уже пытался встать. Мод осыпала Абнера ругательствами, и Мэтью знал: надо оставить как можно большее расстояние между собою и таверной, пока не началась погоня.

— Бежать можете? — спросил он магистрата.

— Бежать? — недоуменно посмотрел на него Вудворд. — Спроси лучше, могу ли я ползти!

— Что бы вы ни могли в этом смысле делать, сэр, постарайтесь делать это как можно быстрее. Думаю, что первым делом мы должны скрыться в лесу.

— А лошади и фургон? Мы их здесь не бросим!

— Времени нет. Полагаю, через несколько минут они за нами погонятся. Если они налетят на нас с топором или мушкетом...

— Ни слова более.

Вудворд с усилием заковылял к лесу на той стороне дороги от таверны. Мэтью шел рядом с ним, готовый подхватить, если магистрат пошатнется.

Вспыхнула молния, ударил гром, и на головы беглецов обрушился дождь. Еще не доходя до леса, Мэтью оглянулся на таверну и увидел, что никто за ними пока не гонится. Он надеялся, что Шоукомб потерял — хотя бы временно — желание собираться и выходить в эту бурю, а старуха или старик вряд ли смогут без него принять решение. Вероятно, Шоукомб слишком занят собственной болью, чтобы стремиться причинять ее другим. Мэтью подумал, не вернуться ли за лошадьми, но ему никогда в жизни не приходилось седлать или взнуздывать верховую лошадь, а ситуация была критической. Нет, решил он, лучше уйти в лес и держаться вдоль дороги — в ту сторону, куда они направлялись.

— Мы все бросили, — безутешно проговорил Вудворд, меся ногами грязь пополам с сосновыми иглами. — Все! Одежду, мои парики, судейские мантии. Боже правый, мой камзол! Этой скотине достался мой камзол!

— Да, сэр, — ответил Мэтью. — Но ему не досталась ваша жизнь.

— Жалкой же она будет с этой минуты! Ой-ой-ой, он чуть не сделал из меня сопрано! — Вудворд всмотрелся в непроглядную мглу впереди. — Куда мы идем?

— В Фаунт-Роял.

— Куда? — споткнулся магистрат. — Не заразило ли тебя безумие этого человека?

— Фаунт-Роял находится в конце этой дороги, — сказал Мэтью. — Если будем продолжать путь, то через несколько часов дойдем. — Оптимистичное заявление, подумал он. Раскисшая земля и полосующий дождь их существенно задержат, зато и преследователям тоже ходу не добавят. — Вернемся сюда с местной милицией и заберем наше имущество. Мне кажется, это наш единственный выбор.

Вудворд промолчал. Действительно, другого выбора у них не было. И если он сможет вернуть себе камзол — а также посмотреть, как Шоукомб дрыгает ногами в петле, — имеет смысл заплатить за это несколькими часами столь гнусного и недостойного положения. Он не мог избавиться от назойливой мысли, что если человек упадет в яму немилости Божией, то это дыра без дна. Он был бос, избитые яйца болели, голова обнажена на потеху всему миру, ночная рубаха промокла и покрылась коркой грязи. Но они хотя бы остались живы, чего не мог бы сказать о себе Тимон Кингсбери. "Исполнение приговора не входит в мои обязанности", — сказал он Шоукомбу. Что ж, это можно скорректировать.

Он вернется сюда и отберет свой камзол, пусть это даже будет последнее его деяние на этой земле.

Мэтью шел чуть быстрее магистрата и остановился его подождать. Через некоторое время ночь и буря поглотили их.


Глава 2 | Голос ночной птицы | Глава 4