home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

В половине восьмого в таверне Ван-Ганди кипела жизнь. Вечером любой пятницы в освещенном лампами и продымленном царстве питий было бы с полдюжины клиентов, в основном фермеры, желающие пообщаться с собратьями подальше от жен и детей. Но в эту пятницу, с ее духом празднества из-за прекрасной погоды и неминуемого конца Рэйчел Ховарт, собралось человек пятнадцать — поговорить или поорать, если случай выдастся, пожевать солонины и как следует выпить вина, рома и яблочного сидра. Для по-настоящему рисковых мужчин в таверне был собственный кукурузный самогон, гарантирующий подъем земли до уровня носа.

Ван-Ганди — сухопарый человек с румяным лицом, подстриженной бородкой и несколькими ростками седоватых волос, стоящих торчком на голове, — был вдохновлен таким оживлением. Взяв лиру, он устроился посреди гуляк и стал выть непристойные песенки, где участвовали молодые жены, пояса верности, подобранные ключи и странствующие купцы. Эти песнопения так подняли народный дух, что загремели хором заказы на крепкую выпивку, а тощая, кислого вида женщина, подававшая напитки, стала предметом таких взглядов налитых глаз, будто она была сама Елена Троянская.

— А вот песня! — заорал Ван-Ганди, разгоняя дыханием плавающий в воздухе табачный дым. — Сам сложил, только сегодня!

Он дернул струну, издав звук, который заставил бы устыдиться вопящую кошку, и начал:

Э-ге-гей, история для добрых людей.

Я в жалостной историей назвал ее скорей.

История про ведьму из Фаунта-Рояля

И ведьминскую шайку дьявольских чертей.

Назвать ее мерзавкою просится само,

Как будто бы навозом обозвано дерьмо-о-о!

Громкий смех и поднятые кружки встретили эти слова, разумеется, но и насчет музыки Ван-Ганди был мастер.

Э-ге-гей, история для добрых людей.

Печальнее история на свете есть едва ли

О том, как ведьму запалят из Фаунта-Рояла.

Покуда до седой золы огонь ее дожжёт,

Она и по дороге в ад у Сатаны сосё-о-от!

Мэтью подумал, как бы у таверны не сорвало крышу ураганом восторга, которым была встречена эта ода. Он мудро выбрал себе стол спиной к залу и как можно дальше от средоточия веселья, но даже две кружки вина и кружка яблочного сидра, которые он уговорил, не могли заглушить тошнотворную боль в ушах, изнасилованных пением Ван-Ганди. Эти идиоты невыносимы! Ржание и тяжелые потуги шутить вызывали просто судороги в животе. У него возникло чувство, что, если он еще останется в этом городе, то сделается законченным пьяницей и опустится в надир, обитаемый только червями, пирующими на собачьем дерьме.

А талант Ван-Ганди обратился к мелодиям, состряпанным на месте. Он показал на сидящего рядом джентльмена и задергал струны:

Жена у Дика Кашинга устала от долбежки

И, чтобы легче стало ей, налила смазку ложкой.

Но только наш Дик Кашинг — он крепкий старина:

Она спалила волосню, а больше ни хрена!

Хохот, веселье, тосты и крики в изобилии. Хозяин стал воспевать другого посетителя:

А кто с Хирамом встретится, жалею всех гуртом.

Его пчела ужалила, так померла при том.

Он в пьянке десять мужиков под стол отправит спать,

А ихним женам борозду успеет распахать!

Это была пытка! Мэтью отодвинул тарелку курятины с фасолью, служившую не слишком аппетитным ужином. И еще сильнее испортила ему аппетит грязь, метаемая в Рэйчел — Рэйчел, которая могла бы заставить замолчать эту банду шутов одним лишь царственным взглядом.

Он допил сидр и встал со скамьи. В этот момент Ван-Ганди запел еще одну песню без мелодии:

И Соломону Стайлзу наш общественный привет!

Такой охотник и ходок, какого больше нет.

Бредет в индейские леса и в чащу, где зверьё,

Выискивая где-то скво, чтоб засадить в неё!

Посмотрев на дверь, Мэтью увидел вошедшего. Будто в ответ на смех и крики, обращенные к нему, он снял треуголку и насмешливо поклонился собравшимся идиотам.

Потом подошел к столу и сел, а Ван-Ганди обратил свой слоновый юмор на следующую ухмыляющуюся жертву, чье имя оказалось Джетро Садракер.

Мэтью снова опустился на стул. Он оценил, что открывается интересная возможность, если правильно ею воспользоваться. Не тот ли это Соломон Стайлз, про которого Бидвелл говорил, что он охотник, и который возглавил отряд, отправленный в погоню за сбежавшими рабами?

Тем временем Стайлз — худой и жилистый человек лет пятидесяти — подозвал служанку. Мэтью встал и подошел к его столу.

Не успел он представиться, как Ван-Ганди ударил по струнам и заревел:

Корбетту молодому мы сочувствуем все вместе:

Есть слух, что он покусан был в одном изрядном месте

Пирожницей-гадючкою, какая пышет злобой,

Чья дочка испечёт батон горячею утробой!

Мэтью покраснел до корней волос еще раньше, чем его шибануло волной животного смеха, и покраснел еще сильнее, когда волна прокатилась дальше. Он увидел, что Соломон Стайлз отреагировал только рассеянной улыбкой на выветренном, как надгробный камень, лице с квадратной челюстью. Волосы у него были очень коротко подстрижены, на висках седоватые. От левой брови вверх через лоб вился рваный шрам от удара ножа или рапиры. Нос имел форму индейского томагавка, темно-карие внимательные глаза тщательно осматривали стоявшего перед ними молодого человека. Одет Стайлз был просто: в серые бриджи и белую рубашку.

— Мистер Стайлз? — спросил Мэтью, все еще красный. Ван-Ганди уже насаживал кого-то другого на колки своей лиры. — Мое имя...

— Мне известно ваше имя, мистер Корбетт. Вы знамениты.

— О... да. Этот... сегодняшний инцидент — печальное недоразумение.

— Я имел в виду ваши трения с Сетом Хейзелтоном. И присутствовал на вашей порке.

— Понимаю. — Он помолчал, но Стайлз не предложил ему места. — Можно к вам подсесть?

Стайлз показал рукой на противоположную скамью, и Мэтью сел.

— Как себя чувствует магистрат? — спросил Стайлз. — Все еще плохо?

— Нет, на самом деле ему намного лучше. У меня есть надежда, что скоро он будет на ногах.

— Успеет к казни, быть может?

— Быть может, — ответил Мэтью.

— Мне кажется только подобающим, чтобы он был свидетелем и удостоверил, что правосудие свершилось. Знаете, это я выбрал дерево, из которого вырезали столб.

— О! — Мэтью очень внимательно стряхнул с рукава воображаемую пыль. — Нет, я этого не знал.

— Ганнибал Грин, я и еще два человека притащили его и поставили. Вы уже на него смотрели?

— Да, видел.

— И как, по-вашему? Подходит он для этой цели?

— Я думаю, что да.

Стайлз достал из кармана кисет, трубочку черного дерева и спичечницу слоновой кости, собираясь набить себе трубку.

— Мне эта работа досталась по наследству от Николаса. Сукин сын небось выпросил это у Бидвелла на коленях.

— Простите?

— Я про Николаса Пейна. Мне Уинстон сказал, что Бидвелл сегодня утром отослал его в Чарльз-Таун. За какими-то припасами, на побережье самой Виргинии. Чего только этот негодяй не сделает, чтобы увильнуть от честной работы!

Он зажег спичку от фонаря на столе и закурил трубку.

Мэтью подумал, что Уинстону пришлось проделать какой-нибудь трюк, чтобы создать у утреннего часового впечатление, будто Пейн уехал. Очевидно, ему удалось достичь соглашения, благоприятного для его карманов и статуса.

— Он мертвец. — Стайлз выдохнул клуб дыма.

У Мэтью сжалось горло.

— Простите?

— Мертвец, — повторил Стайлз. — По крайней мере для меня. Сто раз я ему помогал, когда он меня просил, и теперь он сбегает, когда надо попотеть! Я вам так скажу: он просто дурак, что поехал один по этой дороге. А ведь понимает. Наверное, Бидвелл затеял какую-то интригу, как обычно. — Стайлз склонил голову набок, выпуская дым между зубов. — А вы не знаете, часом, в чем тут дело?

Мэтью сложил руки и несколько секунд просидел в раздумье.

— Ладно, — сказал он, — случайно кое-что знаю. Забавно, как много можно случайно услышать в этом особняке. Естественно, не намеренно.

— Естественно.

— Не сомневаюсь, что и мистер Бидвелл, и мистер Уинстон станут это отрицать, — начал Мэтью, склоняясь к Стайлзу в позе заговорщика, — но я случайно мог услышать — а мог и не услышать, вы же понимаете, — разговор о мушкетах.

— О мушкетах, — повторил за ним Стайлз и приложился к трубке.

— Да, сэр. Может ли речь идти о поставке партии мушкетов? И не на эту ли тему поехал договариваться мистер Пейн?

Стайлз хмыкнул и раскурил трубку сильнее. Служанка подошла с дымящейся миской куриного жаркого, ложкой и стаканом рома. Мэтью заказал еще кружку сидра.

— Я подумал, — сказал Мэтью, выдержав паузу, а тем временем Стайлз отложил трубку и начал есть, — не опасается ли мистер Бидвелл нападения индейцев.

— Нет, это нет. Он бы мне сказал, если бы боялся, что краснокожие нанесли боевую раскраску.

— Я полагаю, вблизи Фаунт-Рояла есть индейцы?

— Вблизи. Вдали. Где-то там. Я видел их знаки, но самих краснокожих не видел ни разу.

— То есть они не воинственной природы?

— Трудно сказать, какой они природы. — Стайлз сделал паузу ради глотка рома. — Вы хотите спросить, нападут ли они на нас? Нет. Вы хотите спросить, не соберу ли я отряд и не нападу ли на них? Нет. Даже если бы знал, где они, а я не знаю.

— Но они знают, где мы?

Стайлз засмеялся:

— А вот это отлично сказано, молодой человек! Я вам говорил, что не видал краснокожих в этих лесах, но видал их подальше к северу. Они ходят по листьям, как муха летает по воздуху. Они проваливаются под землю, когда смотришь на них в упор, и возникают у тебя за спиной. О да, они о нас все знают. Наблюдают за нами с большим интересом, не сомневаюсь, но мы их не увидим, пока они сами не захотят. А они определенно не хотят.

— Тогда, по вашему мнению, путешественнику, скажем, нет нужды опасаться потерять свой скальп?

— Я лично не боюсь, — сказал Стайлз, отправляя в рот ложку. — Да только я умею держать мушкет и нож и всегда знаю, куда бежать. И я бы не сунулся туда один. Не краснокожих я больше всего боюсь, а диких зверей.

Мэтью принесли заказанный сидр. Он отпил и подождал перед тем, как сделать следующий ход.

— Если дело не в индейцах, — сказал он задумчиво, — то может быть иная причина для возможной поставки мушкетов.

— Какая же?

— Ну... у нас с миссис Неттльз завязался разговор, и она вспомнила про раба, который в прошлом году сбежал. Со своей женщиной. Кажется, его звали Моргантас Криспин.

— Да, Криспин. Помню этот случай.

— Они хотели добраться до Флориды, как я понимаю?

— Да. Их убили и наполовину сожрали, пока они еще двух лиг от города не прошли.

— Гм... — сказал Мэтью. Значит, это все-таки правда. — Ну да, только я думал, что возможно — нет, только возможно... что мистер Бидвелл озабочен, как бы прочие рабы не последовали примеру Криспина, и хочет, чтобы мушкеты показали, что мы... как бы это сказать... храним свои ценности. Особенно это понадобится, когда он привезет рабов помоложе и посильнее осушать болото. — Мэтью глотнул крепкого напитка и поставил кружку. — А знаете, что мне любопытно, мистер Стайлз? По вашему мнению, может кто-нибудь — ну, в смысле раб — на самом деле добраться до Флориды?

— Двое почти добрались, — ответил Стайлз, и Мэтью застыл почти неподвижно. — В первый год после основания Фаунт-Рояла. Двое рабов сбежали — брат с сестрой, и меня за ними послали с отрядом еще в три человека. Мы нагнали их едва ли не в полудюжине лиг до испанской границы. Да и поймали, я думаю, только потому, что они сигнальный огонь зажгли. Брат свалился в лощину и сломал ногу.

— И вы их привели обратно?

— Да. Бидвелл тут же велел их заковать в цепи и отправить на север на продажу. Не годится, чтобы кто-то из рабов мог описать территорию или нарисовать карту. — Стайлз зажег погасшую трубку второй спичкой из спичечницы. — А теперь вы мне скажите, если сообразите, — сказал он, втягивая пламя в чашечку трубки. — Когда миссис Неттльз вам про это сказала, в каком контексте это было? Я хочу спросить, вы заметили какие-нибудь признаки, что Бидвелл тревожится насчет рабов?

Мэтью снова потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать ответ:

— Мистер Бидвелл действительно выражал некоторую озабоченность, чтобы я не ходил в невольничий квартал. У меня создалось впечатление, что это может быть... гм... вредно для моего здоровья.

— Я бы туда ходить не стал, — сказал Стайлз, и глаза его сузились. — Но мне кажется, что он может бояться восстания. Такие вещи случались — в других городах. Неудивительно, что он старается держать эти опасения втайне! Сразу после ведьмы — восстание рабов! Это наверняка погубит Фаунт-Роял.

— В точности моя мысль. Почему лучше вообще ни с кем на эту тему не говорить.

— Это да. Не хочу разговоров, будто я создаю панику.

— И я тоже. Только... снова мое любопытство, сэр, и простите мне незнание того, что знает такой опытный охотник, как вы... но я бы сказал, что легко сбиться с пути на такой долгой дороге, как отсюда до Флориды. Насколько она далеко на самом-то деле?

— Я бы сказал, сто сорок семь миль по самому прямому пути.

— Самому прямому? — спросил Мэтью и отпил еще глоток. — Знаете, я опять восхищен, сэр. У вас, должно быть, невероятное чувство направления.

— Я горжусь своими лесными умениями. — Стайлз сделал затяжку, чуть запрокинул голову и выпустил дым в потолок. — Но должен признать, что пользовался картой.

— А! — сказал Мэтью. — Вашей картой?

— Не моей. Бидвелла. Он ее купил у торговца в Чарльз-Тауне. Составитель надписывал ее по-французски — сами можете судить, насколько она древняя, — но оказалось, что она точная.

— Случайно вышло так, что я пишу и читаю по-французски. Если вам нужен будет перевод, готов служить.

— Можете спросить Бидвелла. Карта у него.

— А, — сказал Мэтью.

— Ван-Ганди, старый ты козел! — заорал Стайлз на трактирщика не без дружеского добродушия. — Тащи сюда еще рому! И кружку для молодого человека!

— Нет, спасибо, не надо. Я уже свою порцию сегодня получил. — Мэтью встал. — Мне пора.

— Чушь! Оставайтесь, повеселимся! Ван-Ганди снова скоро заиграет на лире.

— Чертовски жаль будет это пропустить, но мне еще надо многое прочитать.

— Вот в этом и беда с вами, законниками, — сказал Стайлз, улыбаясь. — Слишком вы много думаете!

— Спасибо за компанию, — улыбнулся в ответ Мэтью. — Надеюсь, еще увидимся.

— Приятно было с вами познакомиться, сэр. Да... и спасибо за информацию. Можете не сомневаться, что я сохраню ее при себе.

— Не сомневаюсь, — сказал Мэтью и выбрался из задымленного зала наружу раньше, чем смертоносная лира снова вышла из ножен.

По дороге к особняку он перебирал то, что сейчас узнал, как пригоршню необработанных алмазов. Действительно, при удаче и крепости духа он сможет добраться до Флориды. Планирование бегства — набрать провизии, спичек и так далее — будет существенным моментом, и обязательно надо найти и изучить карту. Вряд ли она в библиотеке. Скорее всего она где-то у Бидвелла в кабинете наверху.

Но о чем он думает? Лишиться прав англичанина? Пуститься в путь, чтобы жить в чужой стране? Пусть он знает французский и латынь, но испанский к его сильным сторонам не относится. Даже если он выведет Рэйчел из тюрьмы — первая проблема — и из города — вторая проблема — и доставит во Флориду — третья и самая головоломная проблема, — готов ли он на деле никогда больше не ступить на английскую землю?

И никогда не увидеть магистрата?

Вот еще одно препятствие. Если он действительно преодолеет первые два и уйдет с Рэйчел, то осознание того, что он сделал, может свести магистрата в могилу. Он выпустит из клетки свою ночную птицу ценой жизни человека, который открыл его клетку мрачного отчаяния.

"Вот в этом и беда с вами, законниками. Слишком вы много думаете!"

В доме горели лампы и свечи. Очевидно, веселье еще продолжалось. Войдя в дом, Мэтью услышал голоса из гостиной. Он намеревался беспрепятственно пройти через нее по дороге к лестнице, как чей-то голос его окликнул:

— Мистер Корбетт! Пожалуйста, к нам!

Алан Джонстон только что вышел из столовой, опираясь на свою трость, а рядом с ним — седобородый мужчина, в котором Мэтью предположил главного актера труппы. Оба они были одеты к обеду — Джонстон определенно лучше балаганщика — и держали в руках по кубку вина. Учитель украсил лицо белой пудрой, как в тот вечер, когда прибыли Мэтью и магистрат. Он казался сытым и довольным, что указывало на недавнее перенесение ужина из столовой в гостиную.

— Этот молодой человек Мэтью Корбетт — клерк магистрата, — объяснил Джонстон своему спутнику. — Мистер Корбетт, это мистер Филипп Брайтмен, основатель и ведущий актер театра "Красный Бык".

— Очень приятно! — прогудел Брайтмен, демонстрируя бас, способный поднять покойника на кладбище.

Он пожал Мэтью руку так энергично, что мог бы помериться силой с кузнецом, но сам он был худощав и не особо внушителен, хотя имелся вокруг него этакий повелительный театральный ореол.

— Очень рад познакомиться. — Мэтью высвободил руку, подумав, что сила Брайтмена закалилась верчением сурового колеса между шестами передвижных театров и нехваткой еды на столе. — Я так понял, что ваша труппа приехала несколько рановато.

— Да, рано. Наши гастроли в двух других поселках были... гм... отменены, увы. Но сейчас мы счастливы оказаться среди столь ценимых друзей!

— Мистер Корбетт! — Уинстон выплыл из гостиной с бокалом вина в руке. Он был чист, выбрит, спокоен, улыбчив и одет в безупречный темно-синий костюм. — Составьте нам компанию и познакомьтесь с мистером Смайтом!

Тут же за спиной Уинстона нарисовался Бидвелл, спеша внести свои два пенса.

— Уверен, что у мистера Корбетта есть дела наверху. Мы не должны его задерживать. Я ведь прав, мистер Корбетт?

— Ну, я думаю, ему следует хотя бы зайти и поздороваться, — настаивал Уинстон. — И бокал вина выпить.

Бидвелл посмотрел на Мэтью хмуро, но произнес без малейшего следа неудовольствия:

— Как хотите, Эдуард.

После чего вернулся в гостиную.

— Пошли, — поторопил Джонстон, хромая мимо Мэтью и опираясь на трость. — Бокал вина для пищеварения.

— Я по горло налит яблочным сидром. Но могу я спросить, кто такой мистер Смайт?

— Новый помощник режиссера в "Красном Быке", — пояснил Брайтмен. — Только что прибыл из Англии, где отлично выступал в театре "Крест Сатурна", а до того — в труппе Джеймса Прю. И еще я хочу из первых рук услышать про ведьму. Пошли, пошли!

Мэтью не успел извиниться и уйти — поскольку у него действительно было дело наверху касательно некоей карты на французском языке, — как Брайтмен ухватил его за локоть и повел в гостиную.

— Мистер Дэвид Смайт, мистер Мэтью Корбетт, — объявил Уинстон, показав рукой на каждого. — Клерк магистрата, мистер Смайт. Это он прочел ведьме обвинительный приговор.

— В самом деле? Очень интересно. И страшновато, да?

Смайтом оказался тот самый молодой блондин, которого Мэтью видел рядом с Брайтменом на козлах переднего фургона. У него было открытое дружелюбное лицо, улыбка показывала, что он одарен полным ртом здоровых белых зубов. Мэтью определил его возраст лет в двадцать пять.

— Не так уж страшно, — ответил Мэтью. — Между нами была железная решетка. И рядом со мной стоял мистер Бидвелл.

— Толку-то от меня было бы! — радостно заявил Бидвелл — поспешно, чтобы не упустить контроль над разговором. — Лязгни на меня зубами эта чертова баба, я бы из сапог выскочил!

Брайтмен грохнул смехом. Смайт тоже засмеялся, и Бидвелл поддержал, в восторге от собственного остроумия, но Уинстон и учитель ограничились вежливыми улыбками.

Мэтью остался стоять с каменным лицом.

— Джентльмены, я все-таки не убежден... — напряжение взметнулось в комнате, и резко оборвался смех Бидвелла, — что мистер Бидвелл мог бы проявить что бы то ни было, кроме мужества, — закончил Мэтью, и вздох облегчения хозяина Фаунт-Рояла был почти слышен.

— Я что-то не припоминаю, чтобы видел эту женщину или ее мужа в прошлом году, — сказал Брайтмен. — Они не ходили на наши представления?

— Вероятно, нет. — Бидвелл направился через всю комнату к графину с вином и налил себе. — Он был довольно тихий... можно сказать, замкнутый, а она, несомненно, оттачивала собственное актерское искусство... Хм... я не имею в виду, чтоваше искусство как-то связано с этим адским ремеслом.

Брайтмен снова засмеялся, хотя далеко не так сердечно.

— Есть люди, которые не согласились бы с вами, мистер Бидвелл! В частности, тот преподобный, что тут неподалеку. Знаете, сегодня у нас был случай: приходил некто, размахивая Библией, так что пришлось его вышвырнуть.

— Я слышал... Преподобный Иерусалим обладает огнем, который, к сожалению, воспламеняет и праведных, и нечестивых. Но бояться нечего: как только он проведет обряд санктимонии над пеплом ведьмы, его вышибут из Сада Эдемского сапогом под зад.

"Просто пир остроумия сегодня вечером!" — подумал Мэтью.

— Обряд санктимонии? — спросил он. Он вспомнил, как Иерусалим использовал это выражение при первом приходе в тюрьму, чтобы противостоять "врагу своему". — Это еще что за чушь?

— Ничего такого, что вы могли бы понять, — ответил Бидвелл с предупреждающим взглядом.

— Уверен, что он вполне поймет, — возразил Джонстон. — Проповедник собирается произвести какой-то смехотворный обряд над пеплом мадам Ховарт, чтобы не дать ее духу, призраку, фантазму или еще там чему вернуться в Фаунт-Роял. Если вы спросите меня, я думаю, что Иерусалим изучал Марлоу и Шекспира по крайней мере не меньше, чем Адама и Моисея!

— О, вы называете имена богов, сэр! — произнес Брайтмен с широкой улыбкой. Но она тут же растаяла при переходе на более серьезные темы. — Я очень сожалею об уходе того преподобного. Преподобный Гроув был человеком, понимающим благородную роль театральных представлений. Мне очень его не хватает на этот раз. Тебе бы он понравился, Дэвид. Человек с доброй душой, доброй верой и, уж конечно, добрым умом. Мистер Бидвелл, я уверен, что ваше общество сильно проиграло из-за его отсутствия.

— Не приходится сомневаться. Но когда ведьмы не будет — а это, слава Богу, уже скоро — и наш город снова встанет на ровный киль, мы постараемся найти человека таких же выдающихся качеств.

— Сомневаюсь, что вы найдете кого-нибудь, кто лучше играл бы в шахматы, — сказал Брайтмен, снова улыбаясь. — Гроув меня два раза здорово разнес!

— Он всех нас разносил, — отозвался Джонстон, прихлебывая вино. — Дошло до того, что я отказался с ним играть.

— Однажды он меня разгромил в партии, продолжавшейся пять минут, — добавил Уинстон. — Конечно, когда он все ходы называл по-латыни, а я в этом языке дуб дубом, то я уже был раздавлен, когда он двинул первую пешку.

— Что ж, — сказал Брайтмен и поднял бокал. — Позвольте мне предложить тост в память преподобного Гроува. И в память многих, покинувших ваш город силой выбора или обстоятельств.

Все выпили, кроме Мэтью, у которого не было бокала.

— И мне не хватает других, которых я помню, — продолжал Брайтмен с печалью в голосе. — Прогулка по городу мне показала, как сильно навредила вам ведьма. Здесь ведь и близко не было столько пустых домов? Или сгоревших?

— Не было, — подтвердил Уинстон либо с достохвальной смелостью, либо с непревзойденной наглостью.

— Я так понимаю, дело рук демонов? — спросил Брайтмен у Бидвелла, и тот кивнул. — И школа тоже сгорела?

— Да. — В голосе учителя прозвучала нотка гнева. — Сгорела дотла у меня на глазах. Ничего печальнее в жизни не видел. Если бы наши пожарные были как следует обучены и хоть вполовину не так ленивы, школу можно было бы спасти.

— Давайте не будем к этому возвращаться, Алан. — Мэтью было очевидно, что Бидвелл пытается уйти от страшно больного вопроса. — Оставим.

— Я этого не оставлю! — огрызнулся Джонстон, метнув сердитый взгляд на Бидвелла. — Это преступление, что так называемые "пожарные" стояли и смотрели, как горит школа — моя школа! После всех трудов, что в нее были вложены!

— Алан, это было преступление, — согласился Бидвелл. — Но ведь работу делали другие, почему же так злиться вам? Школу можно отстроить, и она будет отстроена.

Брайтмен нервно прокашлялся, поскольку в комнате снова нарастало напряжение.

— Вы что хотите сказать, Роберт? Что из-за моего увечья я просто стоял и смотрел, как другие делают всю работу? — Злость Джонстона стала холоднее. — Я вас правильно понял?

— Я не сказал... и не имел в виду... ничего подобного.

— Джентльмены, джентльмены! — Улыбка Брайтмена должна была вернуть тепло собранию. — Давайте не будем забывать, что Фаунт-Роял ждет утро чудесного нового дня! У меня нет сомнений, что школу отстроят заново в прежнем великолепии, и остальные здания вернутся в прежнем великолепии, а дома, оставленные ушедшими друзьями, скоро заселятся новыми. — Все же холодок повис между Бидвеллом и Джонстоном. Брайтмен посмотрел на Смайта. — Дэвид, что ты мне говорил сегодня днем? Помнишь, до того, как ворвался проповедник? Вам, мистер Бидвелл, это может показаться интересным!

— Да?

Бидвелл поднял брови, а Джонстон пошел, хромая, наполнять свой бокал.

— Да... Насчет этого человека, — подхватил Смайт. — Действительно, странно. В наш лагерь приходил сегодня человек. Осматривался. Понимаю, что это звучит дико, но... мне он показался смутно знакомым. Походка... осанка... что-то.

— И вы знаете, кто это был? — спросил Брайтмен у Бидвелла. — Ни в жизнь не угадаете! Ваш крысолов.

При одном упоминании этого человека у Мэтью перехватило дыхание.

— Линч? — нахмурился Бидвелл. — Он вам докучал?

— Нет, этого нельзя сказать. Он скорее... изучал нас. Вообще к нам приходили горожане, бродили по лагерю, но этот... странно звучит, понимаю... я на него смотрел несколько секунд, а потом подошел сзади. Он в этот момент взял синий фонарь, который у нас используется в одном моралите. Вот как он проводил пальцами по стеклу, как поворачивал фонарь... Как будто уже видал, как это делается. И я подумал, что знаю этого человека, но... такая на нем была замызганная одежда, и так он переменился с нашей последней встречи, лет шестнадцать-семнадцать назад...

— Извините, — сумел сквозь стиснутое горло выдавить Мэтью, — но кто же этот мистер Линч?

— Я его назвал по имени. Уверен, что звучало это так, будто я глазам своим не верю. "Мистер Ланкастер?" — позвал я его, и он обернулся.

Смайт задумчиво поднес палец к губам, будто размышляя, рассказывать ли дальше.

— И что потом? — подтолкнул его Мэтью.

— Я... сам понимаю, что это смехотворно... но мистер Ланкастер выступал в цирке с дрессированными крысами, так что, когда мистер Брайтмен мне рассказал, что это — фаунт-роялский крысолов... слишком все это загадочно.

— Загадочно? — Джонстон вернулся к столу с новым бокалом вина. — Почему?

— Я мог бы поклясться, что этот человек — Джон Ланкастер, — ответил Смайт. — Я и сейчас могу поклясться. Он ко мне обернулся, прямо лицом к лицу... и я увидел его глаза. Такие... светлые, как лед... и пронизывающие до изнанки. Я их видел раньше, и этот человек — Джон Ланкастер. — Смайт покачал головой, нахмурив светлые брови. — Я не собирался говорить об этом никому, кроме мистера Брайтмена. Сперва я хотел найти мистера Ланкастера — то есть вашего крысолова — и самому, наедине, выяснить, как он... гм... опустился до такой малопочтенной профессии.

— Тогда прошу меня простить! — вставил Брайтмен. — Я просто не понял, что это личное.

— Ну, что уж тут. — Он бросил на Брайтмена довольно сердитый взгляд. — Уж когда выпустишь кота из мешка, его очень трудно засунуть обратно.

— То же самое можно сказать и о лисе, — добавил Мэтью. — Но скажите, пожалуйста: Линч — или Ланкастер — с вами говорил? Он вас узнал?

— Если и узнал, то даже виду не подал. Как только я назвал его по имени, он быстро удалился. Я хотел пойти за ним, но... подумал, что он, быть может, стыдится своих лохмотьев. И мне не хотелось ему навязываться, пока я не убедился, он это или нет.

— Насколько мне известно, Гвинетт Линч всегда был Гвинеттом Линчем, — изволил возразить Бидвелл. — Кто такой этот ваш Джон Ланкастер?

— Мистер Ланкастер служил в цирке тогда, когда мой отец был там управляющим, — пояснил Смайт. — Я там был на побегушках, делал, что говорил мне отец. Как я уже сказал, мистер Ланкастер выступал с дрессированными крысами, но еще он...

Дверной колокольчик загремел так, что мог бы вылететь из подвески. Не прошло и двух секунд, как дверь распахнулась и посетитель объявил о себе ревом, от которого душа сжималась:

— Как смели вы! Как смели вы столь оскорбить меня!

— О Боже мой! — произнес Брайтмен, и глаза его расширились. — Вернулась буря!

И действительно, облаченный в черное и увенчанный черной треуголкой, в комнату ворвался вихрь, но его изможденное морщинистое лицо раскраснелось от гнева, и жилы выступили на шее.

— Я требую поведать мне! — затрубил Исход Иерусалим, направив раструб своего рта на Бидвелла. — Как случилось, что не был зван я на приготовления твои?

— Какие приготовления? — прозвучал ответный выстрел Бидвелла. Он тоже был на опасной грани взрыва. — И как вы смеете так бесстыдно врываться в мой дом?

— Ты ли говоришь о бесстыдстве? Помысли тогда о бесстыдстве собственном, с коим оскорбил ты не меня, смиренного служителя, но Господа Всемогущего! — Последние слова прозвучали громом, от которого задрожали стены. — Мало того что допустил ты во град свой столь греховную мерзость, как лицедеи сии, но даже на стогне одном со мной града твоего дозволил ты им раскинуть их нечестивый шатер! Да видит Бог, довлеет мне покинуть град сей, и да будет он тут же обречен адскому пламени! И сделал бы я сие, кабы не обряд Честного Положения!

— Обряд Честного Положения? — подозрительно скривился Бидвелл. — Минутку, проповедник! Кажется, вы называли его обрядом санктимонии?

— А... да, он называется и так! — Голос Иерусалима чуть дрогнул, но тут же снова набрал горячего ветра. — Неужто верил ты, что столь важный обряд имеет не более одного имени? Ведь даже сам Господь еще носит имя Иегова! О Боже Небесный, избави слугу твоего от зрелища слепой гордыни, иже столь обильна в горнице сей!

Мэтью был не настолько, однако, слеп, чтобы не заметить, что сам Иерусалим по своей природе на ярмарке гордыни занял центральное место. Брайтмен и Смайт жались к стене, спасая собственные уши, Бидвелл отступил на несколько шагов, и даже стойкий учитель отшатнулся, и костяшки сжимавших трость пальцев побелели.

Однако Уинстон проявил стойкость:

— Почему вы так назойливо лезете в личные дела мистера Бидвелла?

— Сэр, в Царстве Божием нет дел личных! — отрезал Иерусалим. — Лишь Сатана стремится к тайне! Вот почему я столь негодую, что вы скрыли от очей моих сию встречу с сими лицедеями!

— Я ни от кого ничего не скрывал! — возмутился Бидвелл. — И вообще, каким чертом... то есть как вы вообще узнали, что актеры здесь?

— Я пребывал бы в неведении, когда бы не посетил стан лицедеев — как муж добролюбивый, исполненный братских чувств, — дабы говорить с их предводителем. И вот узнаю я от некоего жирного лицедея, чей бог, очевидно, обжорство, — что здесь, с тобою, этот мистер Брайтмен! Тогда открыто стало мне то, что надлежит сделать ведомо всем!

— И что именно надлежит сделать ведомо всем? — спросил Уинстон.

— Намерения ваши, о коих ты довольно осведомлен! — Голос проповедника сочился язвительностью. — Оставить в стороне меня в день казни!

— Что?! — Бидвелл заметил, что миссис Неттльз и две служанки заглядывают в комнату, быть может, испугавшись сотрясающего стены грома. Он махнул им рукой, чтобы ушли. — Проповедник, я не понимаю, что вам...

— Пришел я увидеть тебя, брат мой Брайтмен, — обратился к актеру проповедник, — дабы заключить уговор с тобою. Понятно мне, что ты собрался давать представление после того, как сожжена будет ведьма. В тот же вечер, как слышал я. Я же, скромный служитель Божий, намеревался в тот самый вечер обратиться с проповедью к добрым гражданам на пылающем еще поле битвы. Постигнув глубоко низменность человеческой натуры, я полностью понимаю, что существуют грешники весьма заблудшие, кои предпочтут смотреть на нечестивые забавы, нежели слышать слово Бога Вседержителя, сколь бы красноречивые уста ни произносили его. И потому желал я — как муж мирный и братолюбивый — предложить службу мою, дабы обогатить представление ваше. Скажем... если послание будет обращено к собранию между всеми сценами, нарастая к финалу, не богаче ли станем все мы?

Воцарилось ошеломленное молчание. Его нарушил Брайтмен, разразившись громовой тирадой:

— Это отвратительно! Не знаю, где вы услышали эту ложь, но мы не собирались играть в вечер казни! Мы собирались показывать сцены моралите лишь несколько вечеров спустя!

— Так от кого же вы получили эти сведения, проповедник? — требовательно спросил Уинстон.

— От доброй жены града вашего. Мадам Лукреция Воган пришла говорить со мною сегодня. Она желала осчастливить собравшихся хлебами и пирогами, образец коих счастлива была поднести мне на пробу.

Мэтью подумал, единственное ли это, что было поднесено на пробу сластолюбивому плуту.

— И должно быть ведомо, что мадам Воган создала особый хлеб для этого сожжения, именуемый ею "Каравай избавления от ведьмы".

— Боже правый! — вырвалось у Мэтью, который не мог больше ни секунды сдержаться. — Выбросите этого дурака отсюда!

— Вот речи истинного ученика демона! — обернулся к нему Иерусалим с перекошенной в оскале физиономией. — Да если бы магистрат твой хоть понятие имел о правосудии Господнем, то второй костер был бы рядом сооружен для тебя!

— Его магистрат... имеет понятие о правосудии Господнем, сэр, — прозвучал от дверей слабый, но решительный голос.

Все головы обернулись на звук.

Там — о чудо! — стоял Айзек Темпль Вудворд, вернувшийся из преддверия страны мертвых.

— Магистрат! — воскликнул Мэтью. — Вам нельзя было вставать с постели!

Он подбежал к нему поддержать, но Вудворд вытянул предупреждающую ладонь, другой рукой держась за стену.

— Я вполне в состоянии... встать, выйти и пойти. Отойди, будь добр... дай мне вздохнуть.

Вудворд не только вылез из постели и сумел преодолеть лестницу, он также оделся в коричневые бриджи и чистую белую рубашку. Тощие икры остались, однако, голыми, и он был бос. Лицо было бледнее простыни, от чего темно-лиловые синяки под глазами казались еще темнее, молочно-белой была и лысина, а пигментные пятна на ней — темно-красными. Серая щетина покрывала щеки и подбородок.

— Садитесь! Садитесь, прошу вас!

Оправившийся от потрясения Бидвелл указал Вудворду на ближайшее кресло.

— Да... думаю, что придется сесть. Лестница меня утомила.

С помощью Мэтью Вудворд опустился в кресло и утонул в нем. Мэтью не заметил у магистрата ни следа горячки, но от него по-прежнему шел кисло-сладкий запах одра болезни.

— Вот это совершенно поразительно! — сказал Джонстон. — Очевидно, лекарство нашего доктора подняло его с постели!

— ... что вы правы, сэр. Доза такого эликсира... трижды в день... подняла бы Лазаря.

— Слава Богу за это! — Мэтью крепко сжал плечо Вудворда. — Я бы ни за что не позволил вам встать с кровати, если бы знал, что вы на это способны... но это чудесно!

Магистрат накрыл руку Мэтью своей ладонью.

— Горло все еще болит. И грудь тоже. Но... любое улучшение приветствуется. — Он прищурился, пытаясь разглядеть лица двоих, которых он не знал. — Прошу прощения. Мы знакомы?

Бидвелл представил их. Но ни Брайтмен, ни Смайт не шагнули пожать руку Вудворду. Мэтью обратил внимание, что они старались держаться на другой стороне комнаты.

— Вина, магистрат? — Бидвелл вложил бокал в руку Вудворда, не ожидая ответа. — Мы так рады, что кончились ваши испытания!

— Никто не рад этому так, как я, — просипел Вудворд. Он отпил глоток, но вкуса вина почувствовать не мог. Потом он повернулся к проповеднику, взгляд стал острым. — В ответ на ваше замечание о правосудии Господнем, сэр... должен сказать, что верю: Бог — самый снисходительный судья во всем Его творении... и милосердие Его превосходит любое воображение. Ибо если бы это было не так... вы бы немедленно были призваны в зал Его суда ударом молнии.

Иерусалим собрался для уничтожительного ответа, но сообразил, что лучше не надо. И он склонил голову.

— Я приношу свои самые искренние извинения за любые слова, которые могли огорчить вас, сэр. Я никак не желал оскорблять закон.

— А почему? — удивился Вудворд, делая новый безвкусный глоток. — Всех остальных вы уже, кажется, оскорбили.

— Гм... я прошу прощения, — заговорил Брайтмен несколько нервозно. — Мы с Дэвидом должны вас покинуть. Только не поймите меня неправильно, магистрат. Нам обоим хотелось бы из ваших уст услышать о вашей борьбе с ведьмой, но... как вы сами понимаете... горло — это жизнь актера. Если у нас... гм... возникнут с этим затруднения, то...

— О, я просто не подумал! — прервал его Вудворд. — Ради Бога, простите меня. Конечно... вы не можете рисковать никакими осложнениями здоровья!

— Именно так, сэр. Пойдем, Дэвид? Мистер Бидвелл, спасибо вам за великолепный обед и приятнейший вечер.

Брайтмен, не скрывая этого, спешил уйти, опасаясь, что любое воспаление горла загубит его выступление. Мэтью рвался узнать побольше насчет Линча или Ланкастера или кто он там, но сейчас было не время для этого. И он решил, что утром первым делом найдет Смайта и дослушает рассказ.

— Я с вами! — провозгласил Иерусалим двум актерам, и они поразились еще больше. — Не кажется ли вам, что нам есть что обсудить? Насчет ваших сцен моралите. Сколько времени они занимают? Я спрашиваю, поскольку хочу держать определенный... как бы это сказать... ритм своих посланий.


Глава 9 | Голос ночной птицы | * * *