home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

— Мэтью, что с тобой? Только честно.

Мэтью смотрел из открытого окна комнаты магистрата, откуда видны были омытые солнцем крыши и сверкающая синяя вода источника. Стоял полдень, и только что Мэтью видел, как очередной фургон проехал сквозь далекий свет жаркого дня. Сегодня с самого утра почти непрерывно уезжали фургоны и телеги. Скрип колес, глухой топот копыт, пылевая дымка, повисшая занавесом возле ворот. Но самое грустное зрелище являл собою Роберт Бидвелл, в пыльном парике, с выбившейся позади рубашкой, стоявший посреди улицы Гармонии и умолявший жителей не покидать дома. Потом Уинстону и Джонстону удалось увести его к Ван-Ганди, хотя сегодня и было воскресенье. Сам Ван-Ганди уже погрузил пожитки — в том числе свою дурацкую лиру — и отряхнул от ног прах Фаунт-Рояла. Мэтью предположил, что сколько-то бутылок в таверне еще осталось, и в них Бидвелл и пытается утопить муку провидимого поражения.

Мэтью был бы удивлен, если бы из Фаунт-Рояла уехали меньше шестидесяти человек. Конечно, опасения встретить ночь между поселком и Чарльз-Тауном убавляли поток по мере того, как утро сменялось днем, но нашлись, очевидно, и такие, которые предпочли рискнуть ночной поездкой, чем провести хоть один вечер в городе, где правит ведьма. Мэтью предвидел такое же бегство и на следующее утро, вопреки даже тому, что это будет утро казни Рэйчел, поскольку из декларации, столь умно написанной в доме Ланкастера, следовало, что любой сосед может оказаться слугой Сатаны.

Церковь сегодня опустела, но лагерь Исхода Иерусалима переполнился перепуганными жителями. У Мэтью мелькнула мысль, что Иерусалиму воистину свалился в руки горшок с золотом. Громовой голос проповедника взлетал и падал, как терзаемое штормом море, и взлетали и падали в унисон с ним горячечные крики и вопли утонувшей в страхе публики.

— Мэтью, что с тобой? — снова спросил лежащий на кровати Вудворд.

— Я просто задумался, — ответил Мэтью. — Подумал, что... хотя солнце ярко светит и небо синее... день сегодня очень пасмурный.

С этими словами он закрыл ставни, которые только минуту назад открыл. Потом он вернулся к стулу у кровати магистрата и сел.

— Что-нибудь... — Вудворд запнулся, потому что голос у него все еще был слаб. Горло снова заметно болело, ныли кости, но он не хотел приставать к Мэтью с этими тревожащими вестями накануне казни. — Что-нибудь случилось? У меня слух, похоже, отказывает, но... кажется, я слышал колеса фургонов... и сильную суматоху.

— Некоторые жители решили уехать из города, — объяснил Мэтью, стараясь говорить небрежно. — Подозреваю, что это как-то связано с сожжением. На улице произошла неприглядная сцена, когда мистер Бидвелл встал посередине, пытаясь их отговорить.

— Ему это удалось?

— Нет, сэр.

— Ах, бедняга. Я ему сочувствую, Мэтью. — Вудворд положил голову на подушку. — Он сделал все, что мог... но Дьявол смог больше.

— Согласен, сэр.

Вудворд повернулся получше посмотреть на своего клерка.

— Я знаю, что мы последнее время... во многом были несогласны. Я сожалею о любых сказанных мною суровых словах.

— Я тоже.

— Я также понимаю... какие у тебя сейчас должны быть чувства. Подавленность и отчаяние. Потому что ты все еще веришь в ее невиновность. Прав ли я?

— Вы правы, сэр.

— И ничем... ничего я не могу сказать или сделать, чтобы тебя переубедить?

Мэтью вымученно улыбнулся:

— А я вас, сэр?

— Нет, — твердо ответил Вудворд. — И я подозреваю, что... мы никогда в этом деле не найдем общий язык. — Он вздохнул, на лице его отразилось страдание. — Ты, конечно, не согласишься... но я призываю тебя отложить в сторону очевидные эмоции и рассмотреть факты, как это сделал я. Свой приговор я вынес... на основании этих фактов, и только фактов. Не на основе физической красоты обвиняемой... или ее мастерстве выворачивать слова... или злоупотреблять разумом. На фактах, Мэтью. У меня не было иного выбора... как объявить ее виновной, и приговорить именно к такой смерти. Как ты не можешь понять?

Мэтью не ответил — смотрел на собственные сложенные руки.

— Никто никогда мне не говорил, — тихо сказал Вудворд, — что быть судьей легко. На самом деле мне было обещано... моим учителем... что это как железный плащ: раз надев его, никогда не снимешь. Оказалось, что это — вдвойне правда. Но... я всегда старался быть справедливым и старался не ошибаться. Что еще я могу сделать?

— Больше ничего, — ответил Мэтью.

— А! Тогда, быть может... мы все-таки еще найдем общий язык. Ты это будешь понимать куда лучше... когда сам наденешь железный плащ.

— Не думаю, что это случится, — прозвучал ответ, который Мэтью даже не успел обдумать.

— Это ты говоришь сейчас... и это в тебе говорят молодость и отчаяние. Твое оскорбленное чувство... правоты и неправоты. Тебе сейчас видна темная сторона луны, Мэтью. Казнь заключенного... никогда не бывает радостным событием, каково бы ни было преступление. — Он закрыл глаза: силы покидали его. — Но какая радость... какая легкость... когда удается найти истину и возвратить свободу невиновному. Одно это... оправдывает железный плащ. Ты это сам увидишь... когда Бог даст.

Легкий стук в дверь объявил о посетителе.

— Кто там? — спросил Мэтью.

Дверь открылась. На пороге стоял доктор Шилдс со своим саквояжем. Мэтью заметил, что со времени убийства Николаса Пейна доктор так и ходил осунувшись, с запавшими глазами — такой, каким нашел его Мэтью тогда в лазарете. Если честно, то Мэтью казалось, будто доктор страдает под собственным железным плащом. Чуть влажное лицо Шилдса стало молочно-бледным, глаза слезились и покраснели под увеличительными стеклами очков.

— Извините за вторжение, — произнес он. — Я принес магистрату дневную дозу.

— Входите, доктор, входите! — Вудворд даже сел в постели, с нетерпением ожидая целительного средства.

Мэтью встал и отошел, чтобы доктор Шилдс мог дать лекарство. Доктор сегодня утром еще раз — как вчера — предупредил, чтобы магистрату не говорили о происходящих в Фаунт-Рояле событиях, на что у Мэтью хватило бы собственного здравого смысла без всяких предупреждений. Доктор согласился с Мэтью, что, хотя магистрат, кажется, и поправляется, лучше будет не напрягать его здоровье разрушительными новостями.

Когда лекарство было проглочено и Вудворд снова улегся ожидать драгоценного сна, Мэтью вышел за доктором Шилдсом в коридор и закрыл дверь.

— Скажите мне, — начал Мэтью осторожно, — ваше честное и профессиональное мнение: когда можно будет увезти магистрата?

— Ему с каждым днем все лучше. — Очки съехали вниз по носу, и доктор подвинул их на место. — Я очень доволен его реакцией на лекарство. Если все пойдет хорошо... я бы сказал, через две недели.

— Что значит "если все пойдет хорошо"? Он ведь вне опасности?

— Его состояние было весьма серьезным. Угрожающим, как вы отлично понимаете. Сказать, что он вне опасности, было бы излишним упрощением.

— Я понял вас так, что вы довольны его реакцией на лекарство.

— Да, доволен, — с упором произнес Шилдс. — Но я должен вам кое-что сказать про это средство. Я его создал сам из того, что у меня есть. И намеренно усилил его настолько, насколько осмелился, чтобы подстегнуть тело увеличить кровоток, и тем самым...

— Да-да, — перебил Мэтью. — Насчет застойной крови я все это знаю. Что там с лекарством?

— Оно... как бы это лучше сказать... весьма экспериментальное. Я никогда не давал именно эту пропись и именно в таких сильных дозах.

Мэтью теперь начинал понимать, к чему ведет доктор.

— Да, я слушаю.

— Лекарство создано достаточно сильным, чтобы улучшить его самочувствие. Уменьшить болевые ощущения. Вновь... разбудить природные процессы исцеления.

— Другими словами, — сказал Мэтью, — это сильный наркотик, который дает ему иллюзию хорошего состояния?

— Слово "сильный" — это, боюсь... гм... недооценка. Правильный термин — "геркулесовский".

— То есть без этого средства он вернется к состоянию, в котором был до того?

— Этого я не знаю. Но я знаю определенно, что лихорадка отступила и дыхание стало намного свободнее. Также улучшилось состояние горла. Итак: я сделал то, что вы от меня требовали, молодой человек. Я вернул магистрата от врат смерти... и он заплатил за это зависимостью от лекарства.

— Что означает, — мрачно добавил Мэтью, — что магистрат зависим также и от изготовителя лекарства. На всякий случай, если в будущем я вздумаю преследовать вас за убийство Николаса Пейна.

Шилдс вздрогнул и приложил палец к губам, прося Мэтью умерить голос.

— Нет, вы ошибаетесь, — сказал он. — Я клянусь вам. При составлении лекарства это не учитывалось. Я уже сказал: я воспользовался тем, что было в наличии, в тех дозах, которые я счел достаточными для данного случая. Что же касается Пейна... не будете ли вы так любезны мне о нем более не напоминать? Извините, но я требую, чтобы это прекратилось.

Мэтью увидел в глазах доктора вспышку, будто в нем повернулся нож боли, — мимолетную, тут же исчезнувшую, будто ее и не было.

— Хорошо, — сказал он. — Что будет дальше?

— Я собираюсь, когда свершится казнь, начать разбавлять дозу. Останутся те же три стакана в день, но один из них будет иметь половинную силу. Далее, если все пойдет без осложнений, мы снизим до половины силу второго стакана. Айзек — сильный человек с сильной конституцией. Я надеюсь, что его тело продолжит выздоровление собственными силами.

— Но вы не станете возвращаться к ланцету и банкам?

— Нет. Эти дороги мы уже прошли.

— А что вы скажете о его перевозке в Чарльз-Таун? Выдержит он ее?

— Возможно, да, возможно, нет. Я не могу сказать.

— И ничего больше для него сделать невозможно?

— Невозможно, — подтвердил Шилдс. — Теперь все зависит от него... и от Бога. Но у него лучше самочувствие и лучше дыхание. Он может разговаривать. Это — учитывая, как мало у меня под рукой было лекарств, — я бы назвал своего рода чудом.

— Да, — согласился Мэтью. — Согласен с вами. Я... не хотел бы казаться неблагодарным за все, что вы сделали. И понимаю, что в этих обстоятельствах вы проявили искусство, достойное восхищения.

— Спасибо, сэр. Быть может, здесь было больше удачи, чем искусства... но я сделал все, что мог.

Мэтью кивнул.

— Да... вы уже осмотрели тело Линча?

— Осмотрел. Судя по свертыванию крови, я считаю, что его убили в промежутке от пяти до семи часов до того, как нашли тело. Рана на горле наиболее страшная, но еще он получил две колотые раны в спину. Удары были направлены сверху вниз, обе раны проникают в привое легкое.

— Так что его ударил кто-то, стоявший над ним и за спиной?

— Похоже на то. Потом, я думаю, ему оттянули голову назад и нанесли рану на горле.

— Наверное, он сидел за столом, — сказал Мэтью. — Разговаривал с тем, кто его убил. А потом, когда он лежал на полу, были сделаны все эти разрезы.

— Да. Когтями Сатаны. Или какого-то неизвестного демона.

Мэтью не собирался вступать по этому поводу в спор с доктором Шилдсом и потому сменил тему.

— А как мистер Бидвелл? Пришел в себя?

— К сожалению, нет. Он сидит сейчас в таверне с Уинстоном и напивается сильнее, чем мне приходилось его видеть. Не могу его осудить. Все вокруг рассыпается в прах, и теперь, когда появились новые, еще не опознанные ведьмы... город вскоре опустеет. В эту ночь я спал — это, кстати, был очень недолгий сон — с Библией в обоих концах кровати и с кинжалом в руке.

Мэтью подумал, что в руках Шилдса ланцет — куда более смертоносное оружие, чем кинжал.

— Нет нужды бояться. Удар нанесен, и лисе не нужно больше ничего делать, как только ждать.

— Лисе? То есть вы хотите сказать — Сатане?

— Я хотел сказать то, что сказал. Извините, доктор, у меня тут кое-какие дела.

— Да, конечно. Увидимся ближе к вечеру.


Глава 12 | Голос ночной птицы | * * *