home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 17

Собравшиеся — а было их человек восемьдесят, если не сто или больше — стихли, когда появился Мэтью. Те, кто стоял впереди, попятились, подчиняясь непрекращающимся выкрикам доктора. Мэтью и Рэйчел шли за целителем в набедренной повязке, а индейцы пристроились за ними, и крики, смех и возбужденные возгласы возобновились с новой силой.

Мэтью и в бочке рома не могло бы присниться, что он предстанет миру голый, цепляясь за Рэйчел и проходя мимо орды смеющихся и вопящих индейцев. Зрение вернулось, хотя свет по-прежнему ошеломлял. Он увидел пару десятков деревянных хижин, обмазанных высохшей глиной или заросших мхом, с крышами, где трава росла так же густо, как на земле. Мелькнул засеянный кукурузой участок, перед которым встали бы на колени фермеры Фаунт-Рояла. Две собаки — серая и темно-коричневая — подошли обнюхать ноги Мэтью, но после окрика доктора бросились прочь. То же случилось со стайкой голых коричневых ребятишек, сунувшихся к бледнокожему пациенту, — они унеслись прочь, визжа и подпрыгивая.

Мэтью заметил, что почти все мужчины — такие же узколицые, тощие и с пучком волос на лысой голове, как доктор, — были почти голыми, но женщины облачены либо в оленьи шкуры, либо в ярко окрашенные одежды, вроде бы сплетенные из хлопка. Некоторые из них предпочитали оставлять грудь обнаженной — от такого зрелища жители Фаунт-Рояла попадали бы в обморок. Ноги у всех были либо босы, либо обуты в сшитые оленьи шкуры. Многих мужчин украшала изобретательная синяя татуировка, и некоторых из старших женщин — тоже. Татуировки имелись не только на лице, но и на груди, на руках, на бедрах и — предположительно — на всех других местах.

Настроение было карнавальное. Взрослые ликовали, как дети, а дети — которых было много — как мелькающие белки. Живности тоже было достаточно: свиньи, куры, лающий хор собак.

Доктор подвел Мэтью и Рэйчел к хижине, расположенной посередине деревни, отвел в сторону шкуру, украшенную тиснением, предлагая войти, и сопроводил гостей в прохладное, тускло освещенное помещение.

Свет давали небольшие огни, горевшие в глиняных плошках с маслом, расставленных по кругу. Лицом к этому кругу, на возвышении, установленном на трех деревянных ножках и укрытом звериными шкурами, сидел, скрестив ноги, человек.

При виде этого человека Мэтью застыл как вкопанный. У него отвисла челюсть и зубы чуть не выпали — так он был потрясен.

Человек — явно вождь, губернатор, властитель, или как там его называли, этой деревни — был одет в набедренную повязку из оленьей кожи, едва прикрывающую гениталии. Но это было уже привычно. А потрясло Мэтью то, что на голове у вождя находился длинный, белый, туго завитый судейский парик, а грудь покрывал...

"Я сплю! — подумал Мэтью. — Не в своем уме надо быть, чтобы вообразить такое!"

...шитый золотом камзол магистрата Вудворда.

— Пата не. — Доктор жестами показал Мэтью и Рэйчел, что надо войти в круг, а потом сесть. — Оха! Оха!

Рэйчел повиновалась. Мэтью попытался опуститься, но боль ударила в ребра, и он с перекошенным лицом схватился за глиняную повязку.

— Уг! — провозгласил вождь. У него было узкое лицо с длинной челюстью, вытатуированные круги на обеих щеках, татуировки на руках, как голубые лианы, и они же покрывали кисти. Кончики пальцев выкрашены в красный цвет. — Се на оха! Паг ке не су на оха сау папа!

Повелительный голос заставил доктора действовать — то есть схватить Мэтью за правую руку и выпрямить. Увидев это, Рэйчел подумала, что вождь хочет, чтобы и она встала, но как только она попыталась это сделать, доктор довольно решительно посадил ее на место.

Вождь встал на своем помосте. Ноги от колен до босых ступней покрывала татуировка. Он поставил руки на бедра, глубоко посаженные глаза вперились в Мэтью с серьезным выражением, как того требовало высокое положение их обладателя.

— Те те вейа, — сказал вождь. Доктор отступил, пятясь, и вышел из хижины. Следующие слова были обращены к Мэтью: — Урн та ка па пе не?

Мэтью только покачал головой. Он видел, что драгоценный камзол Вудворда на вожде расстегнут, и грудь тоже украшают татуировки. Хотя у чужого народа трудно определить возраст, Мэтью подумал, что вождь молод, всего на пять-шесть лет старше его самого.

— Оум? — спросил вождь, хмурясь. — Ка тайнай калмет? Опять-таки Мэтью мог только головой покачать.

Вождь на минуту вперил взгляд в землю, потом скрестил руки на груди. Вздохнув, он погрузился в размышления. Небось о том, подумал Мэтью, как лучше убить пленников.

Вождь снова поднял глаза и произнес:

— Quel chapeau portez-vous?

Вот тут Мэтью чуть не рухнул. Индеец говорил по-французски. Вопрос, конечно, чудной, но уж таковы французы. Вождь спрашивал, какую шляпу носит Мэтью.

Мэтью пришлось взять себя в руки. То, что этот дикарь говорит на классическом европейском языке, в голове не укладывалось. Такое было потрясение, что Мэтью даже на секунду забыл о своей полной наготе. Он ответил:

— Je ne porte pas de chapeau. To есть "Я не ношу шляпу".

— Аг аг! — Вождь искренне улыбнулся, что несколько осветило и согрело помещение. Он хлопнул в ладоши, пораженный и обрадованный, что Мэтью понимает этот язык. — Tous les hommes portent des chapeaus. Mon chapeau est Nawpawpay. Quel chapeau portez-vous?

Теперь Мэтью понял. Вождь утверждал, что каждый человек носит шляпу. Он говорил, что его шляпа — Навпавпэ, и спрашивал, какая шляпа у Мэтью.

— Oh! — ответил Мэтью, кивнув. — Mon chapeau est Mathieu.

— Mathieu, — повторил Навпавпэ. — Mathieu... Мэтью, — продолжал он так же по-французски. — Странная шляпа.

— Может быть, но эту шляпу дали мне при рождении.

— А! Но сейчас ты возродился вновь, поэтому тебе следует дать новую шляпу. Я сам тебе ее дам: Победитель Демона.

— Победитель Демона? Я не понял.

Он посмотрел на Рэйчел, которая — не зная ни слова по-французски — оказалась полностью выключена из разговора.

— Разве ты не победил демона, который чуть не отобрал у тебя жизнь? Этот демон бродил по земле уже... о... только мертвые знают сколько, и среди них — мой отец. Не могу сказать, сколько братьев и сестер увели от нас эти клыки и когти. Но мы пытались убить этого зверя. Да, мы пытались. — Он кивнул, лицо его вновь помрачнело. — А тогда демон насылал на нас зло. За каждую стрелу, которая попадала в его тело, он посылал десять проклятий. Умирали младенцы мужского пола, чахли посевы, рыба ходила мимо сетей, а нашим провидцам являлся во снах конец времен. И мы перестали пытаться, чтобы спасти свою жизнь. Тогда стало лучше, но зверь был вечно голоден. Понимаешь? Никто из нас не мог его победить. Лесные демоны стоят друг за друга.

— Но ведь зверь остался жив, — сказал Мэтью.

— Нет! Охотники рассказали мне, что увидели вас и пошли за вами. И тут напал зверь! Мне рассказали, как он налетел на тебя, как ты остался стоять перед ним и испустил громкий боевой клич. Жаль, что я не видел этого сам! Мне сказали, что зверь был ранен. Я послал охотников, и они нашли его мертвым в логове.

— А... я понимаю. Но... он был стар и болен. Думаю, он уже умирал.

Навпавпэ пожал плечами:

— Может быть, и так, Мэтью, но кто нанес последний удар? Они нашли твой нож, он все еще торчал вот тут. — Вождь показал пальцем себе под подбородок. — А если тебя беспокоят лесные демоны, то можешь спать спокойно и знай, что они преследуют только наш род. Твоего рода они боятся.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал Мэтью.

Рэйчел больше не могла выдержать.

— Мэтью, что он говорит?

— Они нашли медведя мертвым и считают, что убил его я. Он мне дал новое имя: Победитель Демона.

— Это вы по-французски говорите?

— Да. Я понятия не имею как...

— Прошу прощения, перебью, — сказал Навпавпэ. — Откуда ты знаешь язык короля Ла Пьера?

Мэтью еще раз перешел мысленно с английского на французский.

— Короля Ла Пьера?

— Да, из королевства Франз-Европэ. Ты из его племени?

— Нет, из другого.

— Но ты с ним говорил? — Сказано было с пылающей надеждой. — Когда он вернется в эти земли?

— Ну... гм... я точно не знаю, — ответил Мэтью. — Когда он здесь был в последний раз?

— О, это было во времена отца моего деда. Он оставил свою речь в моей семье и сказал, что это язык королей. Я хорошо на нем говорю?

— Да, очень.

— А! — Навпавпэ просиял, как мальчишка. — Я его повторяю про себя, чтобы не забыть. Король Ла Пьер показал нам палочки, которые добывают огонь, он ловил наши лица в пруду, который лежал у него в сумке. И еще у него была... маленькая луна, которая пела. И все это вырезано на дощечке. — Навпавпэ озабоченно нахмурился. — Я так хочу, чтобы он вернулся увидеть все эти чудеса, как видел их отец моего деда. Мне этого не хватает. Ты не из его рода? Почему же ты тогда говоришь на языке короля?

— Я его узнал от человека из племени короля Ла Пьера, — решил ответить Мэтью.

— Теперь я понял! Когда-нибудь... когда-нибудь... — он поднял палец, подчеркивая важность своих слов, — я поплыву по большой воде в облачном корабле туда, где Франз-Европэ. Я пойду в ту деревню и сам увижу хижину короля Ла Пьера. Какое там должно быть богатство! Не меньше ста свиней!

— Мэтью! — Рэйчел готова была взбеситься от этого разговора, в котором не могла принять участие. — Что он говорит?

— Печально об этом говорить, но твоя женщина, кажется, не цивилизована, как мы с тобой, — определил Навпавпэ. — Она говорит грязные слова, как та белая рыба, которую мы поймали.

— Белая рыба? — спросил Мэтью. Жестом он показал Рэйчел, чтобы сидела тихо. — Какая белая рыба?

— Не стоит слов. Вообще ничего не стоит, потому что он убийца и вор. Самая нецивилизованная тварь, которую мне выпало несчастье видеть. Так что ты можешь мне рассказать про ту деревню во Франз-Европэ?

— Я тебе расскажу все, что я о ней знаю, — ответил Мэтью, — если ты мне расскажешь про эту белую рыбу. Вот эту... свою одежду... и головной убор ты нашел в его хижине?

— Эти? Да. Разве они не чудесны? — Вождь развел руки в стороны, улыбаясь, чтобы лучше был виден шитый золотом камзол.

— Можно спросить, что еще ты там нашел?

— Другие вещи. Наверное, их как-то используют, но я просто люблю на них смотреть. И еще... конечно... я там нашел мою женщину.

— Твою женщину?

— Мою невесту. Мою принцессу. — Улыбка грозила развалить его лицо пополам. — Молчаливую и прекрасную. О, ей будут принадлежать наравне со мной все мои сокровища, и она нарожает мне полную хижину сыновей! Но сначала, конечно, надо будет ее откормить потолще.

— А белая рыба? Где он?

— Неподалеку. Были еще две рыбы — старые, — но они ушли.

— Ушли? Куда?

— Всюду, — ответил Навпавпэ, снова разводя руки в стороны. — В ветер, в землю, в деревья, в небо. Сам знаешь.

Мэтью опасался, что действительно знает.

— Но ты сказал, что белая рыба еще здесь?

— Да, он еще здесь. — Навпавпэ поскреб подбородок. — Твоя природа полна вопросов, правда?

— Нет, просто... может быть, я его знаю.

— Его знают только нецивилизованные твари и пожиратели падали. Он нечист.

— Согласен, но... почему ты сказал, что он убийца и вор?

— Потому что так и есть! — Навпавпэ сложил руки за спиной и стал подпрыгивать на цыпочках, как ребенок. — Он убил человека моего племени и украл у него солнце мужества. Другой человек из моего племени это видел. Мы его взяли. Взяли их всех. Все они виновны. Все, кроме моей принцессы. Ты знаешь, как я это узнал? Потому что она единственная пошла с нами добровольно.

— Солнце мужества? — Мэтью понял, что вождь говорит о золотой монете. — А что это такое?

— Это то, что дает дух воды. — Он перестал подпрыгивать. — Пойди посмотри на белую рыбу, если хочешь. Увидишь, знаешь ли ты его, и спросишь, какие преступления он совершил.

— Где я могу его найти?

— Вон там. — Навпавпэ показал влево от Мэтью. — Хижина стоит рядом с кучей дров. Сам увидишь.

— Куда он показывает, Мэтью? — спросила Рэйчел. — Он хочет, чтобы мы куда-то пошли?

Она начала подниматься.

— О нет, нет! — быстро сказал Навпавпэ. — Женщина не будет стоять передо мной в моей хижине.

— Рэйчел, пожалуйста, останься где сидишь. — Мэтью положил руку ей на плечо. — Очевидно, таковы правила у вождя. — Он повернулся к Навпавпэ: — Можно ли ей пойти со мной увидеть белую рыбу?

— Нет. В ту хижину женщинам нельзя. Ты иди и возвращайся.

— Я уйду ненадолго, — сказал Мэтью Рэйчел. — Тебе надо будет остаться здесь. Хорошо?

— Куда ты идешь? — Она схватила его за руку.

— Здесь есть другой белый пленник, и я хочу на него взглянуть. Это будет недолго. — Он сжал ей руку и улыбнулся ободряюще, хотя и напряженно.

Рэйчел кивнула и неохотно отпустила его.

— Да... еще одно, — обратился Мэтью к вождю. — Можно мне какую-нибудь одежду?

— Зачем? Тебе холодно в такой жаркий день, как сегодня?

— Не холодно. Просто неуютно, когда так много воздуха.

Он показал рукой на свои обнаженные гениталии.

— А, понимаю. Хорошо, я сделаю тебе подарок.

Навпавпэ снял с себя набедренную повязку и протянул Мэтью.

Мэтью надел ее, осторожно балансируя, поскольку мог действовать только одной рукой.

— Я скоро вернусь, — обещал он Рэйчел и вышел, пятясь, из хижины на яркое солнце.

Хижина и куча дров находились не дальше пятидесяти футов от резиденции вождя. Стайка стрекочущих улыбчивых детей прицепилась по дороге к тени Мэтью, и двое из них бегали вокруг, будто посмеиваясь над его медленной неловкой походкой. Однако увидев, куда он идет, тут же отпрянули и убежали.

Навпавпэ был прав, когда сказал, что Мэтью сам поймет.

Кровь измазала наружные стены странными узорами, по которым христианин сделал бы вывод о сатанинской природе индейцев. На запекшейся крови пировали мухи, они жужжали у входа, закрытого черной медвежьей шкурой.

Мэтью минуту постоял снаружи, собираясь с духом. Вид был весьма не заманчивый. Потом он дрожащей рукой отвел шкуру в сторону. В лицо пахнуло едким дымом. Внутренность хижины едва освещало что-то красное — наверное, догорающие угли угасшего огня.

— Шоукомб? — позвал Мэтью. Ответа не было. — Шоукомб, вы меня слышите?

Ничего.

В дыму лишь приблизительно угадывались контуры.

— Шоукомб? — еще раз позвал Мэтью, но молчание сказало ему, что придется переступить этот ужасный порог.

Набрав в легкие едкого воздуху, он вошел. Медвежья шкура за ним опустилась на место. На секунду Мэтью остался стоять где стоял, ожидая, чтобы глаза привыкли к темноте. Страшный удушающий жар бросил его в пот. Справа можно было разглядеть глиняный горшок, полный тлеющих углей — это от них шел жар и дым.

Что-то шевельнулось — медленно, тяжело — слева.

— Шоукомб? — спросил Мэтью.

Глаза его жгло. Он двинулся влево, куда удалялись клубы дыма.

Почти сразу, напрягая зрение, он смог разглядеть какой-то предмет. Он был похож на ободранный окровавленный бок говяжьей туши, который повесили вялить, и действительно, он висел на шнурах, закрепленных в потолочных балках.

Мэтью подошел. Сердце у него грохотало.

Что бы тут ни висело, сейчас это был кусок освежеванного мяса без рук и без ног. Мэтью остановился. Щупальца дыма плыли мимо лица. Ближе он подойти не мог, потому что уже знал.

Может быть, он издал какой-то звук. Застонал, ахнул, еще что-нибудь. Но — медленно, как пытка во внутреннем круге Ада — шевельнулась скальпированная и покрытая коркой крови голова этого бруска. Она качнулась набок, потом подбородок поднялся.

Глаза были на месте, вылезали из орбит на этом безобразно распухшем, покрытом синяками и черной коркой крови лице. Век не было. Нос отрезали, губы и уши — тоже. Тысячи мелких порезов нанесены на избитый торс, гениталии выжжены, запекшаяся рана покрылась блестящей черной коркой. Точно так же страшным огнем прижгли обрубки рук и ног. Обрубленную тушу оплетали веревки с узлами.

Если есть описание последнего ужаса, который обрушился на Мэтью, то известно оно лишь самому богохульнейшему из демонов и святейшему из ангелов.

Движения этого приподнятого подбородка хватило, чтобы тело качнулось на веревках. Они заскрипели в балках писком тех крыс, что одолевали таверну Шоукомба.

Туда-сюда, туда-сюда.

Раскрылся безгубый рот. Язык Шоукомбу оставили, чтобы он мог молить о милосердии с каждым порезом ножа, с каждым ударом топора, с каждым поцелуем огня.

Он заговорил сухим дребезжащим шепотом, едва различимым при крайнем напряжении слуха.

— Папочка? — Слово вышло изуродованным, как его рот. — Это не я котеночка убил, это Джейми... — Грудь его задрожала, донесся душераздирающий всхлип. Вытаращенные глаза смотрели в пустоту. Это от Шоукомба исходил тихий, раздавленный писк испуганного ребенка. — Не надо, пожалуйста, папочка, не бей меня больше...

Изуродованный громила зарыдал.

Мэтью повернулся — глаза его жгло дымом — и выбежал, пока разум его не развалился на части, как тарелка Лукреции Воган.

Он оказался снаружи, ослепленный и дезориентированный сиянием солнца. Пошатнулся, заметил еще несколько голых детишек, носящихся вокруг него со стрекотом, и лица у них были радостные, хотя они танцевали совсем рядом с хижиной пыток. Мэтью чуть не упал, выскакивая наружу, и его резкие неловкие движения, чтобы сохранить равновесие, вызвали у ребятишек вопли восторга, будто он присоединился к их танцу. По лицу бежал холодный пот, внутренности бунтовали, и Мэтью пришлось наклониться и сблевать на землю, отчего детишки засмеялись и запрыгали вокруг с новыми силами.

Он зашагал дальше, пошатываясь. К веселой компании малышей присоединился одноухий рыжий пес. На Мэтью спустился туман, и он не ведал, в ту ли сторону идет среди хижин. Его движение привлекло жителей постарше, прекративших собирать семена и плести корзины, чтобы присоединиться к веселой цепочке, будто он какой-то вельможа или властитель, чья слава затмевает само солнце. Смех и вопли нарастали, как и число последователей, и от этого лишь сильнее становился ужас Мэтью. Гавкали в спину собаки, шныряли под ногами дети. Ребра болели смертельно, но разве это боль? В остолбенении он понял, что никогда не знал боли, даже грана ее не ведал, если сравнить с тем, что выносит сейчас Шоукомб. За коричневыми улыбающимися лицами заблестели солнечные блики, и вдруг перед ним оказалась вода. Мэтью упал на колени, сунул лицо в воду, не обращая внимания на дикую боль, пронзившую до костей.

Он пил, как животное, и дрожал, как животное. Горло перехватило, он бешено закашлялся, вода хлынула из ноздрей. Потом Мэтью сел на корточки, с мокрого лица капала вода, а толпа позади разворачивалась в веселье.

Он сидел на берегу озерца. Оно было вдвое меньше фаунт-роялского источника, но вода в нем была такой же синей. Мэтью увидел невдалеке двух женщин, наполняющих мехи из шкур. Золотом переливалось солнце на поверхности, напоминая день, когда Мэтью увидел такое же солнце, сияющее над источником Бидвелла.

Он сложил ладонь чашечкой, набрал воды и приложил к лицу, ощущая, как она стекает по горлу, по груди. Горячка разума остывала, зрение прояснилось.

Индейская деревня, понял он, была зеркальным образом Фаунт-Рояла. Как и создание Бидвелла, деревня разместилась здесь — кто знает, когда это было, — поближе к источнику пресной воды.

Мэтью услышал, что шум толпы стих. Чья-то тень легла на него и произнесла:

— На унхуг паг ке не!

Двое мужчин взяли Мэтью, осторожно, чтобы не потревожить раны, и помогли ему встать. Потом Мэтью повернулся к говорившему, но он уже знал, кто отдал приказ.

Навпавпэ был на четыре дюйма ниже Мэтью, но высота судейского парика придавала ему солидность. Золотые полоски камзола сияли под ярким солнцем. Добавить сюда еще эти тщательные татуировки, и Навпавпэ становился зрелищем — глаз не оторвать, при этом весьма внушительной личностью. В нескольких шагах у него за спиной стояла Рэйчел, и глаза ее тоже были цвета испанского золота.

— Прости мой народ, — сказал Навпавпэ речью королей. Он пожал плечами и улыбнулся: — Мы не часто принимаем гостей.

Мэтью все еще не пришел в себя. Он медленно моргнул, поднес руку к лицу:

— А то... что вы сделали... с Шоукомбом... с белой рыбой... входит в прием?

Навпавпэ был просто шокирован:

— О нет! Разумеется, нет! Ты не так понял, Победитель Демона! Ты и твоя женщина — почетные гости здесь за то, что ты сделал для моего народа! А белая рыба — грязный преступник!

— Вы так с ним поступили за воровство и убийство? Может быть, закончить эту работу и проявить немного милосердия?

Навпавпэ помолчал, обдумывая.

— Милосердия? — спросил он, морща лоб. — Что такое это самое "милосердие"?

Очевидно, это понятие французский географ, выдававший себя за короля, не смог или не захотел объяснить.

— Милосердие, — начал Мэтью, — проявляется, когда... — он задумался, подыскивая слова, — когда наступает время положить конец чьему-то страданию.

Навпавпэ еще сильнее наморщил лоб:

— А что такое страдание?

— Это то, что ты чувствовал, когда погиб твой отец, — пояснил Мэтью.

— Ах, это! Ты хочешь сказать, что надо вспороть брюхо белой рыбе, а внутренности вытащить и скормить собакам?

— Ну... я думаю, нож в сердце будет быстрее.

— Смысл не в том, чтобы было быстрее, Победитель Демона. Смысл в каре, в том, чтобы показать всем, что бывает за такие преступления. И к тому же детям и старикам так нравится его пение по ночам. — Навпавпэ уставился на озерцо, все еще в размышлении. — Это самое милосердие; так делают во Франз-Европэ?

— Да.

— Тогда — что ж. Значит, это то, чему мы должны стремиться подражать. И все-таки... нам его будет не хватать. — Он повернулся к стоявшему рядом человеку: — Се ока па неха! Ну се каидо на кай ичиси!

С последним шипящим звуком он сделал колющее движение, а потом, к ужасу Мэтью, резко повернул и полоснул крест-накрест невидимым лезвием. Человек с покрытой татуировкой лицом побежал прочь, вопя и что-то выкрикивая, и почти все зеваки — мужчины, женщины и дети наравне — побежали за ним, испуская те же звуки.

Мэтью должно было бы стать легче, но не стало. Тогда он усилием воли переключил мысль на другой и более важный предмет.

— А что такое солнце мужества? — спросил он.

— То, что дает дух воды, — ответил Навпавпэ. — А также луны и звезды от великих богов.

— Дух воды?

— Да. — Навпавпэ показал на озерцо. — Здесь он живет.

— Мэтью! — окликнула его Рэйчел, становясь рядом. — Что он говорит?

— Я пока не знаю, — ответил он. — Я пытаюсь...

— Аг-аг! — Навпавпэ погрозил пальцем. — Дух воды может оскорбиться, услышав грязные слова.

— Приношу свои извинения. Позволь спросить, если можно: как дает вам дух воды эти солнца мужества?

В ответ Навпавпэ вошел в воду. Он уходил от берега, пока не зашел по пояс. Потом остановился и, одной рукой придерживая на голове парик, наклонился, а другой стал ощупывать дно. То и дело он доставал пригоршню ила и просеивал сквозь пальцы.

— Что он ищет? — тихо спросила Рэйчел. — Ракушки?

— Не думаю, — ответил Мэтью. У него был соблазн рассказать ей о Шоукомбе, просто чтобы избавиться от тяжести виденного, но не было смысла делиться таким ужасом.

Навпавпэ сменил место, зайдя чуть поглубже, наклонился и снова стал искать. Перед вудвордова камзола потемнел от воды.

И через минуту вождь перешел на третье место. Рэйчел тихонько вложила пальцы в ладонь Мэтью.

— Я никогда не видела ничего подобного. Вокруг всей деревни — стена леса.

Мэтью хмыкнул, наблюдая Навпавпэ за работой. Защитная стена деревьев — еще одно связующее звено между деревней и Фаунт-Роялом. У него было чувство, что эти два поселения, разделенные милями, связаны еще каким-то образом, о котором никто не подозревает.

Близость Рэйчел и тепло ее руки напомнили об их недавней близости. Как будто это воспоминание лежало совсем рядом с центром памяти. Но это все была иллюзия. Так ведь? Конечно, так. Рэйчел не полезла бы на лежанку отдаваться умирающему. Даже если он спас ей жизнь. Даже если бы она думала, что ему уже недолго осталось на этой земле.

Но... чисто теоретически... если именно так стало известно, что он на пути к выздоровлению? А что, если... доктор даже поощрил ее к такому физическому и эмоциональному контакту, этакий индейский способ лечения, подобный... да, подобный кровопусканию?

Если так, то доктору Шилдсу много есть чему поучиться.

— Рэйчел, — сказал Мэтью, осторожно гладя пальцами ее руку. — Ты... — Он остановился, не зная, как к этому подойти, и решил избрать обходной путь. Тебе дали какую-нибудь другую одежду? Какую-нибудь... гм... местную?

Она встретила его взгляд.

— Да, — сказала она. — Эта молчаливая девушка принесла мне платье в обмен на то синее, что было у тебя в мешке.

Мэтью попытался прочесть правду у нее в глазах. Если они с Рэйчел действительно тогда любили друг друга, то признаваться в этом она сейчас не собиралась. И прочесть по ее внешности этого тоже не удавалось. И в этом, подумал он, ключевой вопрос: она могла отдать ему свое тело из-за чувства или же в рамках метода лечения, рекомендованного доктором, который Мэтью казался сделанным из одного теста с Исходом Иерусалимом, а могло быть, что это фантазия, навеянная горячкой и дурманящим дымом, желаемое, но не действительность.

В чем же правда? Правда, подумал он, в том, что Рэйчел все еще любит своего мужа. Или хотя бы память о нем. Он это понимал из того, о чем она не говорит. Если тут было на самом деле о чем говорить. Она может хранить чувства к нему как букет розовых гвоздик. Но это не красные розы, и в этом вся разница.

Он мог спросить, какого цвета то платье. Мог точно описать ей его. Или мог начать его описывать, и она ему скажет, что сильнее ошибиться он не мог.

Может быть, ему и не надо знать. Или даже желать знать. Наверное, лучше оставить все несказанным, и пусть граница между явью и фантазией останется непотревоженной.

Он прокашлялся и снова посмотрел на пруд.

— Ты говорила, что с индейцами прошла час пути. Не помнишь, в какую сторону?

— Солнце какое-то время было слева. А потом светило в спину.

Он кивнул. Значит, они шли час обратно в сторону Фаунт-Рояла. Навпавпэ перешел на четвертое место и крикнул:

— Дух воды любит шалить! Иногда он отдает их просто так, а иногда приходится искать и искать, чтобы найти хоть одно!

С детской улыбкой он вернулся к своей работе.

— Потрясающе! — сказала Рэйчел, качая головой. — Просто неимоверно!

— Что именно?

— Что он говорит по-французски, а ты его понимаешь. Я бы не могла больше удивиться, если бы он знал латынь!

— Да, он потрясающе... — Мэтью резко замолчал, будто прямо перед ним рассыпалась каменная стена. — Бог мой! — прошептал он. — Вот оно!

— Что?

— Не знает латыни. — Мэтью горело возбуждением. — То, что сказал преподобный Гроув в гостиной Бидвелла в присутствии миссис Неттльз. "Не знает латыни". Вот он, ключ!

— Ключ? К чему?

Он посмотрел на нее, и теперь он тоже сиял мальчишеской улыбкой.

— К доказательству твоей невиновности! То доказательство, которое было мне нужно, Рэйчел! Оно было прямо здесь, ближе, чем... — Он искал сравнение, поскреб щетинистый подбородок... — чем собственные усы! Эта хитрая лиса не умеет...

— Рука Навпавпэ взметнулась вверх, по запястье в иле. — Вот она, находка!

Мэтью пошел по воде ему навстречу. Вождь открыл ладонь и показал серебристую жемчужину. Немного, но вместе с осколком тарелки — достаточно. Мэтью стала любопытна одна вещь, и он, обойдя вождя, прошел туда, где глубина была ему по пояс.

И вот оно! Подозрение подтвердилось; он ощутил заметное течение у колен.

— Вода движется, — сказал он.

— О да, — согласился Навпавпэ. — Это дышит дух. Иногда сильнее, иногда слабее. Но всегда дышит. Тебя заинтересовал дух воды?

— Да, очень.

— Гм! — вождь кивнул. — Я не знал, что ваш род религиозен. Я тебя отведу в дом духов как почетного гостя.

Навпавпэ отвел Мэтью и Рэйчел в другую хижину возле озерца. У этой стены были выкрашены синим, вход занавешен причудливо сплетенным занавесом из перьев индеек и голубей, кроличьего меха, лисьих шкур прямо с головами и шкур разных других зверей.

— Увы, — сказал Навпавпэ, — твоей женщине нельзя туда входить. Духи удостаивают разговором только мужчин, а женщин — только через мужчин. Кроме, конечно, случаев, когда женщина рождается с метками духа и становится провидицей.

Мэтью кивнул. Он понял, что то, что в одной культуре называется "метки духа", в другой будет "метками дьявола". Он сказал Рэйчел, что обычаи вождя требуют, чтобы она подождала их снаружи. Потом вслед за Навпавпэ вошел в хижину.

Внутри было почти совсем темно, только язычок пламени горел в глиняном горшке, полном масла. К счастью, разъедающего глаза дыма здесь не было. Дом духов казался пустым, насколько мог видеть Мэтью.

— Здесь надо говорить уважительно, — предупредил Навпавпэ. — Это построил мой отец, и с тех пор много зим и лет миновало. Я часто сюда прихожу просить совета.

— И он отвечает?

— Ну... нет. Но все-таки отвечает. Он слушает, что я говорю, а потом отвечает всегда одинаково: сын, решай сам. — Навпавпэ поднял глиняный горшок. — Вот дары, которые дает дух воды.

Он с мечущимся огоньком пошел в глубь хижины, Мэтью — за ним.

И все равно ничего здесь не было. Кроме одного предмета. На полу стояла миска побольше, полная илистой воды. Вождь сунул в нее ту же руку, что держала жемчужину, и она вышла обратно, капая илом.

— Так мы чтим духа воды.

Навпавпэ подошел к стене, не сосновой, как другие, а покрытой толстой коркой ила из озера.

Вождь прижал пригоршню ила с жемчужиной к стене и разгладил.

— Сейчас я должен буду говорить с духом, — сказал он. И потом тихим распевом произнес: — Па не са нехра каи ке пану. Кена пе пе кайру.

Распевая, он водил язычком пламени вдоль стены.

Сперва блеснуло красное. Потом синее.

Потом красное... золотое... еще золотое... дюжина золотых... серебро... пурпур и...

...безмолвный взрыв красок, когда свет двигался вдоль стены: изумрудная зелень, рубиновая алость, сапфировая синева... и золото, золото, тысячу раз золото...

— Ох! — выдохнул Мэтью, и волосы дыбом встали у него на загривке.

В этой стене был клад.

Клад пиратов. Сотни драгоценностей — небесно-голубые, темно-зеленые, бледно-янтарные, ослепительно белые — и монеты, золото и серебро в таких количествах, что король Франз-Европэ задрожал бы и пустил бы слюни. И самое потрясающее — что это Мэтью видел только самый верхний слой. Высохший ил имел не менее четырех дюймов толщины, шесть футов высоты и четырех футов ширины.

Здесь. Здесь, в этой глиняной стене, в этой хижине, в этой деревне, в лесной глуши. Мэтью не поручился бы, но ему показалось, что он слышит, как хохочут в унисон Бог и Дьявол.

Теперь он знал. Спрятанное в источнике Фаунт-Рояла унесло течением подземной реки. Конечно, на это потребовалось время. Время нужно на все. Вход в подземную реку, где-то в глубине бидвелловского источника, мог быть не шире тарелки Лукреции Воган. Если бы пират промерил озеро перед тем, как опустить туда мешки с драгоценностями и монетами, он бы обнаружил дно на глубине сорока футов, но не нашел бы стока, через который все унесло в подземную реку. Может быть, течение бывает сильнее в каком-то сезоне или на него действует луна, как на океанские приливы. В любом случае тот пират — человек, у которого хватало ума грабить спрятанное, но не прятать награбленное в крепкую упаковку, — выбрал хранилище с дырой в виде трубы в дне. Зачарованный Мэтью подошел к стене.

— Се на кайра па па кайру, — распевал Навпавпэ, медленно водя пламенем вдоль стены, и все время вспыхивали разноцветные огоньки отраженного света.

Потом Мэтью заметил, что в высохшем иле блестят еще и черепки посуды, золотые цепочки, серебряные ложки и так далее. Вон выступила инкрустированная золотом рукоять кинжала, а там — треснувший циферблат карманных часов.

Понятно было, почему тарелка Лукреции Воган попала к доктору — как некое колдовское приспособление, посланное духом воды. В конце концов, она была украшена узором, в котором индейцы наверняка узнали изображение человеческого органа.

— На пе гуида на пе каида, — сказал Навпавпэ и, очевидно, закончил свой обряд, потому что поднес свет к Мэтью.

— Солнце... — Голос Мэтью подсел, пришлось начать снова. — Солнце мужества. Ты говорил, что одно солнце украл белая рыба?

— Да, и убил человека, которому оно было дано.

— А можно спросить, почему оно было ему дано?

— Как награда, — ответил Навпавпэ, — награда за мужество. Этот человек спас другого, раненного диким кабаном, а потом убил кабана. Эту традицию начал мой отец. Но белая рыба заманивал моих людей на свои дурные пути, делал их слабыми своим крепким питьем, а потом заставлял работать на себя, как собак. Пришло ему время уйти.

— Понимаю. — Мэтью вспомнил, как Шоукомб говорил, что его таверна выстроена с помощью индейской рабочей силы. Теперь он действительно понимал. Он видел всю картину и видел, как становятся на место сложным узором ее фрагменты.

— Навпавпэ, — начал Мэтью, — мы с моей... гм... женщиной должны уйти. Сегодня. Должны вернуться туда, откуда пришли. Ты знаешь ту деревню у моря?

— Конечно, знаю. Мы все время за ней наблюдаем. — Навпавпэ вдруг стало озабоченным. — Но Победитель Демона, тебе нельзя уходить сегодня! Ты еще слишком слаб, чтобы столько пройти. И ты должен мне рассказать все, что знаешь о Франз-Европэ, и еще сегодня вечером праздник в твою честь. Танцы и пир. И у нас вырезана голова демона, которую ты будешь носить.

— Ну... я... видишь ли...

— Уйдешь утром, если все еще пожелаешь этого. Сегодня мы празднуем, чтим твою храбрость и смерть зверя. — Он снова направил свет на стену. — Вот, Победитель Демонов! Дар для тебя, как следует по нашей традиции. Возьми отсюда ту вещь, сияние которой привлечет твою руку.

Потрясающе, подумал Мэтью. Навпавпэ не знает — и не дай Бог ему когда-нибудь узнать, — что во внешнем мире, в цивилизованном мире, есть люди, которые пришли бы сюда и снесли бы всю деревню до основания всего за один квадратный фут грязи с этой стены.

Но дар неимоверной ценности был предложен, и рука Мэтью пошла за его сиянием.


Глава 16 | Голос ночной птицы | Глава 18