home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Охота

Помню, я прицелился. В руках было заряженное ружье (правда, не боевое, а охотничье), надо было убивать лося или кабана, они обязательно пойдут подо мной (не могут не пойти, у них такой принципиальный характер): на свою погибель. Если выбрана тропинка на водопой, все равно попрутся (и туда и обратно). Даже если капкан заметят, перекрестятся, заплачут и потащатся, хоть кол на голове теши. И тешат, кому не лень. Между прочим, гомо сапиенс мало чем отличается в этом смысле от кабана: он из-за принципа тоже пойдет и на виселицу, и в премьер-министры.

К моему рассказу есть давно придуманный заголовок (не мною, к сожалению): «Оглянись вперед». Бог даст, кто-то, прочитав мое повествование, и вперед посмотрит, и прошлое помянет. А пока — к сюжету.

В середине семидесятых годов группа журналистов, возглавляемая кем-то из комсомольских секретарей, оказалась летом в Венгрии. Взяли в команду меня, спецкора «Комсомольской правды» — газетчика, до той поры «невыездного» (и кто бы сказал из-за чего, но: «Тайны мадридского двора»). Ничего существенного в Венгрии я не ощутил, кроме того, что принимали нас сдержанно: без возгласов радости (при встрече) и без слез печали (при расставании). И правильно делали: венгры народ памятливый.

Тут вдруг я получаю персональное приглашение (прямо на приеме у кого-то из высших партгенносе) поохотиться в знаменитом на весь мир заповеднике. Почему не ведаю; возможно, из-за того, что на одном из правительственных приемов оказался единственным в группе, кто без запинки произнес название крупного города Венгрии: Секешфехервар. Попробуйте сами и убедитесь: без отменной памяти и музыкального слуха вы с первого и даже второго раза не «пройдете», непременно «зацепитесь» и, стало быть, лицензию в этот рай не получите. Так вот!

Итак, в одну из предрассветных ночей на зависть коллег ко мне в номер отеля пожаловали два настоящих егеря (живые!). Никогда в жизни (ни до, ни после) я таких колоритных господ не видывал. Об одежде не говорю, но опереточные перья на шляпах — загляденье: никак не мог отделаться от ощущения того, что участвовать придется в массовке художественного фильма. Мы сели в машину, и меня (предварительно экипировав) повезли в заповедник. По дороге старший егерь показал мне документ с печатью: разрешение на «отстрел» (так и было там сказано) лося или кабана. Короче: «будь спок».

Выехали почти еще ночью в заповедник, а потом несколько километров брели пешком и уже осторожно — до «высотки»: так я окрестил вышку с площадкой (не ниже пятнадцати или двадцати метров высоты). Взобрались по шатким деревянным ступенькам. На языке жестов мне показали: через час под нами пойдут на водопой мои будущие жертвы, а по их мнению — счастливчики; ведь на их долю выпала честь пасть от пули почетного гостя; от моей, выходит дело. Я тут же вспомнил Галича с его знаменитой: «Там по пороше гуляет охота, трубят егеря!..» Здесь не трубили: ведь не было «гона». Жертвы добровольно явятся и сами лягут на плаху: водички им попросту «хотца» попить, вот и пришли! Получается, что все мы здесь встретимся по обоюдному согласию, но в надежде на разные результаты. Благодать: каждому свое. Помните, чьей идеологией рожденный лозунг?

Ладно. В руках у меня появился винчестер-двухстволка с красивой ложей и разноцветными лентами вокруг затвора, как будто егеря хотели замаскироваться под цветочный букет. Теперь они только и делали, что ждали взмаха дирижерской палочки, чтобы порадовать меня опереточным дуэтом: «Помнишь ли ты наши мечты?» — «Как улыбалося счастье?» Полная тишина. Курить и шептаться категорически нельзя, все сорвется: они учуют нас и залягут, застыв в сухой забастовке, и будут лежать, пока мы не уйдем.

Вдруг, представьте, вижу (а меня уже подтюкивают пальчиком в спину): идет!!! Очень солидный кабанчик. Беззаботный, как будто кто-то сказал ему, что все это — кино, «не дрейфь, пацан, твоя роль приятная и простая: прогуляться туда-сюда, а потом посмотреть киношку». А вот о том, что в стволе у другого персонажа сцены пуля в стволе винчестера, а не гречка, коварно умолчал. Мне уже показывают егеря жестами: пора! Я поднял ружье, тщательно приложил ложе к плечу, положил палец на курок, за-дер-жал-ды-ха… — и..!?

Простите меня, мой читатель, беру таймаут: именно в это мгновение вспышкой пронзил меня ток: с самого дна памяти поднялся на поверхность и пронесся вихрем «тот самый» случай; я на доли секунды замер. Так бывает с воспоминаниями, рожденными не умом, а подсознанием; для рассказа о мгновении необходимы слова и время: тысяча слов или триста, один час или минута? — сам не знаю.

1943-й год. Война. Красноярск. Лето. В сорока километрах от города на берегу Енисея — санаторий-лагерь для ослабленных и больных детей. Самому старшему шесть лет. Я — пионервожатый, мне ровно четырнадцать. Только что стал комсомольцем: первое ответственное поручение райкома. Со мной в лагере пятьдесят девчонок и мальчишек. Начальник лагеря — женщина, от мужа которой с фронта уже год нет вестей. Слепой гармонист, ему не больше двадцати: фронт, ранение. Первые звуки оживающей гармошки: «Ка… (меха вправо) линка… (влево)». Под «Калинку» мы делаем утреннюю зарядку и ждем, когда у гармониста родится мелодия марша на побудку и отбой. Один полноценный мужик на весь лагерь, он же единственная опора для детей, начальницы и слепого солдатика: я.

Опускаю быт: еду, сны, тоску, веру в победу: через неделю или через месяц? Единственный телефон в пяти километрах вниз по Енисею: рыбосовхоз. Один раз в неделю мальчишки бегают в совхоз за сводками «Совинформбюро» и за письмами мужа начальницы, которые так при нас и не пришли. Больше ничто и ничего нас не волнует. Живем, как дышим: вдох — выдох. Мыслей — ноль.

Вдруг в сорока метрах от нас встает на обочине дороги грузовик с тремя мужчинами «на борту». Ремонт. Им заботы, нам — игра. Типы кажутся мне подозрительными. Дезертиры? Или «зэки»: вокруг лагеря. Они к нам не лезут. Копаются. Устраиваем (надо же как-то развлекать пацанов): дозор! Мои залезли ночью прямо под грузовик. Первое донесение: «эти» хотят рано утром уходить («мотор сдох!»), забрав нашу лодку. Перед уходом «почистить» (как услышали, так и сказали юные «пинкертоны» из-под машины). Продукты?! — не дадим. Лодку?! — не дадим. Решение принято мною немедленно: гонцы — в совхоз за подмогой. А пока (с ума можно сойти, это опять я «стратег»!): задержать незнакомцев! И сам возложил на себя командование операцией. (Гайдар в четырнадцать лет командовал полком? И мне столько же!) Дадим незваным пришельцам бой! — иначе продукты потеряем и еще «их» не задержим. Какие ж надо иметь мозги, чтоб такое придумать? Задним числом все мы осмотрительны и разумны. Вспомните собственные четырнадцать. Представьте ту Отечественную, а не эту бандитскую романтику.

К военным действиям готовились быстро. В подполе начальницы нашли бердану (обрез). На всю жизнь запомнил: двадцать четвертый калибр. Нарезной ствол. Два патрона, начиненные дробью на волка. Слепой солдат научил словами заряжать ружье и как потом пулять, глядя в прицел. Ищи, сказал, мушку. Он не видел, а я не знал: у нашей берданы мушка давно была сбита. Первое в жизни ружье, приносящее смерть, да еще в моих безвинных руках! Много позже я бывал в тирах и таскал маме нехитрые призы за меткость. Мама не знала, как относиться к этому. В ее глазах (помню) — гамма чувств: недоумение, гордость, даже страх. С моими мальчиками (напомню читателю: от трех до пяти) мы окружили грузовичок. Залегли, замерли. Господи, почему так долго рассказывается то, что потом проносится в памяти за ничтожные секунды?

Хотите слушать дальше? Продолжаю: пока пятерка мальчишек бежала в совхоз, мы вдруг обнаружили, что грузовик замер. Ни звука, ни чиха, ни храпа. Он пуст! Ушли, а как — не знаем. Ни я, ни мои гвардейцы. И кинулись на берег: всего сто метров. Вброд перешли протоку до узенького островка между нами и Енисеем. Разглядели в темноте: уже сидят в нашей лодке и налаживают весла. Правое (или левое — не помню) действительно выскакивало из крепления. Шепнул мальчикам, чтоб легли и не дышали. Затем… (что бы вы сделали на моем месте, обладая своим опытом и здравым смыслом?)… струсили бы? Я, увы, не струхнул: просто не успел!

А уж потом царство глупости. Встал в полный рост. Поднял бердану. Клацнул затвором. Палец на курок. И закричал, как резаный (возможно, и «петуха» при этом дал): «Руки — вверх! Стреляю!» Полный «амлет», как сказал бы наш учитель литературы и русского языка. Руки они не подняли. И случилось, наконец, то, к чему я шел, не щадя ваше дорогое время, и без всякого удовольствия тратя свое.

Заканчиваю. Я направил бердану в их сторону, закрыл глаза и нажал курок. Звук был громкий. Тугой удар в правое плечо: отдача. И тут же послышалось тарахтение: катер спешил к нам на помощь. Троих повязали без сопротивления. Кто они и откуда, мне не сказали. К счастью (о, чудо!), я не попал: жертв не было. Через месяц в моей школе общее собрание: мне вручили бердану-бабулю, оставшуюся без «зрения», да еще спилили нарезку в стволе (до инвалидности второй группы). Майор зачитал чей-то приказ: за храбрость. Сегодня я понимаю: за глупость и безрассудство. Иногда думаю: если б попал. Что тогда делал? В церкви грех отмаливал в ссудные дни?

Надеюсь, вы не забыли, на чем оборвался рассказ о «венгерских событиях»? Я положил палец на курок винчестера, задержал дыхание и..?! Вот тут-то оно и «сработало»: я решительно попутал всю программу охоты. Вручил винчестер ближайшему ко мне егерю и произнес слова (почему-то по-немецки? По-русски они могли не понять?) которые, потом вспоминая историю, с наслаждением повторял родным и коллегам, а сегодня — вам:

«Их бин пацифист!»

Как они смеялись, я рассказывать не стану, вы сами можете представить. Такого экспоната, как я, в их охотничьей практике никогда не было и не будет. Они сами «сняли объект» (по их выражению и на международном языке), причем за мой счет. Я дал слово (палец на губы, потом по горлу), что до отъезда из Венгрии не выдам тайну выстрела, даже под угрозой суда. Что честно и сделал. Отказавшись убить кабанчика (по их мнению, наверное, кабанища), я по нынешний день ощущаю себя не просто миротворцем, но и органическим противником всяческих войн и убийств, какими бы политическими, религиозными, клановыми или территориальными причинами они ни оправдывались.

Их бин пацифист. А вы?

Кто вообще смеет убивать живое?

Как в кошмаре, я вижу во сне Афганистан, Чечню, Таджикистан, Болгарию, Черную Африку, Дагестан, Боливию, Югославию, давно ли мы все вместе наяву хоронили наших коллег-журналистов и злодейски убитую Галину Старовойтову неповторимую, умную и самую яркую женщину-борца, совесть демократии; где будет поставлена точка? Откуда возьмутся человеки, способные быть людьми?

Снимите опереточные перья с ваших шляп, господа-убийцы: ваши руки в крови, а души в грехе.

Век. 1999, 21 мая


( Памфлет) | Вторая древнейшая. Беседы о журналистике | Мешающие детали