home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Генеральный штурм, как и говорил Кульчицкий, начался рано поутру.

После нескольких залпов из трехсот пушек, бивших по стенам и бастионам, лавина янычар пошла на приступ.

Ян Кульчек с Якобом Шмидтом выскочили из погреба, где прятались от артиллерийского обстрела, и заняли своё место на Швехатских воротах. У каждого по мушкету, через одно плечо — кожаная сумочка с оловянными пулями, через другое — пороховница на ремешке. На левом боку — шпаги, пролежавшие на складах, должно быть, со времён крестоносцев, ибо они изрядно поржавели.

Солнце только что взошло и слепило глаза. Кульчек прикрыл глаза ладонью — посмотрел вниз, на залитый солнцем вражеский лагерь.

Какое это было жуткое и вместе с тем величественное зрелище!

Тысячи воинов в широких цветных шароварах, с разноцветными флажками под звуки тулумбасов и труб выскакивали из шанцев[73] и, неся штурмовые лестницы, бежали к городу.

За каждой лестницей торопился юз-баша, десятник, назначенный со своими людьми брать приступом стены.

Как только передние ряды приблизились на расстояние полёта картечи, с валов ударили пушки. Крики боли и неистовой ярости донеслись в ответ. Десятки янычар, не добежав до рва, упали на землю и корчились в предсмертных муках.

Пока артиллеристы перезаряжали пушки, выстрелили из мушкетов солдаты и ополченцы. Упали ещё несколько десятков нападающих. Но остальные добежали до рва, попрыгали в него, взобрались по эскарпу вверх и приставили к стенам штурмовые лестницы. Янычары полезли по ним, как муравьи. Все вокруг сотрясалось от громового крика «алла, алла!».

С этой минуты для подмастерьев-пивоваров время остановилось. Им казалось, что они погрузились в кошмарный сон, которому не будет конца. Сначала стреляли в нападающих. Ян заряжал и передавал мушкет худощавому, белесому и нежному, как девушка, Якобу. Тот, вопреки своей внешности, имел мужественное сердце и твёрдую руку. Ни один его выстрел не прогремел напрасно. Он почти не целился: янычары, взбиравшиеся по лестнице, сами подставляли свои головы и груди — назад им, живым, ходу не было. Сражённые с дикими криками падали вниз.

Якоб раскраснелся. Глаза его блестели. На лбу выступили крупные капли пота. После особенно удачного выстрела он восклицал:

— Гох! Гох! Славно! А что — угостил я вас, дьяволов? Туда вам и дорога, кровавые собаки! Убирайтесь ко всем чертям, паршивые свиньи!

Мушкеты не могли уже сдерживать натиск атакующих, янычары влезали на стены, и друзья схватились за шпаги. Раньше им не приходилось действовать этим оружием, и было страшно ощущать, как упругое тонкое железо легко входит в тело врага. Но в разгар боя не до переживаний. Ибо жили и действовали они как в чаду… Вместе со всеми кричали, вместе кидались на врагов врукопашную и радовались, когда очередной янычар, не успев взобраться на стену, летел вниз, сражённый ловким ударом…

Бой бушевал повсюду, от Швехатских ворот на востоке до Шотландских на западе. Генерал Штаремберг скакал на коне из одного конца города в другой, поднимался на стены, подбадривал защитников.

— Крепче держитесь, друзья! Отступать некуда — разве что в могилу или в турецкую неволю… Бей врага! Не жалей пороха — в погребах его хватит! Коли, руби проклятых!.. Засыпай им глаза песком!.. Лей на головы кипяток и смолу!..

Он был немолод, но ловок и безгранично смел. Появлялся в самой гуще сражения, где тяжелее всего. И его громовой голос перекрывал шум боя и вселял в бойцов новые силы.

— Держитесь, друзья! Крепко держитесь!

Убедившись, что держатся, мчался дальше…

В полдень, когда напряжение битвы достигло наивысшего предела, Штаремберг поднялся на башню собора святого Стефана. Она, стройная, высокая, словно шпага устремилась в небо.

Здесь уже сидел со зрительной трубой Колонич. Штаремберг взял у него трубу — поднёс к глазу.

Все стало видно как на ладони: и тёмные колонны янычар, которые подходили на смену поредевшим и уставшим бюлюкам, и красный шатёр Кара-Мустафы, и группа всадников перед ним, и огонь, вылетающий из крепостных пушек, и суета на стенах… Турецкая артиллерия молчала, хотя могла закидать бомбами почти весь город. Теперь это не удивляло генерала, предупреждённого Кульчицким о причине странного поведения противника.

Кульчицкий! Вот к кому чувствовал сейчас отеческую любовь и сердечную благодарность старый генерал. «Друг мой! Сама судьба послала тебя нам на помощь! — думал он, переводя трубу с одной части города на другую. — Дважды за последние десять дней ты предупреждаешь венцев о вражеских наступлениях! Если ещё сообщишь Карлу Лотарингскому о нашем положении, твоему благородному подвигу не будет цены!»

Вдруг рука генерала со зрительной трубой вздрогнула: что там за возня на валу, у Швехатских ворот? Неужели янычарам удалось захватить этот участок стены?

— Пан Колонич, посмотри-ка, пожалуйста, ты! Что-то там неладно!

Колонич взял трубу.

— Все хорошо, мой генерал! Оснований для беспокойства нет. Продержимся час-другой — и турки сыграют отбой. Разрази меня бог! Я чувствую, Кара-Мустафа будет полностью посрамлён…

Но тут он умолк, присмотрелся внимательнее, потом выругался:

— Гром и молния! Действительно, у Швехатских ворот творится что-то странное. Кажется, там идёт резня. Пошли!

Они быстро спустились вниз. Пока Колоничу подводили коня, Штаремберг вскочил в седло ил сопровождении эскорта адъютантов помчался к восточной части города.

Навстречу на забрызганных кровью подводах везли раненых. Бледные лица, искажённые болью, окровавленные повязки, широко открытые глаза, запёкшиеся губы… Кто стонал, кто просил пить… Некоторые лежали молча, крепко стиснув зубы.

Генерал окидывал их взглядом, но не останавливался — мчался во весь опор дальше. Главное сейчас — отбить врага. Не пустить в город. Сбросить со стен.

На валу и на площади возле Швехатских ворот шёл жестокий бой. Бились на саблях, резали ятаганами, кололи шпагами, разбивали головы боздуганами и боевыми топорами…

Штаремберг спрыгнул с коня, выдернул шпагу — ринулся в самое пекло боя.

— Вперёд, братцы! Вперёд!

Адъютанты обогнали его, закрыли от пуль и сабель.

Появление генерала и двух десятков его адъютантов и телохранителей влило новые силы, вселило уверенность в сердца изнемогающих защитников.

— Генерал с нами! Генерал с нами! — раздались голоса. — Наддай, братцы! Перебьём бешеных псов!

Шёлковый шнурок

Янычарам, которые прорвались на площадь, и так было нелегко, а теперь на валу их отрезали от своих свежие воины, приведённые Штарембергом. Поэтому дрались они с яростью обречённых — отступать им было некуда.

Ян Кульчек и Якоб Шмидт держались друг друга. Они забыли обо всем, кроме одного — бить врага! Одежда их была насквозь пропитана потом, залита своей и чужой кровью…

Смертельный вихрь уже полдня кружил их в неистовом танце, которому, казалось, не будет конца.

Увидев генерала, кинувшегося в бой со шпагой в руке, Ян и Якоб ещё сильнее насели на противника и потеснили его к стене.

Янычары яростно оборонялись. Их осталось около двадцати, но по всему было видно, что это опытные воины, их сабли снесли головы многим защитникам Вены.

Не миновал этой ужасной участи Якоб Шмидт.

Увлечённый рукопашным боем, он не заметил, как со стороны налетел на него ещё один янычар, и вражеская сабля со всего размаха опустилась на его темя.

— Ох! — вскрикнул он глухо и повалился наземь.

Ян Кульчек ничем не мог помочь другу: тот уже не дышал. Лежал навзничь, худой, белолицый, с мёртвыми невидящими глазами.

Когда пал последний янычар из прорвавшихся в город, чех склонился над другом и пальцами закрыл его веки. Долго и горестно глядел на лицо Якоба, а у самого из глаз катились слезы.

В это время ему на плечо легла чья-то рука. Он поднял голову — рядом с ним стоял генерал.

— Молодец, паренёк! Я видел, как ты дрался… Но впредь я запрещаю тебе рисковать жизнью! Ты мне нужен для другого дела. Понял?

— Понял, господин генерал.

Кульчек выпрямился, вложил шпагу в ножны. Вытер разорванным рукавом закопчённое, забрызганное кровью лицо и только теперь почувствовал, как у него пересохло во рту и как дрожат от длительного напряжения руки.


предыдущая глава | Шёлковый шнурок | cледующая глава