home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9. Крылатый Меркурий

Они остановились перед сторожкой из серого камня, ставшего коричневым под жарким солнцем этого уголка Англии. На стенах с подпорками не было никакого орнамента, а крепкая дверь могла выдержать удар тарана. Робин в детстве считал, что невзрачность сторожки обусловлена намерением удивить красотой самого дома, подобно тому, как безобразное лицо часто маскирует изысканный ум. Слева тянулась высокая стена из красного кирпича, справа находились конюшни и ферма. Робин спрыгнул с лошади, позвонил в звонок у двери и придержал уздечку лошади Синтии, пока она спускалась наземь. Дэккум открыл дверь и застыл в изумлении. Никогда еще Робин не привозил такую красивую гостью. С радостным возгласом он позвонил, чтобы вызвать конюха, и бросился вперед, забыв о хороших манерах. Конюх с багажом Робина уже прибыл и теперь появился, чтобы отвести лошадей в конюшню.

Робин и Синтия прошли во двор, и когда девушка увидала дом, она издала восторженный крик, который показался Робину сладчайшей музыкой, когда-либо им слышанной.

– Какая красота! – воскликнула Синтия, хлопая в ладоши.

Они стояли на каменном тротуаре перед невысокой стеной из серого кирпича, почти скрытой из виду красными и белыми розами, пурпурными флоксами и зарослями папоротника. Широкие лестницы по краям стены вели на усаженную цветами площадку, на которой покоился дом с фонтанами, высокими окнами, колоннами, увенчанными орлами, и прекрасными резными украшениями, превращавшими его скорее в ювелирное, чем в архитектурное изделие. Синтия продолжала восхищаться, когда на террасу вышла пожилая женщина и присела перед ней в реверансе. Робин представил ее Синтии.

– Кейт была моей няней, а теперь она моя экономка. Кейт, мисс Норрис оказывает честь моему дому, согласившись здесь пообедать, так что пускай кухарка засучит рукава и принимается за работу.

Экономка поспешила на кухню, а вернувшись, отвела Синтию наверх в лучшую спальню. Синтия была одета для верховой езды, как мальчик: в камзол, короткие штаны и длинные коричневые сапоги, плотно прилегающие к ноге и поднимающиеся до бедра. Кейт помогла ей почистить одежду и продолжала суетиться над ней, пока она умывалась.

– В доме все чисто, мисс, – сообщила она, – мебель так отполирована, что можете смотреться в нее, как в зеркало, а на полах постланы бедфордширские[61] ковры.

– Это прекрасно, Кейт, – одобрила Синтия.

– Только, увы, здесь пусто, мисс, и это все портит. А можно я покажу вам дом?

– Вы не могли бы мне показать ничего более интересного! – с охотой согласилась Синтия.

Девушка заглянула в каждый уголок дома, где жил Робин, и где предстояло жить ей, – она едва могла поверить в такое чудо. В продолговатой гостиной одно окно выходило на двор и сторожку, а другое – в розарий, за которым виднелась круглая каменная голубятня с соломенной крышей; белые голуби с важным видом расхаживали по дорожкам.

– Огороды находятся сзади, мисс, – сказала Кейт. – О, мы идем в ногу со временем. Вы нигде не увидите и не почувствуете запах лука или капусты, хотя они совсем радом с вами.

Она провела Синтию в маленькую комнату пятью ступенями ниже, откуда открывался вид на флигель.

– Там комнаты для гостей, – объяснила Кейт, отодвигая занавески. – Они есть и в сторожке. Конечно, Эбботс-Гэп – маленький дом, – добавила она, правда, выражение ее давало понять, что ни один помещичий дом в графстве с ним не сравнится.

– Что вы, это просто дворец! – воскликнула Синтия. Они посмотрели друг на друга, и между ними сразу же возникло взаимопонимание.

– Но, увы, он пустой, – повторила Кейт несколько иным тоном. Синтия улыбнулась и густо покраснела.

– А мистер Робин? – спросила она заговорщическим шепотом.

– Он спит в комнате на другой стороне дома, окна которой выходят на море, – ответила Кейт, и лицо ее внезапно стало старым и утомленным. – А ему бы следовало спать здесь, глядя на честную землю. Море зовет людей к гибели – когда они во сне слышат его шум, то и днем не в состоянии слышать ничего другого.

Синтия спускалась вниз с холодом в сердце. Ступени отзывались под ее сапогами глухим звуком. Дом казался больным из-за его пустоты.

Робин поджидал ее в маленькой квадратной застекленной веранде с сине-золотым гербом Обри на верхнем стекле большого окна. Он сразу же подбежал к ней.

– Я слышал, как ты ходишь по комнатам.

– Мне понравился дом.

– Я так и знал! – удовлетворенно воскликнул Робин. – Хотя все же побаивался – а вдруг он тебе придется не по вкусу? Ну, пойдем обедать!

Окна столовой выходили на широкую и гладкую, как бархат, лужайку для игры в шары, ограниченную с одной стороны кирпичной стеной, а с другой – высокой и плотной живой изгородью. Кухарка изжарила жирную курицу и подала ее с салатом и зеленым горошком. Они запили ее кларетом, а на второе съели имбирный пряник, инжир и яблоки. После обеда Робин взял Синтию за руку.

– Пойдем! – сказал он и повел ее через холл вверх по лестнице в библиотеку, где два больших окна выходили на долину, быстро текущий ручей, утесы и желтый берег залива Уорбэрроу. Несколько секунд Синтия молча глядела в окно, вспоминая слова Кейт. Затем она сказала, присев на скамеечку у подоконника:

– Расскажи мне все, Робин.

Он просто и спокойно поведал ей об отце. Перед его возлюбленной живо предстал образ Джорджа Обри. Она слышала его веселый смех, видела его, склонившегося вместе с сыном над иностранными книгами, понимала тоску, охватившую его после смерти жены и побуждавшую время от времени пускаться в странствия, чтобы избавить сына от своего общества, ставшего мрачным и тягостным. «Мы уже не в том возрасте, чтобы притворяться, Робин. Я должен ехать», – говорил он и на следующий день уезжал.

– «Наставления» Катона в переводе Эразма! Маленькая безобидная книга в багаже! Она привела его к месяцам в темнице, пыткам на дыбе, шутовскому балахону и костру на Кемадеро!

Синтия видела, как краска схлынула с лица ее возлюбленного, как помрачнели его карие глаза и сурово сжался рот, и она содрогнулась. Но в следующий момент он был рядом с ней у окна, и голос его вновь стал мягким.

– Я не мог допустить, чтобы такое зло осталось безнаказанным, дорогая, не мог продолжать спокойно жить в построенном им доме, на возделанной им земле, скакать верхом по холмам, где мы скакали вместе… Смалодушничав однажды, я стал бы малодушным во всем и был бы достойным не тебя, а какой-нибудь шлюхи из лондонского борделя!

У Синтии сжалось сердце. Сад в Хилбери, душистый воздух, шепот деревьев при свете луны, восторг признания в любви – все это рассеялось, как паутинка глупой мечты. Но девушка не стала спорить и разубеждать Робина. Положив ладонь на его руку, она потребовала, чтобы он рассказал ей о своих планах.

– Что ты намерен делать, Робин? – мягко спросила Синтия, и юноша, поцеловав ее в губы, вновь обрел прежнюю энергию.

– То, о чем я мечтал с тех пор, как Ричард Браймер рассказал мне на берегу залива Уорбэрроу о том, что он видел на площади Сан-Бернардо. Смотри!

Открыв ящик большого бюро, он вынул оттуда несколько свитков пергамента, поднес их к окну и стал один за другим разворачивать на коленях.

– «Экспедиция», построена в Пуле, «Адмирал», пятьсот тонн, высокий корпус, сто восемь футов в киле и свыше тридцати в бимсе.[62] Кулеврины[63] и полукулеврины в качестве больших орудий, и дюжина скорострельных миньонов и фальконетов[64] на корме. Полностью готов с провиантом и боеприпасами на борту. Экипаж будет состоять из двухсот пятидесяти человек, все джентльмены-авантюристы посвящены в планы, и никто не возражает.

«Морской цветок», триста пятьдесят тонн, вместе с таким же кораблем «Милость Божья» построен в Уэймуте.[65]

«Золотой реал»,[66] сто двадцать тонн, построен в Фалмуте,[67] и «Лион», мой пинас, шестьдесят две тонны, – в Фое.[68] Я строил их сам в маленьких гаванях, так что не могло просочиться никаких слухов о моих намерениях.

– А каковы твои намерения, Робин? Синтия склонилась над чертежами кораблей, но не увидела ничего, так как слезы застилали ей глаза.

– Я хочу устроить собственное аутодафе, – мрачно ответил Робин.

В этот момент он тоже не видел чертежи, лежащие у него на коленях. Перед его глазами было море и небо, красное от горящих кораблей.

– Каждый корабль отплывет с ночным отливом и направится в сторону Силли.[69] Там мы встретимся, выйдем в Атлантику и направимся на тысячу миль к западу – к Азорским островам,[70] где будем поджидать Золотой флот короля Филиппа.

– И все уже готово?

– До последнего каната. Мне помогали сэр Джон Хокинс.[71] и Дрейк[72] Оба, разумеется, тайно. Если бы Берли и Уолсингем узнали об этом, то они бы остановили меня. Я изо всех сил старался, чтобы это не достигло их ушей. Но теперь все закончено. В среду Дэккум привез мне в Хилбери письма от всех моих капитанов. В субботу я отплываю из Пула на «Экспедиции». Теперь ты знаешь, почему меня называли скрягой. Все мое состояние в этих кораблях. Но я вернусь богатым, как генуэзский банкир, а преступление будет наказано.

– Возвращайся скорей.

Голос Синтии дрогнул. Когда Робин протянул руку, чтобы взять развернутые на ее коленях чертежи кораблей, на нее упала слеза.

– Синтия!

Робин заключил ее в объятия, она прижалась к нему, но вновь не пыталась его разубедить. В то время все мужчины бредили приключениями. Это вдохновляло их, возбуждало мечты и возвышало дух. Юноши и взрослые покидали свои дома и отправлялись в Белое Море, в Индии и Катай,[73] на побережье Гвинеи и на Испанский Мэйн[74] во имя славы Божьей, чести королевы и наполнения собственных карманов. Но сколько из них не вернулось? Эта мысль наполняла сердце Синтии тревогой, а ее глаза слезами. Но она не могла удержать своего возлюбленного и заставить его сгорать со стыда. Нет, Робин должен ехать! Он мечтал об этом с детства, так пусть же его мечта воплотиться в жизнь!

– Неужели ты хочешь, чтобы я остался? – воскликнул Робин. – Как Меркурий в саду, с крыльями и в сандалиях, готовый к полету, но так никогда и не исполняющий своей службы! Умоляй меня отправиться в путь, любимая! Если я изменю памяти отца, как я смогу хранить верность тебе?

Синтия кивнула и заговорила сквозь слезы.

– Ты прав. Мои слезы клевещут на меня. Ты должен ехать, даже если это разобьет мое сердце. Но возвращайся ко мне! Иначе я стану вдовой до того, как выйду замуж!

Вырвавшись из его объятий, девушка встала и устремила взгляд на долину и море, пытаясь представить, что все уже кончено, и Робин возвращается домой на потрепанном корабле, доверху нагруженном золотом Филиппа, но вместо этого она видела юношу, бледного и прекрасного, как бог, погружающегося в зеленые глубины Атлантики. Робин встал и подошел к ней. Скорбь на лице возлюбленной превращала в ничто его гордость достигнутым.

– Ты уезжаешь надолго, Робин? – шепотом спросила она.

– На год. Через год я примчусь к тебе в Уинтерборн-Хайд с сердцем на золотом блюде и буду провозглашать твое имя так, что его услышат на небесах.

Он старался, чтобы его голос звучал как можно веселее, и Синтия попыталась рассмеяться. Но это было явное притворство, и оба внезапно умолкли.

– Мне следовало бы подождать, – с горечью заговорил Робин, – и держать свой глупый язык за зубами, пока я не вернусь!

– Нет, дорогой, – покачала головой Синтия. – Благодарю тебя, что ты этого не сделал. Сегодняшний день – наш, так пусть же он явится продолжением вчерашнего вечера в саду Хилбери.

И снова Робину представился бронзовый Меркурий, стоящий у пруда в крылатых сандалиях на ногах, с плащом, развевающимся над головой, готовый к полету, который так и не состоится.

– Никогда, – продолжала девушка, – даже, когда мужество покинет тебя, если это случится, не говори себе: «Мне не следовало ничего ей рассказывать». Если бы ты так поступил, это было бы изменой.

Синтия прошлась по комнате, притрагиваясь к астролябии,[75] квадранту,[76] другим инструментам, словно они были частью Робина, и она хотела присоединить к ним частицу самой себя.

– Я хочу, чтобы ты дал мне что-нибудь, принадлежащее тебе, Робин, – попросила девушка. – Что-нибудь маленькое, помещающееся на ладони, чтобы я могла держать его в руке и призывать тебя.

Робин вынул из кошелька золотой соверен,[77] взял со стола ножницы и разрезал монету пополам. Поцеловав одну половину, он вручил ее Синтии, а другую положил назад в кошелек. Затем он повернулся к скамеечке для молитв, которая стояла у него в кабинете в Итоне. Над ней на двух гвоздях висело распятие из слоновой кости, по краям его подставки горели свечи.

– Оно принадлежало моему отцу, – сказал юноша.

Он снял распятие со стены и, опустившись перед девушкой на колени, передал его ей.

– В жизни и смерти я твой.

Взяв крест, Синтия прижала его к сердцу, гладя свободной рукой волосы коленопреклоненного юноши.

– Да пребудет с нами Бог, любовь моя, – сказала она.

Робин едва успел подняться на ноги, как большой колокол сторожки громко зазвонил. На лице юноши отразилось беспокойство. Редкие визитеры спускались с холма к молодому отшельнику в Эбботс-Гэп, а этот явно спешил. Теперь, когда его маленькому флоту, в который он вложил все свое состояние, осталось только дождаться ночного прилива, чтобы выйти в море, он в каждой неожиданности видел угрозу своим планам.

– Подожди здесь, Синтия! Я посмотрю, кто это.

Робин быстро вышел из комнаты, оставив Синтию с распятием в руке, пытавшуюся подавить надежду, вспыхнувшую в ее сердце, ибо она считала ее изменой.


Глава 8. Лучший план | Пламя над Англией | Глава 10. Знак виселицы